Настоящие дни

      Аудитория гудела. В ожидании куратора новоявленные студенты активно переговаривались: многие знали друг друга еще со школы. Многие, но не Ренджи: из его одноклассников в Киотский университет поступила только Рукия (что и определило выбор Абарая). Но младшая Кучики сейчас в другом крыле, обменивается новостями с четверокурсниками с юридического. И он тоже мог быть с ними, слушать летние истории и беззаботно хохотать.       Сегодня Ренджи опять чувствовал неуверенность, находясь в актовом зале университета. По идее, так не должно было быть, в конце концов, ничего особого не произошло. Ну перевелся, решив начать с нуля, — не такая уж выдающаяся история.       На церемонии он вертел головой, разглядывал других студентов, тщетно ища Рукию глазами, и думал, что будет странно называть подругу детства "семпаем". В прежней группе его решение поняли, но не приняли. Теперь (на каком-то кастовом уровне, не всегда осознаваемом) бывшие одногруппники воспринимали Ренджи как случайно затесавшегося чужака. Это задевало. Юристы могут грызться в суде сколько угодно, но они больше других напоминают гильдию из фэнтезийных романов. Юристы и врачи.       Не принимая участия во всеобщем галдеже, Абарай забрался на самый верх «амфитеатра» и уставился в столешницу. Весенний ремонт убрал все следы творчества студентов, запах полироли до сих пор не выветрился окончательно. Ренджи провел рукой по гладкой поверхности, тщетно ища следы былого «ландшафта». Сто третья аудитория не была его любимицей — чересчур солнечная, однако входила в первую десятку. Неплохое место для начала новой жизни.       Рядом приземлился брюнет с татуировкой «69» на щеке. Совершенно не смущаясь, он спокойно оглядел сокурсника. И, видимо довольный увиденным, приветливо кивнул.       Абарай радостно оскалился:       — Я уж думал, что буду один нормальный, в окружении ботанов,— Ренджи ощущал себя неуютно среди малолеток в выглаженных костюмах.       Честное слово, на юрфаке он чувствовал себя посвободней. Сынки богатых родителей его не пугали. Сталкивался он с такими. Не то чтобы на хую вертел (Ренджи был гетеросексуален), хотя... В переносном смысле, именно этим и занимался. Золотые детки делились на две категории: сбежавшие из дома с крупной суммой наличности и фанаты запретных развлечений. И те, и другие для Абарая и его банды служили хорошим источником дохода.       Беглецов Ренджи недолюбливал. Классовая ненависть радостно потирала лапки первые два раза. После чужая беспомощность вызывала исключительно головную боль: пытаясь доказать свою крутость, детки иногда выкидывали такие финты, что даже старожилы улиц переглядывались (а уж они, казалось, видели все). А разгребать кому? Ребятам Абарая.       Если не дай Бог, с мажором что-то случится, шмонать будут всех. А уж потерявшие товар, погоревшие на нелегальных сделках и севшие за решетку найдут, как выразить свою благодарность виновникам торжества. Впрочем, с уходящими в отрыв проблем тоже хватало. Хорошо, если только каждый второй был неадекватен. Социопаты, садисты всех мастей, педофилы — и все, как один, уверенные в своей безнаказанности. Когда любой твой знакомый может выйти на улицу и безвозвратно исчезнуть, привыкаешь всматриваться в людей, сколько бы денег они не предлагали. Рукия, хоть и шипела дикой кошкой, никогда не ходила одна. И, Ренджи был уверен, ненавидела свой страх. Как и он — свой.       В любом случае, на факультете они прижились довольно быстро, даже пользовались определенной популярностью: «Ах, дети улиц — это так интересно!», «Слушай, Абарай, мы тут хотим устроить мальчишник, ну там: выпивка, девочки — сам понимаешь. Не подскажешь, к кому обратиться?», «В кино вышел новый "Форсаж". Ренджи, а ты угонял когда-нибудь машины?», «Дерек твой — слабак, а вот Ренджи! Ты видела его шрамы? Такой в обиду не даст!». Младшая Кучики, которая не только видела шрамы, но и штопала всю компанию, только многозначительно хмыкала.       Новые же сокурсники были типичными умниками: занудными, прилизанными и озабоченными. Ренджи был уверен: при виде Мацумото Рангику, у большинства пойдет носом кровь. Поэтому, завидев еще одного фрика, он готов был изобразить крик воинственных апачей. Как же, адекватный человек с такой же любовью к самовыражению и не дышащий ему в пупок!       — Абарай Ренджи.       — Хисаги Шухей. Рад знакомству, — брюнет, кажется, хотел добавить что-то еще, но отвлекся на новоприбывших.       Прямо перед ними, то и дело задевая сидения рюкзаками, пробирались в глубь ряда два примечательных типа: один цветом волос напоминал спелый апельсин, второй выглядел бы вполне прилично, не будь он гайдзином*.       — Эй, колоритная парочка! Садитесь с нами, четыре человека — это уже целый неформальный клуб!       Нижнюю половину лица рыжего закрывал шарф, а длинная челка не давала рассмотреть лоб и брови, но прищура глаз для демонстрации недовольства Апельсинчику вполне хватило:       — Это мой естественный цвет волос. И раса не может быть вызовом обществу, — слово «придурок» так и не прозвучало, но явно подразумевалось.       Честно говоря, Ренджи захотелось ему двинуть, невзирая на то, что говоривший был ниже и тоньше. В Японии вообще было сложно найти кого-то комплекции Абарая, так что же, не драться теперь?!       Но Шухей не дал продолжить ссору. Ренджи смотрел как парень разгуливает ситуацию и был готов признать, что у него талант. В отличие от Кучики-сама, напоминавшего промышленный морозильник, спокойствие Хисаги не являлось отстраненным или флегматичным, оно просто было. Всего пара общих фраз, и вот рыжий скинул рюкзак и уселся на стол. Второй, даже не повернувшись на голос, прошел дальше к окну. Впрочем, оставшись в зоне слышимости.       Пока брюнет знакомился, Ренджи рассматривал заинтересовавших его субъектов.       Голубоглазый блондин и впрямь выглядел обычно. Аккуратный: чистая рубашка (хорошо хоть навыпуск), джинсы со стрелками (ну, кто в этом столетии гладит джинсы?!), удивительно, что галстука не напялил. В образ примерного мальчика не вписывались разве что волосы, спускавшиеся до плеч. Очевидно, когда-то это была асимметричная дизайнерская стрижка, но теперь она отросла и выглядела довольно странно. Привычка глядеть, наклонив голову, у пацана возникла явно из-за дурацкой челки. В общем, столкнись они на улице, новоявленный однокурсник вряд ли бы привлек внимания Абарая.       А вот второй — совсем иное дело. Ярко-рыжие волосы (все еще не верилось, что они от природы такие), свободные джинсы с уймой карманов, черно-белая толстовка с надписью «ZERO» на груди, на ногах что-то от «Doc Martens». И черно-белая арафатка с детским принтом для маскировки непонятно чего. Может, у парня обезображено лицо? Первым делом на ум пришел зашитый рот, как на иллюстрациях к скандинавским мифам. Поэтому Ренджи вздрогнул, когда Апельсинчик подал голос; через ткань он звучит глухо, но вполне разборчиво:       — Я — Куросаки Ичиго.       Ренджи честно пытался сдерживаться, но не вышло, и подлый смешок вырвался наружу. Ягодка-кун, надо же! Абарай где-то читал, что апельсин вполне может считаться ягодой, так что с прозвищем он угадал.       — Какие-то проблемы, ананас генномодифицированный? — у рыжего были ровные интонации, но по глазам было понятно, что он зол. Похоже, Ренджи не первый, кому пришел в голову этот каламбур.       Куросаки явно нарывался. Абарай привстал. Ему хотелось сгрести Апельсинчика за этот самый дурацкий шарф, украшенный скелетами динозавров, и хорошенько встряхнуть. Но Хисаги снова вмешался:       — Утихните, ковбои! — голос у однокурсника был командным. — Бить друг другу морды в честь крепкой мужской дружбы будете потом. Мы, вообще-то, ждем прихода куратора. Или хотите попасться на драке в первый же день?       Ренджи не могу не признать его правоту, но сдаваться первым не хотелось. Ягодка-кун застыл напротив, женою Лота, и тоже не спешил отступать.       — Ковбои? Серьезно? — рыжий натурально заржал.       — Захотелось, — наконец буркнул Шухей, впрочем, ничуть не смутившись. — Я, если честно, хотел на филологический или журфак, но родители были против. Вот и решил вспомнить свое увлечение гонками, в конце концов, говорят: с той тачкой, которую сам строишь, какая-то связь, особое отношение**, — Хисаги развел руками. — Впрочем, думаю, меня возьмут в университетскую газету.       — Я вообще ушел после третьего курса юридического и решил начать сначала, — влез Абарай. Ему ужасно хотелось поделиться этим фактом. Он немного опасался, что его тут же объявят сумасшедшим: до степени бакалавра оставался жалкий год, но особой реакции не последовало. Возможно, одногруппники банально стеснялись песочить нового знакомого. Вот знай они друг друга подольше... Он был даже немного расстроен, что не пришлось отставить свое мнение.       Все посмотрели на Куросаки.       — В мед, но не сложилось.       — Чего так?       — Ну, как показала практика, возиться с машинами у меня получается лучше, чем спасать чужие жизни, — рыжий сказал это равнодушно, но, с тем же успехом, он мог признаться, что убил кого-то.       — Эм, понятно, — Ренджи моментально ощутил неловкость, и, судя по повисшем молчанию, не он один.       Такое обычно чувствуешь, когда узнаешь о смерти незнакомого тебе человека. Все эти «сожалею», «мне так жаль» или «это ужасно» звучат насквозь фальшиво. На самом деле, ты не хотел этого знать, но совесть не позволяет испытывать раздражение за испорченное настроение. В результате, возникает неуютная атмосфера: никто вроде не виноват, но всем хреново. Бывают, конечно, люди, умеющие говорить на подобные темы, но Абарай никогда к ним не относился. Так что он просто сглотнул вязкую слюну и уже планировал сказать что-нибудь ободряющее, но был спасен преподавателем.       Темноволосая женщина в брючном костюме проследовала до кафедры и обернулась к аудитории:       — Добрый день. Меня зовут Унагия Икуми, вы можете звать меня Унагия-сенсей. Я - заведующая кафедрой технологии машиностроения и куратор вашей группы. * так японцы называют иностранцев. ** цитата из "Форсажа"