Свободны

      На верхних палубах продолжается веселье. Цирковое представление на сияющей огнями арене, музыкальные вечера на концертных площадках, дискотека в ночном клубе, переполненное казино. Рестораны, бары, магазины, бассейны с волнами для сёрферов. Люди смеются и шумят, везде играет музыка, и я словно окунаюсь в атмосферу вечного праздника. Выбираю.       Он развалился в шезлонге со стаканом виски в руках. Стройный брюнет около тридцати, в белой майке и синих джинсах. Никуда не торопится, сидит и разглядывает сёрферов. Я создал этого персонажа и теперь хочу его: — Миха, вот этот тебя устроит? Он глядит на парня, будто вспоминая, где мог видеть раньше: — Вполне. Наклоняется к брюнету и что-то шепчет на ухо, мне не слышно. Тот осматривает меня с ног до головы, переводит взгляд на Миху и спрашивает: «Вы что, из армии сбежали?». Однако, поднимается и направляется за нами — босиком.       В каюте прохладнее, чем на улице. Приглушённый рассеянный свет отражается от белоснежного постельного белья. Окна во всю стену не зашториваю: меня завораживает сияние тысяч огней на носу корабля. Брюнет раскидывает руки и падает на необъятную кровать: — Мне тут нравится. — Отлично. Вы пока знакомьтесь, я скоро присоединюсь, — Миха скрывается в ванной комнате, а я не знаю, что делать. Я давно протрезвел, поэтому решаю начать с алкоголя. Подхожу к брюнету с двумя стаканами, но он забирает их, ставит на столик и заваливает меня на постель. Целует сразу глубоко и открыто, проталкивая язык, а я обмираю от его губ, и рук, и запаха. Вернувшийся Миха заставляет брюнета оторваться от меня и, пользуясь возможностью, я сбегаю в ванную. Раздеваюсь и стою под безжалостным светом, рассматривая тело, в очередной раз предавшее меня, страшась посмотреть в глаза отражению. Я не хочу знать, какие грязные тайны могут всплыть в зеркальной глубине. Стою под душем и размышляю, не уйти ли мне по-тихому, пока не поздно? Кажется, проходит вечность, прежде чем я снова появляюсь в спальне. Боюсь увидеть сцены, которые непрерывно крутились в моей больной голове, но поднимаю глаза и вижу, что парни сидят голые на кровати и разговаривают о чём-то. Брюнет замечает: — Он сказал, ты хочешь увидеть, как я буду его трахать. Киваю и сажусь на край, запахивая халат плотнее. Я готов. Брюнет подхватывает Миху под колени и устраивает перед собой, начиная ласкать. Загорелые руки скользят по разведённым бёдрам, проезжаются костяшками по промежности и сжимают член. Мой собственный больно натягивает махровую ткань, и я кладу поверх него руку, а затем замечаю, что Миха наблюдает за мной. Сам он меньше заинтересован в происходящем. Лежит, закинув руки за голову и расставив ноги, но возбуждён мало. Со мной он был другим, и я не понимаю, что происходит — почему Миха не получает удовольствие? Брюнет умело работает рукой, добиваясь неполной эрекции и пытаясь проникнуть пальцем внутрь. Он обильно использует смазку, но Миха всё равно болезненно морщится, когда длинный палец входит в него. Я чувствую, как по виску скатывается капля пота, а в заднем проходе начинает пульсировать. В моих ревнивых фантазиях всё было иначе. В них Радич прогибался и закрывал лицо руками, краснел и дышал сорванно. Сейчас я не могу вспомнить, почему был уверен, что Радич откроется другому с той же готовностью, с какой отдавался мне. Я думал, более зрелый, опытный и красивый мужчина может понравиться ему больше, но теперь вижу, что ошибался. Миха не хочет брюнета, и это невероятное открытие. У меня нет ни малейшего повода для ревности. Я где-то очень сильно ошибся. — Разденься, — просит Миха, и я снимаю халат. Теперь для обоих мужчин очевидно моё состояние: я возбуждён больше, чем они оба вместе взятые. Брюнет уточняет: — Ты уверен, что я должен трахнуть твоего друга, а не тебя? Мне нечего ответить. Миха видит, что я растерян: — Иди сюда, поцелуй меня, — и я наклоняюсь и с благодарностью прижимаюсь к его тёплым губам. Я так долго мечтал об этом. Растворяюсь в поцелуе, с упоением узнавая родной запах и вкус. Позволяю языку проникать в мой рот так глубоко, как ему хочется. Ситуация становится глупой, и я уже не помню, зачем стремился создать треугольник. Ревности нет, есть глухая злоба на самого себя.       Я осознаю, что меня трогают руки брюнета, только когда палец прикасается ко входу и легко массирует его. От неожиданности дёргаюсь вперед, но Миха удерживает: — Куда? Разве не этого ты хотел? — Нет! Я хотел увидеть тебя с другим, чтобы избавиться от ревности. Радич прижимает меня так крепко, что дышать трудно. Шепчет в ухо хриплым голосом, — тем, которым поёт некоторые песни, самые лучшие: — Ревность — обратная сторона подавленных желаний. Чем больше ты ненавидишь и контролируешь себя, тем сильнее ревнуешь меня. Это называется перенос. Ты приписываешь мне свои желания вместо того, чтобы… — Что? — пусть он продолжает говорить. И пусть наглые скользкие пальцы брюнета не перестают меня трогать. — Чтобы принять их. Нельзя презирать и отрицать свои… потребности — заработаешь невроз. Если тебе нужно иногда, чтобы какой-то чужой мужчина… скажем, поимел тебя в моём присутствии, то… — То тебе будет противно, и ты возненавидишь меня, — заканчиваю я, прогибая спину от удовольствия. Брюнет всё правильно понимает и больше не тянет: входит несколькими рывками. Больно. Жарко. Стыдно. — Может, и возненавижу когда-нибудь, — тихий смешок, — Но точно не из-за этого. Миха встаёт на колени, приближая член к моему лицу. С эрекцией всё в полном порядке. То, что он хочет меня сейчас, — восхищает. Его желание такое чистое и безусловное, что оно очищает и меня. Я беру в рот напряжённую плоть и двигаюсь по ней в ритме, который задаёт брюнет. Странные, неизведанные, разрывающие сознание ощущения, возникающие на стыке чувственного наслаждения и тотального нарушения интимности моего тела. Миха прав. Я ненавидел себя за то, что в моих фантазиях меня имели двое. Я боролся с собой, но раз за разом создавал двойственные ситуации. Я ревновал Миху, приписывая ему свои желания. Этот круизный лайнер — их виртуальное воплощение: я обманывал себя, думая, что создаю прекрасных мужчин для Михи, — я создавал их для самого себя. Мечтал, чтобы меня привели в такое волшебное место и сказали: «Выбирай, кого хочешь». Отдавайся и получай удовольствие, и никто не станет тебя презирать за это, никто не осудит, не бросит, не разлюбит… Но разве возможно после этого не разлюбить?       Когда мужчины толкаются в меня синхронно, деться некуда: горло саднит, глаза мокрые от слёз, а бёдра брюнета жёстко впечатываются в мой зад. Когда они двигаются в разном ритме, я скольжу от одного к другому и даже стонать не могу от интенсивности ощущений. Меня накрывает с головой — теряю ориентацию в пространстве. Перестаю контролировать происходящее и целиком отдаюсь партнёрам. Миха тяжело дышит и гладит пальцами затылок, а брюнет откровенно стонет и перестаёт сдерживаться, когда слышит: «Не жди нас». Он кончает на предельном толчке и, кажется, я чувствую жар выплёскивающейся глубоко внутри спермы. Он падает мне на спину, больно впиваясь пальцами, а мои ноги так дрожат, что я опускаюсь грудью на прохладные простыни. Содрогаясь и целуя напоследок в шею, он вываливается на террасу, и из открытой двери в спальню прорываются звуки ночного карнавала.       Я лежу на животе, совершенно оглушённый тем, что натворил. Мне больше не стыдно. Миха снова прав: если не отрицать свои желания — легче. Но теперь ясно, что нам не быть вместе. Пока я считал, что моя ревность питается жёсткими провокациями Радича, я ещё надеялся на счастливое примирение, но сейчас, когда обнажилась неприглядная правда, мои надежды рухнули. В нашей истории поставлена точка, и я принимаю закономерный финал странных отношений, которые начались в тёмном мире несуществующих пауков и зыбучих песков, а закончились на корабле без днища. Возможно, сегодня были отработаны последние фобии, и мы с Михой стали не нужны друг другу. Свободны. Где-то в запутанных лабиринтах своей души я разжимаю руки и отпускаю его на волю. Меня больше не обжигает болью, когда я представляю его с другими — я чувствую лишь нежность и светлую печаль. Радич ворвался в мою жизнь и перевернул её с головы на ноги, и я невыразимо, бесконечно ему благодарен.

***

      Миха кладёт на плечо ладонь: — Эй, ты в порядке? Поворачиваюсь к нему: — Слушай, ты тогда сказал: «Любовь — это…», а я тебя перебил. — Когда? — Когда я сказал, что нам лучше расстаться. Я с тех пор всё думаю, что для тебя любовь? — Извини, я не помню, что хотел сказать… — Жаль… Радич смотрит мне в глаза и тихо произносит: — Но я могу показать, если хочешь.       Надеюсь, сердце не остановится. Могу только кивнуть. Радич мягко толкает на спину и нависает надо мной. Закрываю глаза: мне не достаёт мужества смотреть ему в лицо, поэтому прячусь в спасительной темноте. Успеваю испугаться, что он передумал, прежде чем его губы накрывают мои. Почти невесомо, обдавая тёплым дыханием, — тем, сорванным, которое мне снится, — он обводит языком по контуру, а я открываю рот, и воздух между нами становится общим. Он целует, будто утоляет жажду чистой водой, и так всегда с ним — я растворяюсь под его губами и мечтаю только об одном: пусть это не прекращается. Но он отрывается от губ и спускается ниже. Не торопится — шея, грудь. Влажно и щекотно обводит соски, посасывает и сминает пальцами, разжигая во мне желание. Куда больше? Целует живот, и я вздрагиваю, ощущая, что Миха движется дальше. Я готов остановить его, как бы сильно мне ни хотелось продолжать. Я пахну спермой другого мужчины, мне нужно в душ. Не останавливаю лишь потому, что уверен, он сам остановится. Но я опять в нём ошибаюсь. Миха берёт в рот влажно и горячо, заставляя меня взрываться от восторга и неловкости. Я упираюсь в короткий ёжик и неслышно выдыхаю: «Нет», но он только усиливает нажим. Я ничего не могу поделать: я два месяца бредил этим в своих утренних снах. Его рот, скользящий по моему члену — запредельное удовольствие. Редкое и всегда сводящее с ума. Я не смотрю на Радича, но вспоминаю, как на концертах он склоняется к микрофону, почти прижимаясь к нему губами, и от этого интимного жеста у зрителей дрожь пробегает ещё до начала песни. То, как он делает минет, очень похоже на то, как он поёт…       Он останавливается и раздвигает мне ноги. В этот раз «нет» звучит решительнее и громче. Не потому, что я не хочу Радича, — хочу так, что скулы сводит, — а потому, что между ягодицами влажно и липко от смазки и спермы. Чужой запах. Как бы сильно я ни был возбуждён, остаются последние моральные преграды, через которые я не могу переступить. Но Миха — может. Или для него не существует преград, или он движим чувством, более властным, чем доводы морали. Гладит мои бёдра, целует колени и разводит их. Сдаюсь. Открываю глаза и со страхом смотрю на Миху. От того, что я читаю на его лице, начинает щипать в носу. «Что для тебя любовь?» — «Я могу показать, если хочешь». Миха устраивает мои ноги на плечах и входит так нежно и терпеливо, словно я достоин этого. Его скупые осторожные движения набирают силу и ритм, сладко, тянуще сотрясая тело изнутри. Отдаваться ему — лучшее, что со мной случалось. Миха негромко стонет, держась за мои ноги, и вдруг неописуемо нежным и трогательным жестом трётся щекой о ступню. Я чувствую, как по скулам побежали обжигающие слёзы, но не скрываю их. Кладу руку на член и подстраиваюсь под глубокие размеренные толчки. Радич никогда не говорил, что любит меня, и никогда ничего не обещал, но сейчас мир вокруг нас рушится, уничтожая всё глупое и наносное, и я вижу вещи, по-настоящему важные в жизни: доверие, безоговорочное принятие, прощение и безусловную любовь. Только тот, кто умеет любить так — свободен. Только тот, кого любят так — свободен.       Мы кончаем одновременно, вжимаясь друг в друга, смешивая пот и стоны, и слёзы, и радость обретения. И горечь познания. Миха распластанно лежит на моей груди, восстанавливая дыхание, а я целую его бритую голову и не могу остановиться, когда из ванной выходит брюнет. Капли воды ещё сбегают по телу и свисают на кончиках тёмных прядей, но он натягивает джинсы: — Я вижу, вы закончили. Там, на палубе, что-то происходит, люди собираются использовать спасательные средства. Говорят, мы тонем, — мужчина надевает майку и ищет обувь, которой у него не было, — Мне тоже нужно раздобыть капельку средств для спасения... Я вскакиваю: — Послушай, мы не тонем. Этот корабль придумал я, — начинаю и понимаю, что не смогу внятно изложить способ и причины создания лайнера, — Нет никакого повода для паники, вода не поднимется выше ватерлинии. — Вижу, ты хорошо осведомлён. Не подскажешь, где тут можно найти чего-нибудь… спасительного? — он смотрит на меня ясными глазами и я соображаю: — Найди Стива. Высокий красивый блондин. Гей. Скорее всего, в казино играет. У него точно кое-что найдётся, чтобы занять вас до утра, — я улыбаюсь, представляя их весёлую ночь. — А утром мы утонем. — Нет! Утром я всё починю, — обещаю я. Это мой корабль и мои мультяшки, и я их, кажется, люблю.

***

      Слышу песню Хиз, которую знаю наизусть, и в сне подпеваю тихому проникновенному голосу. Да, мы близко к пламени любви. Да, мы верим, что оно нас не покинет. Утренняя нега баюкает утомлённое тело, которое прошлой ночью дорвалось до объекта своей страсти и насытилось только под утро. Любимая песня кончается, но, — какое невероятное счастье, — вновь раздаются первые аккорды. И снова я погружаюсь в Михин голос, пока реальность пробуждения не обрушивается на меня. Вскакиваю, как ужаленный, разыскивая свой телефон. Боюсь, что он положит трубку до того, как я отвечу: — Алло, Миха? Я еле проснулся! — Ну, разумеется. У тебя Титаник тонет, а ты дрыхнешь, — слышу, как он усмехается. — Я сейчас всё исправлю, там на час работы. Сколько времени? А день какой? — Полдесятого. Мороз и солнце, день чудесный. Выгляни на улицу. Подхожу к окну и зажмуриваюсь от слепящей белизны: ночью выпал первый снег! Мир чист, свеж и юн. — А день недели-то какой? — Воскресенье, мой друг прелестный. Садись и рисуй своё потерянное днище, а я скоро приеду, привезу круассанов к завтраку. Чувствую, как желудок сжимается от голода, и вспоминаю своих улиток в чесночном соусе, которых съел Радич: — А можно мне биф-ролл из макдака? Радич смеётся в голос: — Тебе всё можно. В этом-то и смысл.