Стокгольмский синдром

Повествование Макса Мое пробуждение сложно назвать радостным, а сон — сладким. Я сплю на голом бетонном полу уже, наверное, пятый день. Мне сложно сказать точно. Из-за снотворного меня периодически вырубает. Биологические часы сбились. Шея затекла. Ноющая боль в пояснице. Но это теряется на фоне самой главной моей проблемы. Меня удерживает в плену какой-то сумасшедший. В том, что у него не все в порядке с головой, я уверен. Он что-то говорил о том, что его мать убила его отца. Наверное, тогда Дима был еще ребенком. Но мне его не жаль. Свою жалость я приберегу для кого-нибудь другого. А для Димы у меня есть только одно чувство — ненависть. — Ты как? — Уже привычный скрип несмазанной двери. Уже привычный голос. — Жить буду, — отвечаю я помимо воли. Ведь не хотел с ним говорить. Не хотел даже слова произнести. Но молчание давит на психику. Давит сильнее всего происходящего. — Дай пить, — прошу я. — Бутылка справа от тебя, — взмахом руки указывает Дима. — Дай мне пить, — громче повторяю я. Уже не просьба. Звучит как приказ. Но я не в том положении, чтобы отдавать приказания. Мой похититель это знает как никто другой. Тем не менее, нагибается за бутылкой. Отворачивает пластиковую крышку и прикладывает горлышком прямо к моим пересохшим губам. — Я сам в состоянии, — возмущаюсь я. Тянусь к бутылке. Дима ловко обхватывает левой ладонью мои руки за запястья и заводит высоко над головой. — Пей и не выпендривайся, — устало произносит похититель. Слегка наклоняет бутылку. Мне остается лишь жадно глотать ледяную воду. Отклоняю голову. Оглушительный всплеск. Чувствую, что кеды промокли. — Предупредил бы, — недовольно ворчит Дима. — Отойди, ноги сейчас промочишь. Делаю шаг в сторону. Пол от пролитой воды потемнел. — Уже промочил, — информирую я. — С чем я тебя и поздравляю, — хмуро усмехается Дима. — Твое ближайшее будущее: смерть от воспаления легких. — Ты ведь можешь дать мне носки, — посещает меня гениальная, на мой взгляд, мысль. — И отпустить, — с сарказмом подтверждает похититель. — И ананасы в шампанском могу организовать. Только подожди пять минут. Сажусь на пол. Резкое движение отзывается адской болью в пояснице. И не мечтай. Я, конечно, умру. Но не здесь, не от ерундовой простуды. Не ты меня убьешь. Я выйду отсюда и умру только через сорок лет. А может и через пятьдесят. — О чем думаешь? — прерывает мои размышления Дима. — О том, как родители будут рады увидеть меня, — вру я. — И как? — интересуется похититель. — Никак, — огрызаюсь. — У нас плохие отношения. Может, они даже не станут за меня платить. — В газетах пишут иначе, — недоверчиво замечает Дима. — Только идиоты верят тому, что пишут в газетах, — презрительно отвечаю я. — Забываешься, — напоминает он и достает пистолет. — Я вооружен. — Ты не умеешь стрелять, — пытаюсь хорохориться я, но леденящий страх сковывает сердце. Что ему стоит? Совершив одно преступление, совершить другое уже проще. — Моих навыков хватит, чтобы прострелить тебе ногу, — просто отвечает Дима. — Почему ногу? — Я не уверен, но мне кажется, что это очень больно, — размышляет вслух похититель. — То есть ты не умрешь, но знатно помучаешься. Этого будет более чем достаточно для того чтобы дать тебе понять одну простую вещь: хамить мне нельзя. Твоя жизнь в моих руках. Будешь со мной дружить — выйдешь отсюда целым и невредимым. Понимаю, что он прав. Возразить мне нечего. Да и себе дороже. Спорить с вооруженным человеком? Я не настолько смелый. Пусть его оружие и кончается одним-единственным пистолетом. Рисковать не стоит. — Выйди, — поднимаю глаза на Диму. — Зачем это? — хмурится тот. — Мне отлить нужно. Похититель послушно выходит. Снова скрип. Будто ножом проводят по стеклу. Я не нервный. Просто бесит. Раздражает. Справив нужду, подхожу к двери. Дотрагиваюсь до петель. Ржавые. Чудо, что дверь вообще открывается. Дергаю на себя. Безрезультатно. Слышу за дверью шаги. И опять ужасный звук. Еле успеваю отскочить, чтобы меня не ударили этой дверью. В дверном проеме стоит Дима. Сосредоточиваю все внимание на том, что находится за его спиной. Голые серые стены и тускло освещенная лестница наверх. — Нагляделся? — хмыкает Дима и закрывает за собой дверь. — Классная лестница, — киваю я. — Это обычный загородный дом, — неожиданно сообщает мой похититель. — Ну и зачем ты мне это рассказываешь? — Я усаживаюсь на пол, скрестив ноги. — Я уже говорил, — опускается Дима рядом со мной. — Мне скучно. — А я твое лекарство от скуки? — уточняю я. — Не совсем, — уклончиво отвечает парень. — Я похитил тебя именно из-за того, о чем прошу твоих родителей. Я похитил тебя из-за денег. Но оказалось, что с тобой интереснее, чем без тебя. Тебя, правда, не прельщает общение со мной, как я заметил. Но это не важно. Главное, что мне есть кому сказать хотя бы пару слов. Что творится в его больной голове? — Дай мне поесть, — глядя ему прямо в глаза, прошу я. Он кивает и вновь выходит. Я один. Один на один с этой пугающей тишиной. Обычный загородный дом? Он живет здесь? Почему в его подвале только одна лампочка? Без плафона… Свисает так одиноко прямо из центра потолка. И больше в комнате нет ничего. И никого. Только я и лампочка. Напоминает кадр из какого-то фильма… Из какого?.. Забыл… Он возвращается. В его руках вчерашняя тарелка с сегодняшней кашей. Ненавижу кашу. Но есть хочется сильнее. Кивком благодарю похитителя и забираю у него тарелку. Свою тарелку. Со своей кашей. — Когда я увидел тебя, то подумал, что ты очень худой, — делится со мной Дима. — Мне показалось это странным. Твои родители — обеспеченные люди, а ты такой костлявый. Это ведь прерогатива бедняков ходить с выпирающими ребрами. Видел детей, которые у метро просят милостыню? Такие тощие-тощие, и глаза на пол-лица. Ты мне тогда показался таким же. — Я не тощий, — прерываю я его монолог. — Я стройный. — Как кипарис, — смеется Дима. — У меня сразу же возникло желание тебя накормить. А ты не стал есть. И за эти четыре дня ты стал еще тоньше. Как твои родители допустили такое? Ты всегда таким был? Тощие парни, правда, лучше чем тощие девчонки. Значит, четыре дня… Не так уж много, если подумать. Он еще что-то говорил. О парнях, о девчонках. О том, что нужно правильно питаться. Но я его не слушал. Думал лишь о том, насколько вкусная каша. Ненавижу кашу, но именно ту полюбил…