Стокгольмский синдром

Повествование Макса — Вообще, я не питерский, — болтает Дима. — Я приехал сюда после детдома. В родном городе у меня было много родственников. Но кто захочет взять на воспитание сына алкоголиков? В общем, в девять лет я попал туда. Это был ад. Ты бывал в детском доме? Я киваю. В седьмом, кажется, классе нас водили туда в рамках какой-то программы. — Что видел? — спрашивает парень, подперев щеку кулаком. — Детей, — закономерно отвечаю я, — воспитателей, кровати. — А когда я попал в детский дом, я видел боль, страх, агрессию, ярость, — произносит Дима. — Весь спектр негативных чувств. Хочешь написать книгу о боли и унижениях, детдом — лучшее место, чтобы набрать «справочный материал». Во всяком случае, тот детдом, где я рос. — Когда мне было девять, — принимаюсь вспоминать я свое детство, — я бросил игру на скрипке и записался в секцию волейбола. Мама и папа так ругались. Никогда не видел их такими злыми. Они говорили, что я еще мал. Что должен делать то, что они мне говорят. — Забавно, — усмехается мой собеседник. — Мне такое говорили дети, с которыми я стал жить. У них были свои законы. Не подчиняешься — тебя бьют. Десять агрессивных пятнадцатилетних подростков, знающих, как и куда надо бить, чтобы синяков не было. Но боль будет адской. — Это там ты научился так драться? — задаю я вопрос, ответ на который очевиден. Мне не дает покоя его сила. Он говорит, что я тощий. А сам не намного толще меня. Но он сильный. Очень сильный. Если он захочет убить меня, то ему и его пистолет не пригодится. — А где же еще? У меня и жизнь-то вся была: двор, детдом, работа. Во дворе меня никогда не обижали. Ко мне даже не подходили. Только за спиной иногда шептались: «Ой, посмотри, это Дима из пятой квартиры. Смотри, опять синяки. Наверное, его папаша-алкаш опять избил». Лучше было, когда отец бил раз в неделю по лицу, чем когда меня ежедневно избивали в туалете. Ногами, руками. Один раз пытались задушить ночью. — За что? — поднимаю глаза на парня. — За то, что у меня была семья, — говорит он, а в карих глазах плещется такая дикая боль, что мне становится страшно. — Пусть пили, пусть били, но были. А у них не было никого и никогда. Они не видели своих родителей. Их всех оставили в роддоме либо отдали в дом малютки сразу после. Те дети были согласны жить с кем угодно, лишь бы не друг с другом. Каждый из них знал, что если завтра что-то поменяется, остальные девять без раздумий набросятся на него. Они были вместе, но души их были далеки друг от друга. А я тогда, обливаясь слезами, валяясь на холодном полу в туалете, только и мог благодарить Бога за то, что у меня были родители. За то, что я не стал таким, как они. — У меня родители были всегда, — произношу я и понимаю, что мы удивительно не похожи. — Иногда их даже было слишком много. И мне в голову никогда не приходило благодарить за это Бога. Мне всегда казалось, что это естественно. Естественно, когда у ребенка есть семья. И никого за это благодарить не нужно. Мне казалось так всегда. И в девять лет, и год назад, и вчера. А сегодня… Твои слова заставили меня взглянуть на вещи по-другому. — Это ведь хорошо. Когда кто-то меняет твои представления о чем-то. Мы лежим на полу. Больше ведь не на чем. На стенах и на потолке лежать неудобно. Есть еще лампочка, но она ведь маленькая. Да и к тому же на потолке. Мы лежим на полу. Напротив друг друга. Его правая рука спокойно лежит на полу. Левая — сжата в кулак и подмята под щеку. Лицо, как и всегда, скрыто под черной лыжной маской. Две круглые прорези открывают то, чего для разговора более чем достаточно. Его глаза. Большие, красивые карие глаза. Глаза измученного ребенка. Возможно, отчаявшегося человека. Но никак не преступника. Сейчас мне кажется, что при том, что родителей моих почти никогда не было рядом. Притом, что они ругались и кричали на меня, когда появлялись. Они научили меня смотреть на людей, не принимая в расчет их социальный статус. Папа раньше говорил мне, что это очень важно. Говорил, что когда я стану большим и сильным и буду руководить его компанией, мне будет это нужно. Мне это пригодится. Пригодилось. Правда, я не вырос большим и сильным. Не возглавил еще папину компанию. Но пригодилось. Сейчас я видел Диму простым парнем. С проблемами. Со странностями. Но обычного человека. Я говорил, что жалость я приберегу для кого-нибудь другого. Да, жалеть Диму-преступника я не буду. Но Дима-Человек жалости достоин. Совсем немного. Небольшой кусочек жалости. Я не жадный. Просто ему больше и не нужно. Он оттого и стал в моих глаза Человеком, что сильный. Оттого, что жалость моя ему не нужна. — О чем задумался? — выводит меня из размышлений его голос. — О тебе, — честно отвечаю я. — И что же ты обо мне думаешь? — спрашивает Дима с любопытством. — Что я окончательно свихнувшийся псих? Что ты меня ненавидишь? — Ты не псих, — говорю я. — И на том спасибо, — кивает он. — Ты веришь в судьбу? Качаю головой. Но он-то верит. Я знаю. Он уже говорил об этом. — А я верю, — продолжает он. — Потому что если бы судьбы не было, человек бы мог сам управлять своей жизнью. Ты сейчас скажешь, что он и так управляет ею. Хочешь стать актером — иди и становись. Вроде не сложно. Идешь подавать документы в театральное. Переходишь дорогу. На зеленый, по переходу. А тебя сбивает машина. Это ты сам так захотел? Или это захотел тот, кто тебя сбил? Да нужен ты ему. Он в роддом спешил. У него дочь родилась. Ты умер, его посадили, девочка осталась без отца. Кто из вас этого хотел? Никто. Ты хотел стать актером. Он хотел увидеть ребенка. Почему тогда так вышло? Значит, есть кто-то, кто управляет жизнью людей. Есть что-то, что изменить ты не в силах. Судьба. Я слушаю. Он говорит много и быстро. Но я, как ни странно, все понимаю. И он ведь прав. Может, не во всем. Но мыслит он верно. Ему двадцать. Мне двадцать. Так почему я ни о чем таком не думал? Даже не задумывался… Ни мысли в этом направлении. — Кстати, ты замечал, что когда случилось что-то хорошее, говорят: «Мне суждено»? Или: «Судьба»? — спрашивает Дима. — А когда произошло плохое, говорят: «Не судьба». То есть судьба это непременно что-то хорошее? А плохое тогда что? Несудьба? Поэтому я не очень люблю слово «судьба». Есть слово, которое несет тот же смысл. Оно вроде бы никак не окрашено эмоционально. Но такое тоскливое. Знаешь, что за слово? — Что? — пересохшими губами спрашиваю я. — Неизбежность, — шепчет он, будто боится, что кто-то услышит. — Конечно, любимой девушке ты не скажешь: «Дорогая, я долго думал и понял: ты моя неизбежность». Но ты вслушайся в само слово. Неизбежность. То, чего не избежать. Случится, хочешь ты того или нет. Не изменить, не повлиять. — Значит, ты моя неизбежность, — произношу я. Сейчас это слово кажется мне потрясающе красивым. Поизношу, и сердце замирает. Его нельзя кричать. Это уничтожит магию этого слова. Можно только говорить вполголоса. Будто выдыхать. Почти шепотом. Едва слышно. Неизбежность… — Значит, — кивает Дима. — Ты не можешь что-то изменить. Только ждать и говорить со мной о детстве, о судьбе, о неизбежности. — Этого достаточно, — отвечаю я. И мысленно повторяю: неизбежность…