Стокгольмский синдром

Повествование Макса Порой все совсем не так, как можно сначала подумать. Мой похититель… Нет, не так. Дима. Дима оказался не банальным психом, а Человеком. Настоящим. Живущим и рискующим. Мыслящим. Несчастным. Страдающим, но не сломленным. Сильным. Именно таким, каким меня хотел сделать отец. Дима говорил, что мне досталось все. В отличие от него. Да, мои родители всегда хорошо зарабатывали и никогда не пили. Они любили меня. Я любил их. Но не это ведь важно. К двадцати годам каждый влюблялся. А я — ни разу. Сын богатеньких родителей, я частенько тусовался в клубах. Деньги были. Не мои, к тому же. Без малейших угрызений совести я тратил их. На девчонок в коротких юбках. На дорогие коктейли для этих девчонок. На отели. Все без любви. Без чувств. Зачем я это делал? В моем кругу общения так было заведено. Пойти против системы я боялся. Потерял бы уважение «друзей». В кругу общения Димы тоже были свои правила. Но он не побоялся. Он делал то, что хотел делать. То, что считал правильным. Его избивали. Пытались уничтожить как физически, так и морально. А он не стал им подчиняться. Не смирился. Три года он жил с теми подростками под одной крышей. Бок о бок три года. Три года с ними, но ведь могли быть и другие. Я бы не смог. Я бы сдался. Подчинился. А он не такой. Я вчера это отчетливо понял. Он не такой как я. Не такой как те, с кем я раньше общался. Он другой. Особенный. Дверь опять скрипит. Но этот скрип мне не противен. Потому что за ним всегда следует голос моего похитителя. Который как-то в одночасье стал мне ближе всех. — Я говорил с твоими родителями, — сообщает Дима с порога и привычно закрывает за собой дверь. — Им осталось собрать триста тысяч. Я сказал, что завтра позвоню снова. — И когда ты меня отпустишь? — Мы условились, что крайний срок — воскресенье, — отвечает парень. — Может быть они соберут всю сумму даже раньше. — А если нет, то что? — тихо спрашиваю я. — Ничего, — пожимает он плечами. — Не волнуйся, они соберут все в срок. В выходные ты уже будешь дома отсыпаться в своей постели. И давать против меня показания. — А ты что будешь делать? — напрягаюсь я. — Надеюсь, осуществлять свои планы, — усмехается Дима. — В самом худшем случае я тоже буду давать показания. — Ты думаешь, тебя поймают? — скептически осведомляюсь я. — Об этом я предпочитаю не думать, — засмеялся похититель. — Если бы у твоего отца не было связей, вероятность того, что буду пойманным, была бы значительно меньше. Но у него есть то, из-за чего все и началось. У него есть деньги. — От них всегда одни проблемы, — бормочу я. — Ты действительно так думаешь? Неуверенно поднимаю глаза на парня и сталкиваюсь с любопытным взглядом карих глаз. — Если бы у папы не было денег, меня бы не похитили, — осторожно отвечаю я. — Если бы у папы не было денег, многого бы не произошло, — замечает Дима. — И плохого, и хорошего. Счастье, оно ведь не в деньгах. Даже если у тебя будут все богатства мира, все сокровища вселенной, совсем необязательно, что ты будешь счастлив. Но если ты беден, как церковная мышь, то счастлив не будешь точно. О каком счастье может идти речь, если ты думаешь о том, как бы дожить до следующего месяца? — Из личного опыта? — спрашиваю я едва слышно. — Он у меня слишком богатый, — горько отвечает Дима. Господи, за что? За что ты его так ненавидишь? Что он такого сделал, что ты заставляешь его страдать? Зачем тебе было это нужно? Почему гнилые насквозь люди спокойно живут и не знают бед? А такие как Дима вынуждены страдать? Отчего ты так несправедлив? Или ты сидишь и играешь с нашими жизнями, как с игрушками? Тебе нравится наблюдать за страданиями людей? Зачем ты создал нас, если вся жизнь — мучение? Тебе поклоняются. Тебя ненавидят. В тебя верят и не верят. Ты есть, я знаю. Но почему ты такой жестокий? — Максим, ты плачешь? Голос тихий, осторожный. Он впервые называет меня по имени. Я смотрю в его глаза. Я не плачу… Я не плачу. Я не плачу, черт возьми! — С чего бы мне плакать? — криво улыбаюсь я. — Вот и я думаю, — согласно кивает Дима. — С чего бы тебе плакать? Разве что из жалости ко мне. — Мне тебя не жаль! — вскакиваю я. — Да, я вижу, — серьезно говорит парень, но глаза его задорно поблескивают. — Ты же кремень. — Да! — судорожно хватаюсь я за спасительную соломинку. — Я кремень! Дима заливисто смеется. Я замираю и не свожу с него взгляда. Почему мне хочется плакать, а он смеется? — Ты такой добрый, — сквозь смех произносит парень. — Я ведь тебя похитил, насильно удерживаю, а ты меня жалеешь. — Я тебя не жалею, — возмущаюсь я. — Я скажу, только не простреливай мне ногу… — Что такое? — враз становится серьезным Дима. — Это нечестно! — выдаю я. — По улицам ходит столько подонков, а страдаешь ты! — Во-первых, я тоже подонок, — напоминает похититель. — А во-вторых, кто тебе сказал, что я страдаю? — Я… Я подумал… — Послушай, что я скажу, — подходит ко мне Дима. — Послушай и запомни. Я видел многое. И много случалось со мной. Плохого больше, но и хорошее было. Если бы не все это, я бы не стал собой. Человек только думает, что его воспитывают родители. На самом деле его воспитывает мир. Я стал собой только благодаря тому, что было. Если бы чего-то не произошло, я был бы уже не я. Не знаю, хорошо это или плохо… Но мне жалеть не о чем. Мне было сложно порой. Но я не страдал. И не страдаю. Это моя жизнь, мой путь, предначертанный судьбой, хоть мне это слово и не нравится. Все произошло так, как должно было произойти. Я стал таким, каким должен был стать. Я никогда не думал, что мне не повезло. Я благодарил Бога за каждый миг жизни. Ведь ее и не могло быть вовсе. Почему я должен был страдать, если я жил? Руки сами собой обвивают его шею. Я крепко прижимаюсь к своему похитителю. Как же он раздражает меня своим странным взглядом на жизнь. Раздражает… Поражает…