Наш маленький, но большой мирок.

«Детство – самый счастливый период времени детей. Когда ты маленький, то думаешь, что живешь в сказке, где добро всегда побеждает зло, а сам ты – принц на белом коне, и где-то далеко тебя поджидает твоя принцесса. Все кажется удивительным, красивым, волшебным и загадочным. Великолепная сказка – автор хорошо постарался.....»

      Смотреть на мир сквозь призму алых всполохов на тонкой границе зрения и осознания было забавно: весь мир казался большим и удивительным, звуки становились четче, цвета – яснее, а чувства обострялись. Окружающие цвета изменялись на несколько тонов, становилась более приятной для глаз, острые углы сглаживались, а в местах, где не хватало резкости появлялась оная, как по взмаху волшебной палочки.       Волшебство было бы занятным, если бы не таким утомляющим.       Глаза привычно обжигало воздухом, хотя на улице была глубокая осень и этот самый воздух обязан был быть нежно охлаждающим горящее от выработанного адреналина тело. Накидка уже давно сброшена в какой-то мимо взгляда проскользнувший куст – она торопилась и ей было очень жарко. Хотелось развести руки в стороны, чтобы получить необходимую свободу от этой нескончаемой жары, но это бы помешало быстро передвигаться сквозь зеленую листву леса.       Серьезно, для середины осени тут было слишком много зелени, это даже походило на очередную насмешку старика, если бы она не знала, что он не в силах контролировать природные явления.       От собственных серьезных мыслей на губах появляется широкая улыбка, которая впрочем тут же пропадает снова заменяясь недовольной гримасой. Она была не столько зла, как недовольна. А ещё ей хотелось спать – потому что нужно было встать в пять утра для того чтобы пройтись по всему селению в поисках затерявшегося по разным делам дедушки. Вечно занятой старик гордо вышагивал по улицам, с кем-то разговаривал, куда-то спешил и скрывался за каждым поворотом: то ли заходя в одно из разбросанных по деревне высоких домишек, то ли исчезая в пространстве.       Найти его казалось невыполнимой задачей, особенно когда необходимо было побыстрее поговорить с ним, чтобы обсудить одну из самых важных тем дня – выход за пределы осточертевшего до чертиков леса.       Конечно, она могла бы банально сбежать. Делов-то сбежать с очередного урока истории или какого-то другого, не менее скучного. Её уже давно так яростно не ищут, когда понимают, что девочка сбежала – знают, что она под конец дня все равно вернется живая, пусть и не шибко целая. Пополнив коллекцию ссадин и синяков, так сказать. Однако что ей делать дальше? Она не знает сколько часов и в какую сторону необходимо идти, чтобы добраться до ближайшего города, а там ей будут необходимы хоть какие-то знания о внешнем мире, которых, естественно, у неё нет.       Уроки истории не дают ничего, кроме историй о том, как формировался тот мир, который их окружал. Она знает о том, как формировалась и какое устройство имела Шумерская цивилизация, о которой говорят, как о самой древней существующей на их планете, знает также о Вивилонии и Ассирии, но... Ни слова о нынешнем веке, или хотя бы ближайших двух сотнях лет до нынешнего дня. Почему?       –Потому что вы ещё маленькие, вот подрастете хотя бы до четырнадцати-пятнадцати годов, тогда-то мы и дойдем до нынешних войн и политических распрей. А так к следующему году мы, думаю, дойдем до начала нашей эры.       –«Нечестно!» – обижено хныкает в собственных мыслях, пиная вовремя подвернувшийся ей под ноги камень так, чтобы тот улетел очень далеко. Она понимает, что она ещё совсем молода, ей всего лишь десять лет, но даже так ждать ещё шесть лет для полноценного права выйти во внешний мир ей не хватало ни сил, ни желания. Папа все время выходил во внешний мир, иногда приводил своих друзей домой, знакомил её с ними, а она даже поговорить с ними не могла из-за того, что не знала языка!       А ведь так сильно хотела расспросить тех людей на счет всего, что есть в тех местах где заканчивается родные изученные земли и начинаются те, о которых учителя и старейшины упорно замалчивают. Многие взрослые не говорили ничего разборчивого, приходилось вечно обращаться за помощью к маме и папе, которые никогда не отказывались просветить её на счет интересующего её материала. Но многого не говорили даже они, не из-за того, что были плохими, нет, просто из-за того, что им не хватало времени на это.       Оба родителя все время что-то делали: разбирали какие-то документы, спорили о чем-то со старейшинами клана, выезжали на многодневные командировки, после которых возвращались уставшие и утомленные (в основном это делал папа, но не суть). Им же также приходилось вести повседневную жизнь дома, прибирать многочисленные комнаты, заниматься стиркой, готовкой, вести поучительные и развлекательные беседы со своими обеими дочерьми, выполнять обещания погулять или потренировать их...       Она любила обоих своих родителей одинаково сильно, и искренне сожалела, что не способна им ничем помочь.       Несмотря на все их доверительные отношения, крепкие узы и прочее... Они все занимались совершенно разными делами, чтобы проводить друг с другом хотя бы на час больше времени. Она сама гуляла весь день, занималась уроками, бегала по селению помогая некоторым своим братикам, точнее пытаясь помочь. Взрослые её ловили, поручали что-то кому-то передать и ей приходилось это делать несмотря даже на то, что может она хотела пойти поиграть с группой знакомых детей неподалеку. Кто-то её сам находил и принимался поучать, обучать каким-то вещам, некоторые из которых ей уже объясняли пару дней назад.       И много, правда, много учебы. Она это ненавидела, Святые, как же она это ненавидела!       В то время как родители заботились о многочисленных проблемах клана, их коммуникации с внешним миром, дружественными и не очень кланами, старейшины брали на себя роли главных учителей. Например, её дед взял на себя роль того, кто имеет право экзаменовать ребят достигших шестнадцати лет на вопрос могут ли они выходить за пределы родной деревни или нет. В основном все проходили этот тест, но бывали такие исключения, которые умудрялись не пройти тест. Как наказание им не разрешалось перепроходить экзамен год или даже два.       А ещё бывали случаи как она, которые хотели влезть вне очереди.       Она хотела выйти наружу и увидеть все своими глазами, познакомиться с новыми людьми и выйти из под тотального контроля деда, который легче легкого становился её – и её младшей сестры, – временным опекуном во время отъездов родителей или повышенной их загруженности на огрооомном количестве важных собраний их клана или клановых съездах.       В такие моменты ей как никогда хотелось умереть. Исчезнуть из этого мира. Стереть все следы её пребывания в клане. Как говорят её некоторые братики – сдохнуть, то есть умереть в очень грубой форме. Она специально спрашивала об этом. Сбежать подальше, чтобы никто кроме мамы, папы и сестры её больше не нашел.       Святые не поймут, как тяжело жить в одном доме с дедушкой!       Никто кроме мамы не поймет этого, но, к сожалению всех в их семье, оставить своих детей кому-то другому на попечение она не могла. И, святые, защищать собственную сестру от нравоучений и гнева деда было тяжело. Хотелось сбежать, оставить все, но... Мама и папа расстроились бы, когда узнали бы, что она устроила в клане, убежав со своей сестрой от собственного деда. Старик же всех на уши поставит, прикажет всем искать их, а потом, если мама или папа не успеют прийти вовремя, лично накажет их.       Нет. Нет. Нет. Ещё раз нет.       Ей всё это надоело.       Какого черта она должна это жуткое отношение терпеть?       –Курапика, мы здесь!       Девочка резко оборачивается и расплывается в счастливой улыбке: две знакомые фигуры виднеются в нескольких метрах от неё. Всё омрачает мысль, что задумавшись о своей плохой, жуткой, неприятной, гадкой и вообще самой ужасной жизни, она просмотрела друзей, но радость от того, что те все равно заметили её и позвали к себе затмевает неприятное ощущение в груди.       Решив ускорить воссоединение с уже идущими ей на встречу друзьями, она срывается с места и бежит вперед, перескакивая несколько обломанных ветром деревьев, а также перепрыгивая по небольшим камушкам небольшую речку, тем самым перебираясь на другую сторону водяной тропы.       –Чего так поздно? – тут же деловито, будто пародируя кого-то из их знакомых, спрашивает похожая на саму Курапику девочка, с разницей в возрасте на почти четыре года. В отличии от старшей, которая была обладательницей светло-серого оттенка глаз, у младшей были большие голубые глаза, которые приятно украшали её облик, делая похожим на маленькую принцессу, – Мы договаривались встретиться к полудню, а ты пришла часа на два позже.       –Я торопилась как могла, но найти дедушку было сложно даже при условии, что я проснулась в пять, – с сожалением тянет она, – Он все время был занят, а когда освобождался не хотел тратить время на меня, говоря, что разберется со мной попозже. И уходил. «Старый дурак!»       Кулаки сжимаются от гнева при одном только воспоминании о том, как он раза четыре обещал ей, что посвятит немного времени после того, как закончит разговаривать то с одним, то с другим соклановцем, а потом снова куда-то пропадал и ей по-новому приходилось его искать. И по новой. Вот же гадкий старик! Когда он нужен – его не дозваться, а когда он сам не нужен – берет и портит все, чтобы обратить внимание на себя. Поведение достойное ободранной собаки, а не занимающего высокий пост человека!       –Курапика, я старше и мудрее тебя, ты должна переставать играть в свои игрушки, когда я прихожу к тебе. Ты обязана перенимать мой опыт, а не игнорировать его.       Да черта с два она станет его слушать!       –Ааа, – по-детски надув щеки, но тем не менее кивнув, тянет гласную сестра, после чего хлопает себя по лбу и достает из маленького рюкзака за спиной маленький альбомчик, – Вот-вот, посмотри, сестра! Я пока тебя не было такооое нарисовала! – она тут же протягивает альбом ей прямо в руки, с воодушевлением всматриваясь ей в лицо. Как котенок ищущий похвалу за хорошо проделанную работу.       Курапика, заинтересовавшись в новом рисунке, тут же ищет последний изрисованный лист бумаги, а когда находит его с восхищением присвистывает: – Красиво!       Рисунок был, правда, красивым: черно-белый, он сочетал в себе каждую черту их маленькой семьи.       Улыбающийся папа, одетый в обычную кофту и брюки, одной рукой обнимающий маму за плечи, а другой крепко держащий Курапику за плечи. Мужчина с какой-то присущей только ему нежностью смотрел на свою семью, мягко улыбался и выглядел совсем уж домашним. Рядом стояла красиво улыбающаяся мама, кончики её волос как всегда немного завивались, но её это нисколько не беспокоило. Руки она упирала в округлые бедра, хорошо подчеркнутые короткой обтягивающей юбкой специальной выкройки швейных мастеров из клана. По правую сторону от мамы стояла она, Курапика, одетая точно также как сейчас, с небольшой лишь разницей – на изображении она была более опрятна. Волосы не торчали, наоборот – были мягко приглажены, прямо как у папы. Один глаз прикрыт, другой смотрит с легким прищуром вперед, а улыбка довольная, счастливая.       Рисунок был великолепен в своей простоте и четкости, идеально изображены эмоции и схожести лиц, хорошо подчеркивающие их родство, но... самой художницы на рисунке не было.       –Почему тебя тут нет? – тут же хмурится Курапика, с неудовлетворением посмотрев на вдруг смутившуюся сестру, – Курама, сколько раз я должна тебе повторить, что ты должна рисовать и себя в том числе? Это же уже обидно! Ты рисуешь всех просто великолепно, смотришь на картинку и видишь нарисованное фото, но, проклятье, почему ты не рисуешь себя?! Да будь на этом рисунке и ты, я бы маму и папу заставила в рамочку её поставить!       Курама смущенно смеется в ладошку, растягивает губы в растерянной улыбке, – Но я не люблю рисовать себя, Пика!       –Ты бы могла хотя бы раз сделать мне такое одолжение и...!       Сбоку громко кашляют призывая прекратить спорить и посмотреть на третьего участника их небольшой группы. Курама чуть склоняет голову на бок и непонимающе смотрит на более старшего мальчика, отчего-то не подававшего голос до нынешнего момента.       –Пайро! – тут же вскрикивает Курапика, понявшая, что так и не поздоровалась с другом, – Я не хотела тебя обидеть, Пайро! Это вышло совершенно случайно! Я так разозлилась на Кураму, что не заметила, что ты тут..       Мальчик фыркает, – Я знаю.       –Мне правда жаль.       –Нормально все, говорю же, – тяжело вздыхает мальчик, крепче прижимает к груди увесистую на вид книгу и задумчиво добавляет: – Что сказал старейшина? В прошлый раз он говорил, что подумает над нашим предложением на счет выхода с родителями или старшими братиками.       Улыбка на лице Курапики тут же гаснет.       –Он сказал, что закон есть закон и не нам его нарушать. А если мы решим что-то предпринять сами, например, незаметно пойти той же тропой, что и наши соклановцы, чтобы вынудить их взять нас с собой, то в первую очередь пострадают наши семьи.       Курама недоверчиво вскинула голову: – А он сможет?       –Что?       –Наказать наших родителей? Пика, он сможет?       Курапика непонимающе-вопросительно смотрит на друга. Мальчик отрицательно качает головой, признавая, что не знает ответа на этот вопрос. А ведь смысл в сказанном был: сможет ли старейшина заставить заплатить за детские грехи их родителей, тех, кто всеми силами заботится о благополучии всего клана? Одно дело – наказать родителей Пайро, которые занимают роли швеи и кузнеца, но лидеры всего клана..?       Впрочем, даже родители Пайро были не совсем обычными. В своих профессиях они были лучшими: отец Пайро, Отоши, был одним из лучших кузнецов селения, настоящий мастер своего дела; а мать Пайро, Мия, была одной из главных швей всей деревни – именно она придумывала новые, современные фасоны для их традициональной и повседневной одежды. Речь идет не о той, в которую были одеты ребята сейчас, а о той, в которой ходили большинство взрослых во внешний мир. Красивая и удобная одежда со специальным пошивом и отличительными знаками их клана.       –Я не знаю, но проверять как-то не хочется, – все же выдавливает из себя девочка, признавая, что лишних проблем семье все равно доставлять не хочется.       На поляне воцаряется тишина.       –А сколько лет нам ещё надо ждать до возраста, когда нам разрешат выходить во внешний мир?       Пайро измучено стонет себе в ладонь, несчастными глазами взывая к совести старшей Курута. За все утро младшая девочка успела его измучить вопросами с похожей тематикой, все время спрашивая сколько это «три часа», «два часа» и «почему время идет так долго, хотя она хочет, чтобы оно шло быстрее». Ему приходилось терпеть и объяснять прописные истины настолько ясно, насколько позволяли ему его возможности но... С его терпением он не злился, когда доходил до грани, он просто несчастно садился на месте и думал о том, когда же придет Курапика, которой объяснить нечто подобное своей сестре было легче легкого.       Хотя иногда ему просто казалось, что Курама все понимает, просто так изощренно издевается над ним. Иногда. Очень редко. Очень-очень редко.       –Мне сейчас десять, а значит мне не хватает шести лет. Пайро девять и ему не хватает семи. Курама, ты помнишь сколько тебе лет?       –Мне вот-вот исполнится семь, – подумав и задумчиво посмотрев на собственные пальцы, отвечает Курама.       –Значит тебе не везет больше всех из нас, – мрачно изрекает сероглазая, после чего недовольно хмурится, – Вечно этот старикашка занудствует. Вечно ему что-то не так. Я его даже не прошу, чтобы он мне позволил сдать экзамен, я же всего лишь попросила пойти с кем-то из старших в ближайший город, чтобы посмотреть просторы. Неужели так сложно согласиться, проклятье? Глупый, глупый дед.       Пайро понимающе вздыхает, нехотя кладет книгу на траву и садится рядом, прижимая коленки к груди, локтями опираясь на коленные чашечки, а голову ложа на подставленные руки. Задумчиво смотрит на сверкающее солнце сквозь зеленую листву деревьев, и болезненно морщится. Он тут же прижимает руки к глазам, потирает их и устало прикрывает мутного карего цвета глаза. Он все равно ничего не разглядит.       –Не устала ещё сражаться, Курапика? Видно же, что старейшина не желает нас отпускать наружу.       –И что? Предлагаешь мне ждать ещё целых шесть лет, слушать его вечные нравоучения и разные мерзости, которые он обожает повторять? – раздраженно отзывается девочка, без интереса садясь на место рядом с другом.       –Нет, просто, – Пайро не знает чего можно такого добавить, чтобы не обидеть подругу, – Кажется, ты только ухудшаешь свои с ним отношения....       –Это он их ухудшает!       –Но ведь в его словах есть смысл! – мягко возражает мальчик, приглаживая свои короткие каштановые волосы, которые слишком уж сильно растрепались за столь насыщенное утро и часть дня, – Мы и правда отличаемся от многих других наших одногодок из внешнего мира. Даже ребята из других кланов отличаются от нас.       –Правда? А чем? – тут же заинтересованно спросила, растолкавшая ребят в разные стороны и втиснувшаяся между ними Курама. Пайро устало вздохнул, серьезно веселя своим недовольным видом Курапику. Девочка губами шепчет слово «терпи», после чего весело улыбается, когда друг недовольно фыркает сквозь зубы ответное «знаю». Нет, не то, чтобы он не любил младшую сестру своей подруги, но иногда детское любопытство и незнание его изрядно мучают.       В такие моменты особо сильно вспоминается, что дружбу он предлагал не Кураме, а Курапике.       –Клановые имеют свои секреты и особенности. Например: Серпента имеет родство со змеями, Ванилла умеют замораживать взглядом людей, Бестири чувствительны к миру животных, а люди из клана Акуи могут делать что-то с водой, я правда, не помню что... Курапика, ты помнишь?       Отрицательно помотав головой, девочка кивает Пайро, чтобы тот продолжил говорить.       –У многих есть разные особенности, которые их также как и нас заставляют скрываться от людей из обычного мира. Мой папа... кхм, только никому не говорите, он мне это по-секрету рассказал, – при этом смущенно покраснев из-за того, что выдает собственный секрет, тихо забормотал он, – Он мне также рассказывал, что нас ещё недолюбливают из-за того, что мы... ммм... что мы держимся в стороне от многих конфликтов внешнего мира. Вот, а если помогаем, то обязательно появится какой-то другой клан, которой будет недоволен нашим вмешательством. Из-за этого может сформироваться третья сторона недовольных кланов, которые... эм... вмешаются в уже существующую борьбу. Из-за этого все усложняется и... потом все плохо, в общем.       Он застенчиво замолк когда договорил последнюю фразу и с несчастным вздохом спрятал лицо в руках. Будучи по натуре достаточно тихим, сейчас он выглядел очень смущенным неожиданным повышенным вниманием к себе из-за чего часто запинался, путался в словах и задумчиво замолкал среди всего потока информации, который с интересом слушали обе Курута. Ему было очень неловко.       –Понятно, – удрученно тянет Курапика несколько погрустнев, – Значит поэтому дедушка не хочет, чтобы мы выходили за пределы клана... Но в любом случае это нечестно! Он бы мог разрешить нам хотя бы учить язык, а то к нам приходят люди из неизвестных для нас мест, а мы даже поговорить с ними не можем толком.       –Наверно это хорошо, – осторожно отнимая руки от лица тихо пробормотал шатен, хотя тут же его глаза в испуге расширяются, когда он увидел недовольный взгляд сероглазой, – П-постой, я имел в виду, что те кто к нам приходят, они желают поговорить о серьезных вещах со взрослыми, а не болтать с детьми вроде нас! К тому же, – он чуть спокойнее вздыхает, – Если мы будем сильно докучать нашим гостям, то они могут пожаловаться нашим родителям и тогда нас накажут.       Курапика недовольно фыркнула.       Затем нахмурилась, сложила руки на груди и снова фыркнула.       Пайро неуверенно усмехнулся уголками губ, не зная, хорошо это или плохо, когда подруга так себя ведет. Сейчас она может обдумывать что угодно и неизвестно что было хуже: её молчаливая задумчивость или громкие возмущения. Хотя... когда она говорила он хотя бы мог вовремя её остановить от необдуманных действий, а так...       –Не все взрослые приходят к нам на серьезные разговоры, – вдруг изрекает она, – Пара человек к нам часто приходит для того, чтобы выспаться в моем доме и поиграть со мной или Курамой в игры. А ещё позлить папу, я правда не всегда понимаю зачем и почему он злится. Они никогда не переводят мне о чем говорят.       Шатен завистливо присвистывает, – К нам никогда никто не заходит кроме тех, кто хочет что-то заказать у папы. Вам везет.       –Если хочешь, то в следующий раз я могу позвать тебя и познакомить с ними.       –А твои родители не будут против?       –Не знаю, – честно мотает головой девочка, после чего отводит взгляд немного ниже лица друга и удивленно замирает, – Ой, пока мы разговаривали Курама заснула.       –У неё был насыщенный день. Она всё утро бегала по лесу, заставляя меня её ловить, когда она специально падала. Это было утомительно, Кура, не оставляй меня больше с ней наедине, я тебя прошу, – устало пожаловался он, несчастно вздыхая, – Она же не умеет сидеть на месте, все время куда-то бежит, спотыкается и ранит себя. Я успел ей восемь пластырей наклеить, представляешь?       –Хорошо, больше не буду просить тебя за ней присмотреть, пока я выбиваю разрешение нам всем на выход во внешний мир у деда.       –Святые, ты же знаешь, что я не это имел в виду! – недовольно воскликивает он.       В этот момент лицо Пайро кажется ей слишком забавным, чтобы не засмеяться в эту же секунду. Она, в общем-то, это и делает, только тихо – чтобы не разбудить младшую сестру. На душе становится очень спокойно от того, как доверительно прижимается к её боку младшая девочка, тихо посапывая и крепко держа её за руку, будто страшась того, что она уйдет.       –Знаю, знаю я... – Курапика вытаскивает руку из объятий, встает с места, отряхивает одежду от прилипшей грязи и добавляет, обращаясь к сидящему на траве другу: – И да, уже вечереет, мы должны возвращаться домой, а не то нас хватятся и начнут снова искать.       Мальчик склоняет голову на бок, мутным взглядом скользит по окружающей обстановке, после чего огорченно хмурится от понимания, что он не заметил этого, – Ясно, – он мягко поднимается на ноги, придерживаясь находящегося рядом дерева, чтобы не упасть, – А Курама...       –Я отнесу её домой.       Пайро с сожалением вздыхает, но все же кивает. Ему серьезно не нравится, что девочка будет таскать на себе свою младшую половину, но ничего не говорит, поскольку знает, что сам все равно не в состоянии донести небольшое тельце Курамы. К сожалению, его тело слишком слабо для этого. К сожалению, он не может предложить оставить девочку тут, разбудить её или дождаться пока она проснется. К сожалению, да.       К сожалению.       Все свои «к сожалению» он оставляет здесь, прямо на этой поляне, потому что дома его ждет сытный ужин, волнующаяся за него мама и уставший от работы отец. Места для сожалений у него нет.

«....Плохо лишь, что когда ты вырастаешь, то понимаешь, что твоя жизнь вовсе не сказка, а лишь жалкий набросок на то, что хотел написать автор с самого начала.»