Тропами памяти

Еще сквозь тяжелую, не желающую отпускать его тьму, он чувствовал боль. Она все приближалась, нарастая, пока не ударила, вырывая его из забытья в реальность и накрывая с головой. Он тихо мучительно застонал. Тело ощущалось как-то странно, будто оно было чужим: хрупким и непривычным. И оно болело. Кости, связки, мышцы, нервы — все выкручивала и дергала боль. Накатывающие волны тошноты едва не выворачивали его наизнанку, и он постоянно сглатывал, пытаясь сдержаться, не уверенный, что переживет эти спазмы. Но сильнее всего болела голова. Пульсирующая в ней боль время от времени вспыхивала ярко-белым светом, обжигающим нейроны и почти сталкивающим его обратно в темноту. С силой стискивая зубы, он терпеливо пережидал эти приступы. Но это медленно сводило с ума. В попытке хоть как-то собраться, он начал считать свои вдохи, но путался и сбивался — не способный нормально сосредоточиться. Постепенно сквозь боль начал просачиваться холод, становясь все более заметным, пока он не понял, что его замерзшее тело непрерывно трясется в крупном ознобе. Стучащие зубы уже не раз задевали язык и внутренние стороны губ, и чувствуя во рту солоноватую теплую жидкость, он радовался хотя бы этому теплу, говорящему о том, что его тело еще не промерзло насквозь. Несколько раз он пытался осмотреться, чтобы хотя бы понять, где находится, но перед открытыми глазами плыли те же темные круги, что и перед закрытыми. И сквозь них не было никакой возможности хоть что-нибудь рассмотреть. Он не знал, сколько времени прошло, долгие минуты или часы, прежде чем боль начала понемногу отступать, но только дойдя в своем счете до второй сотни, и чувствуя просачивающийся сквозь веки свет, он на пробу шевельнулся и осторожно приоткрыл глаза. Но тут же, с коротким стоном, зажмурился. От резанувшего по сетчатке ярко-белого света в голове снова вспыхнула сверхновая, и его замутило. Дождавшись, когда неприятные ощущения станут терпимыми, он попробовал еще раз открыть глаза... и часто заморгал, привыкая к свету. Вокруг был один слепяще-белый снег. Ничего удивительного, что ему холодно. Это лежа-то на снегу. Осторожно приподнявшись, он сел и привалился спиной к оказавшемуся рядом ледяному камню. Отдышавшись после этих нехитрых действий, он осмотрелся. Снег. Один только снег и уходящие вверх отвесные скалы. Похоже, это был какой-то провал в горах. Он поднял голову. Высоко вверху висело серое и тусклое, от непрерывно сыпавшегося снега, небо. Глядя в него, он глубоко вдыхал морозный воздух, чуть ли не физически ощущая, как медленно проясняется в голове, и вязкий туман, смешавший мысли и воспоминания в отвратительный кисель, все больше рассеивается, с каждым его хриплым, сквозь сцепленные зубы, вдохом. Подняв руку, он осторожно ощупал голову, ища рану. И удивился, когда не нашел ее. Наконец-то из памяти вынырнуло нужное имя, и Сефирот медленно поднялся на ноги. Он не знал, где находится и как сюда попал. И почему при нем нет его меча — Масамунэ. Сефирот помнил библиотеку, книги, металлические ступени под ногами и свои гулкие шаги по ним, резкий запах чистого мако, жутко выломанные, трансформировавшиеся в монстров человеческие тела, и своё отчаяние, при виде этих мутаций. Еще он помнил потрясение и недоверие в глазах Зака, и белобрысого мальчишку, его друга. Кажется, они были в родном городе… Клауда? Да, точно, Клауда… Страйфа. А дальше была только боль, какая-то абсолютная, подчиняющая себе его тело и разум, ломающая их и собирающая во что-то иное; боль, от которой хотелось избавиться любым способом. И вместе с ней было чье-то прикосновение… изнутри. Вползающее в душу присутствие чего-то чужого, вызывающего ужас и отвращение… к себе. Неловко наклонившись, Сефирот сгреб в ладони снег и долго тер колючим холодом лицо, пока оно совсем не занемело. С его памятью происходило что-то странное. Он вжался спиной в неровный холодный камень и нахмурился. События наслаивались, терялись, просыпались песком сквозь пальцы. Он помнил вспышки яркого света и мгновения каких-то нереальных битв, участником которых никогда не был. От этих видений взрывались болью виски и сбивалось дыхание, а тело колотил еще более мерзкий озноб. Сефирот прикрыл глаза, насильно успокаивая разбушевавшийся организм, привычно отметая его реакции, как не стоящие внимания, беря себя под контроль. Ему это почти удалось, когда в голове опять вспыхнуло светом и болью, зато на место встал целый пласт воспоминаний. Небельхейм! Вот где он был! Видимо, этот провал был где-то в Нибельхеймских горах. И раз он понял, где находится, то теперь должен найти Зака и… пусть будет Клауда. Его замерзшие губы едва дернулись, когда он усмехнулся. Следующий час Сефирот потратил на обход дна глубокого провала, в котором непонятно как оказался. Проваливаясь временами по пояс в снег, он методично обшаривал почти круглое дно, и перед каждым шагом боялся наткнуться на занесенное снегом тело. Или сразу два. Сперва Сефирот шел вдоль скал, пошатываясь и придерживаясь за них рукой, чтобы сильный ветер, бросающий снег ему в лицо и треплющий волосы, забивающий снежные хлопья в них, не сбивал его с ног. Но с каждой минутой слабость все больше отступала, унося с собой и остатки боли. Закончив с обходом, Сефирот облегченно перевел дыхание — каким бы образом он сам ни попал сюда, Зака и Клауда рядом с ним не было. Это обнадеживало, но одновременно заставляло чувствовать тревогу. Ребят следовало найти. Это было первоочередным. Разбираться, что произошло, и как он попал в этот провал, Сефирот станет потом. Уже после того, как за шкирку притащит обоих мальчишек в безопасное место. Он поднял голову, всматриваясь в отвесные стены, цепляясь взглядом за уступы скалы. Просчитав свой путь, Сефирот покрепче ухватился за камень, и максимально аккуратно и быстро полез наверх. Там могла требоваться его помощь.