Не смей называть меня Баки

Вода ржавая и отдает железом — на вкус почти как кровь, — но он жадно пьет прямо из-под крана и горстью плещет в лицо. Вглядывается в свое отражение в треснутом зеркале, трет мокрый подбородок. Наверное, утром стоит побриться. Без щетины он привлекает к себе меньше внимания. И темные очки надо купить вместо тех, что остались лежать в сумке на ферме. И одежду, более подходящую большому городу: от ковбойских джинсов так и несет провинцией. И постричься, пожалуй, тоже не помешало бы. Да, завтра нужно будет многое сделать. А потом начать новую жизнь. На этот раз у него получится. Потому что завтра не станет человека, который преследует его уже больше полугода. Завтра Стив Роджерс — цель шестого уровня, его проваленная миссия — будет уже мертв. Привкус железа становится нестерпимо приторным, к горлу подступает тошнота, и он глубоко втягивает ртом воздух, упершись лбом в зеркало. От дыхания на гладкой поверхности расплывается мутное влажное пятно. Вдох — и оно медленно сжимается, испаряясь по краям. Выдох — снова расползается в разные стороны. Вдох. Выдох. И еще раз. И снова. Пока не перестает мутить. Ему не хочется никого убивать. Он не помнит точно — он вообще почти ничего не помнит, — но уверен, что и так убил уже многих, слишком хорошо он знает, как это делается. Нет, это даже больше, чем знание — его тело двигалось само собой, когда он дрался с Роджерсом там, на хеликэрриере. И раньше тоже, когда расправлялся с солдатами, готовыми прийти на помощь Капитану Америке. Сколько человек тогда погибло? Десять? Двадцать? Он чувствует, что и до них было немало трупов. На две жизни хватит, больше не нужно, достаточно. Ему просто хочется, чтобы его наконец-то оставили в покое. У него больше нет сил убегать. Он так устал. Первый раз Роджерс находит его быстро — и ничего удивительного. Спрятаться вблизи Потомака, под самым носом у тех, кто его ищет — идея хорошая, но задерживаться там на целых три дня не стоило. Один — максимум два. За это время даже самый бездарный охотник выяснил бы, что дичь вовсе не сбежала на всех парах из города, а, по всей видимости, затаилась где-то за спиной. И прочесывать местность любой охотник начал бы от места крушения хеликэрриера в надежде найти какие-нибудь следы. Он знает это, он и сам охотник, и ушел бы раньше, если бы ему не было так плохо. Нет, не из-за ранений: на нем все заживает быстро, и даже сломанная рука к концу второго дня уже почти не болит. Плохо ему становится — смешно сказать — из-за банального хот-дога, который он покупает на улице, когда утром второго дня наконец высовывает нос из своего укрытия в подворотне. От тележки уличного продавца пахнет просто божественно, и он вдруг понимает, что ноющая боль в животе, не дающая ему покоя последние часы, означает голод. Он роется в кармане — где-то здесь должна валяться мелочь, которую ему вручили на тот случай, если он завершит операцию далеко от базы и должен будет возвращаться самостоятельно, — и пытается вспомнить, когда вообще в своей жизни был голоден. Кажется, никогда. На базе его кормили чем-то жидким и почти безвкусным, но очень питательным. Та еще гадость, особенно по сравнению с горячей ароматной булкой и сочной сосиской, залитой потрясающе вкусным соусом — он проглатывает все это, почти не прожевывая. А потом, не успев отойти и на сотню метров, сгибается от рези в животе. Найти новое убежище в таком состоянии нереально, и он, едва переставляя ноги, возвращается в старое. Желудок скручивает спазмами весь день, он то и дело, шатаясь, выползает к кустам, чтобы проблеваться — вначале остатками пищи, потом сплошной желчью, — и всерьез думает, что не переживет всего этого. Собственно, тошнота его отчасти и спасает. Роджерса он замечает, в очередной раз возвращаясь с прогулки к кустам. Только идиот не сообразил бы, о ком Роджерс расспрашивает местных бродяг и чью фотографию тычет им под нос. Приходится уходить, несмотря на то, что он чувствует себя слабым, как новорожденный котенок. Роджерс опасен, даже такой, помятый и прихрамывающий. И главная опасность не в силе Капитана Америки — тут они, пожалуй, на равных, — а в том, как тогда, на хеликэрриере, от простых слов и вкрадчивого «Баки» ломило виски и с головой захлестывала дикая, животная паника. И будь Роджерс в лучшей форме, уйти не получилось бы. Совершенно точно не получилось бы. За остатки мелочи в кармане он покупает бутылку минеральной воды и, сидя под тентом на улице, растерянно думает, что ему делать дальше. Возвращаться к хозяевам он не собирается, он решил это в тот самый момент, когда вытаскивал Стива Роджерса из воды. Значит — бежать. Он не уверен, что это хорошая идея. Он не уверен даже, что у него получится прижиться в этом мире: он чувствует себя здесь каким-то чужим, и многие вещи кажутся ему диковинными. Ему неуютно среди толпы, и каждого человека, подошедшего чуть ближе, он воспринимает как потенциальную угрозу и машинально размышляет, как ее нейтрализовать. Впрочем, основная проблема в другом: у него нет денег, а без них долго не побегаешь. Деньгами можно было бы разжиться на базе, но сейчас он не в состоянии туда вламываться. Разве что… разве что попытать удачу на маленьком перевалочном пункте совсем недалеко отсюда. Там не должно быть много охраны. Как ни странно, у него получается. Возможно, потому что к вечеру ему становится значительно лучше — и близко не идеально, но на то, чтобы справиться с тремя охранниками, сил хватает. Он тщательно обыскивает трупы, запоминает, что носят с собой люди в мирной жизни: бумажник, мобильный телефон, водительское удостоверение, кредитные и дисконтные карты. Фотографии — его снова тошнит, когда он видит одну из своих жертв с маленьким ребенком на руках. «Уже ничего не исправить, — говорит он себе, — так что лучше выбросить это из головы», — и сминает фотографию металлической рукой. Документы и карты он не трогает: он знает, что по ним можно отследить человека, кажется, он и сам это когда-то делал или наблюдал за тем, как делают другие. Зато выгребает все наличные, какие есть, и набивает сумку оружием. Прятаться лучше в больших городах, думает он. В мозгу всплывает: Нью-Йорк, и через несколько часов он трясется в китайском автобусе, потягивая минералку, и планирует новую жизнь на новом месте. Получается откровенно плохо. Он не знает, что такое нормальная жизнь. Такая простая вещь, как покупка билета, и та ввела его в ступор. Хорошо еще девушка-сотрудница помогла ему разобраться с Интернетом и оплатила все своей карточкой в обмен на наличность, хоть и косилась с подозрением. Неужели ему так и придется обращаться за помощью из-за каждой мелочи? Не слишком ли много внимания он будет так к себе привлекать? Он долго мучается этой мыслью, а потом говорит себе, что проблемы стоит решать по мере их поступления и немного успокаивается. Первое, что он делает, оказавшись в Нью-Йорке, — это покупает газету с частными объявлениями. Она какая-то непривычная, слишком пестрая и кричащая — они все такие, даже те, чьи названия вызывают у него смутное ощущение узнавания. Он рассматривает заголовки, орущие о бойне в Вашингтоне, фотографии Роджерса на первой полосе — губы плотно сжаты, между бровей залегла напряженная складка — и думает о том, что не хочет ничего знать. Для него все закончилось. В колонке с объявлениями о сдаче жилья он находит себе дешевую комнатушку в Бруклине. К комнатушке прилагается вальяжный кот Бегемот и квартирная хозяйка, миссис Уоррен, такая старая, что кажется, сейчас рассыплется. Он должен бы пугать ее своим видом, но не пугает, и понимает почему, только когда за вечерней чашкой чая она кивает на его металлическую руку и тихо говорит: — Война — это ужасно, правда, Джимми? Мой отец погиб на войне, еще в сорок третьем. А в шестьдесят восьмом — мой муж. Он усмехается: кто бы подумал, что эта железка поможет ему завоевать чье-то доверие. Жаль только, что на кота не действует: тот подозрительно обнюхивает его, брезгливо дергает лапой и уходит, гордо распушив хвост. А ему так хочется погладить черную шелковистую шерстку. Впрочем, начало и так неплохое, думает он, разглядывая сияющий ночной город из окна своей комнатушки. И дальше будет не хуже. Вначале все и правда складывается удачно. Он достает себе документы — достаточно пройтись по темным улицам ночью и сломать руку придурку, решившему поживиться за его счет. Грабитель выводит его на нужных людей. В фальшивую идентификационную карту он просит вписать «Джеймс Грант». Ему не нравится это имя, но раз уж он, поддавшись какому-то непонятному порыву, назвался миссис Уоррен Джеймсом, то пусть будет. Тем более что ему нравится, как она зовет его Джимми. Вместе с полным набором документов он получает предложение поработать, но отмахивается. Он представляет себе, что от него потребуется, и этого ему совсем не хочется. Место подсобного рабочего в супермаркете на Линкольн-роуд — спасибо миссис Уоррен — устраивает его гораздо больше. Он потихоньку осваивается в новом для него мире, привыкает к тому, что все зовут его Джимом, разгружает товар в магазине, таскает в торговые залы ящики с продуктами, убирает на складе и на заднем дворе. А после работы с удовольствием гуляет по городу, присматривается к толпе, стараясь поменьше думать о том, что уложить вот этого здоровяка — дело нескольких секунд, а вот на того щуплого на вид паренька ушло бы гораздо больше времени, может, полминуты. Заставляет себя обращать внимание на то, как люди себя ведут, как делают покупки, как едят и общаются, пытается повторить понравившиеся действия и жесты. Плохо получается только с улыбкой — от нее почти все почему-то напрягаются, а однажды, потренировавшись перед зеркалом, он понимает почему: наверное, так выглядела бы улыбка у какого-нибудь зомби из ужастиков, которые пачками смотрит миссис Уоррен. После прогулки он возвращается вечером в квартиру, которую привык называть домом. Терпеливо выслушивает бесконечные истории миссис Уоррен, угощаясь чаем с домашним печеньем, пытается задобрить Бегемота сандвичами, которые то и дело подсовывает кассирша Мэгги, устраивается у маленького переносного телевизора или — с меньшей охотой, но читать что-нибудь по истории ему нравится — у дряхлого, натужно гудящего компьютера, открывает бутылку пива — и чувствует себя счастливым. Безмятежная жизнь заканчивается через два с половиной месяца, когда он, возвращаясь с прогулки, видит в дверях своего дома Роджерса. На одно короткое мгновение подступает паника, и мысли суматошно мечутся в голове. Как Роджерс его нашел? Зачем? И что теперь делать? Впрочем, ответ на последний вопрос приходит сам собой: уходить. Драться с Роджерсом он не может и не хочет. Только и остается, что прятаться в подъезде напротив, дожидаясь, когда Роджерс уйдет. Ждать приходится долго. Роджерс, похоже, решил устроить засаду прямо в квартире миссис Уоррен, но через пару часов он все же выскакивает из дома, растерянно вертит головой и почти бегом направляется в сторону Линкольн-роуд. Хороший мальчик. Он провожает Роджерса взглядом и вихрем несется к себе в комнату. Собирает вещи, стараясь не смотреть на перепуганную миссис Уоррен, и просит ее на пороге: — Простите, я не хотел втягивать вас в неприятности. Настороженность уходит из ее взгляда, и она отвечает дрожащим голосом: — Ну что ты, мальчик, какие уж тут неприятности. Береги себя. Он неловко обнимает ее и, наклонившись, треплет по лобастой башке Бегемота, а закрывая за собой дверь, думает: неужели так будет всегда: он прячется — Роджерс находит? Так и получается. Из Спрингфилда Роджерс выгоняет его через полтора месяца. Спрингфилд, в принципе, хуже Нью-Йорка. Среди равнодушной суматохи Бруклина было уютнее, чем здесь, среди радушных улыбок. Люди вообще больше всего нравятся ему из окна мансарды, где он поселился. Чувствовать себя таким же, как они, проще на расстоянии, иногда даже получается себя убедить, что и он умеет улыбаться так же непринужденно — просто не хочет. Но и из Спрингфилда он уходить не желает. Здесь миссис Эштон — без родных, погибших на войне, и без кота, но в остальном почти точная копия миссис Уоррен: та же сердечность, тот же чай с домашним печеньем по вечерам и те же бесконечные истории из прошлого. То есть совсем другие, конечно, но такие же спокойные и неспешные, уютные, как связанные ею и преподнесенные в подарок теплые шерстяные носки. А еще здесь, в Спрингфилде, остается работа, которая нравится ему до безумия. Место помощника в автомастерской. Сначала его не хотят туда брать. — Это тяжелый физический труд, — объясняет менеджер прямо на пороге, даже в кабинет не приглашает, — а у вас протез, вы не справитесь. Он со вздохом подходит к ближайшей машине, цепляет ее металлической рукой за задний мост и легко отрывает от земли. — Мой друг постарался, — объясняет он потерявшему дар речи менеджеру. — Говард, талантливейший парень. Так я подхожу вам? Менеджер ошарашенно кивает и орет: — Парни, вы только посмотрите на это! Ему немного неловко под чужими взглядами, но и улыбнуться хочется, и ему кажется, что сейчас улыбка получилась бы вполне человеческой. Он предпочел бы работать механиком, но кто ж ему позволит без образования? Так что он меняет масло, чистит детали и моет машины, с легкой завистью наблюдая за тем, как ковыряются под капотами механики. Он даже не пытается понять, почему не всегда может назвать марку автомобиля, зато точно знает, что вот у этой ярко-зеленой красавицы, скорее всего, износились тормозные колодки, а у той, серебристой, не мешало бы заменить рулевую тягу. Он вряд ли когда-нибудь работал механиком: он практически не разбирается в электронике, да и те скудные обрывки воспоминаний, которые иногда всплывают в мозгу, всегда связаны с кровью и смертью. Это не то, о чем приятно вспоминать, и не только потому, что каждая мелочь, выуженная из глубин памяти, приносит с собой сильную — до тошноты и сияющих кругов перед глазами — головную боль. Просто… к черту прошлое. Он всего лишь хочет жить спокойно, как все. Когда он видит Стива Роджерса, входящего в соседний дом, то думает почти с отчаянием: неужели он совсем не достоин этого «как все»? Почему? Он же показал, что не враг — больше нет, — вытащив Роджерса из воды. Пока он собирает вещи, в голову вдруг приходит мысль: может, он попросту слишком многое знает? Он готов поделиться всей информацией, которая у него есть, только бы Роджерс оставил его в покое. Он садится за стол и составляет список баз в Вашингтоне. На одну из них он должен был вернуться после задания — на любую, к которой оказался бы ближе всего. Роджерс наверняка придет сюда и найдет эту записку. Вдруг этого хватит? В Мидлтауне, где Роджерс разыскивает его еще через месяц, он оставляет записку: «Я больше ничего не знаю» — и долго думает, не приписать ли совершенно дурацкое: «Пожалуйста». Ему не хочется уезжать отсюда. Здесь ему как-то особенно хорошо и уютно, хотя на этот раз нет никаких старушек с котами или носками, зато есть раздражающий сосед Эрик — вчерашний студент местного колледжа, — обожающий виски, визгливых девиц и шумные вечеринки. И в автомастерскую устроиться не получается. Он обходит каждую, но свободных мест не находится. Зато его берут ночным сторожем в магазин игрушек, и это чудесная работа. Прохаживаясь между полок с белоснежными пушистыми медведями и хитрыми зайцами, он порой чувствует себя так, словно попал в сказку. Хотя дело не только в игрушках, конечно, а и в том, что скоро Рождество. Он соскучился по Рождеству. Он не помнит, чтобы вообще его праздновал — хотя нет, какие-то обрывки воспоминаний мелькают. Громадная румяная индейка с грибами, обмотанная гирляндами елка, припрятанная для кого-то в подарок коробка с акварельными красками — и все. Когда это было? Он не знает, но чувствует, что Рождества у него уже давно не случалось. Наверное, даже с самого детства. И сейчас он напоминает сам себе ребенка. Он почти физически ощущает витающее в воздухе обещание чуда, не может отвести глаз от празднично сияющих витрин и с трудом удерживается, чтобы не купить все, на что падает взгляд. Хотя однажды удержаться не получается, и он приносит домой большой венок из остролиста с маленькими колокольчиками и ярко-красными ягодками. — Ощиплешь — убью, — ровно предупреждает он Эрика, вешая венок на дверь квартиры, и Эрик растерянно хохочет. Но венок не трогает. В Сочельник хозяин неожиданно отпускает его домой. — Рождество же, Джим, — весело говорит он. — Только идиот будет вламываться в магазин в Рождество, когда почти всю ночь кто-то есть на улице. Так что отпразднуй как следует со своей семьей. У тебя есть дети? — Нет, сэр, — отвечает он и вдруг вспоминает младенца на руках убитого им охранника, но тут же трясет головой: не стоит об этом думать. У него очень хорошо получается не думать о том, что причиняет боль. Он выходит из магазина и замирает на пороге. Он немного растерян и не знает, куда себя деть. Дома наверняка шумит очередная вечеринка, и возвращаться туда не очень хочется. Он бродит по улицам, слушая рождественские гимны, а потом, замерзнув, все же идет к себе. Вечеринка и правда в самом разгаре, из-за закрытых дверей доносится гул музыки и чужой смех. Эрик пьян до безобразия, курит на лестничной площадке, рассеянно поглаживая листки остролиста. То ли забыл о предупреждении, то ли сейчас ему на все плевать. — Убью, — напоминает он. — Чува-а-ак! — бессмысленно улыбается Эрик и виснет у него на плече. — Ты откуда взялся? А тебя тут твой брат искал. Сердце ухает, и ладони бессильно сжимаются в кулаки. — Как он выглядел? — ровно спрашивает он, и Эрик удивляется: — Брата своего не знаешь что ли? Большой такой, светловолосый. Роджерс. Ну конечно, кто же еще? — Что ты ему сказал? — орет он и встряхивает Эрика за плечи. Вид у него, наверное, совсем страшный, потому что Эрик, кажется, даже немного трезвеет. — Ни-ничего, — бормочет он. — Что ты работаешь по ночам в каком-то магазине и вернешься часам к девяти утра. Ему хочется кого-нибудь ударить, но вместо этого он — уже привычно — собирает вещи и пишет записку. И сидит над ней, замерев и стараясь удержаться и не приписать отчаянное «пожалуйста». Как будто это «пожалуйста» совершит чудо и избавит его от Роджерса на хвосте. Конечно же, чуда не будет. Так что он просто рисует на обороте кривую звезду — почти такую же, какая красовалась на костюме и щите Роджерса и какая по нелепой случайности украшает его собственную металлическую руку. Только у него она кроваво-красная, а не серебристо-чистая, как у Роджерса, но если не раскрашивать — и не отличишь. «Пожалуйста» под звездой он пишет в Балтиморе всего через три недели, после того, как четко выводит на вырванном из блокнота листе: «Я больше никому не причиню вреда». Еще одно «пожалуйста», на этот раз без всяких обещаний, дожидается Роджерса через следующие три недели в Филадельфии. К этим двум городам он не успевает толком привыкнуть и покидает их, в общем-то, без сожаления. Он едва ли не задыхается в них от тревоги — хотя не в городах, конечно же, дело, а в том, с какой скоростью Роджерсу удается его разыскать. Он постоянно чувствует его дыхание у себя на затылке и то и дело одергивает себя, когда хочется оглянуться на улицах. Он даже не пробует подыскать себе постоянное жилье, останавливается в дешевых мотелях, потому что знает: скоро придется съезжать. И по автомастерским в поисках работы не бродит, устраивается туда, где всегда нужны сильные руки: грузчиком в порт. Он хотел бы, чтобы все было иначе. И Балтимор, и Филадельфия очень красивы. В другое время он наверняка получил бы удовольствие от посещения Национального аквариума. Или от созерцания Индепенденс Холл, где вершилась история. Но сейчас все сливается для него в одно неразборчивое пятно: и здания, и памятники, и аквариум, и порт, и сами города. Это пахнет безумием, и он не уверен, что Роджерс поблизости мотелей ему не мерещится, но рисковать не желает. И на «пожалуйста» в записках не надеется, но так хочет получить передышку, что ему уже все равно, что писать. В Аллентауне он задерживается на месяц, останавливается в пансионате на окраине города и без нужды не высовывает носа из своей комнаты, даже работу не ищет, тем более что средства, скопленные почти за полгода, позволяют ему немного побездельничать. Но легче все равно не становится. Он чувствует присутствие Роджерса рядом, словно тот пропитал собой весь воздух и проникает под кожу с каждым вздохом. Он не понимает, как у Роджерса получается так быстро его найти. Он ведь и сам никогда не знает, куда отправится в следующий раз, просто рассматривает табло на вокзале и выбирает первое название, которое хоть чем-то его привлекает. Никакой логики, ни в направлении, ни в расстояниях — чистая случайность, почти лотерея, но Роджерсу нужно все меньше времени, чтобы вытащить счастливый билет. И ладно бы просто угадывались города, но ведь и в городе, особенно большом, человека отыскать непросто, а Роджерса ведет туда, куда нужно, словно магнитом. Он перебирает все свои вещи — вдруг Роджерс ухитрился запихнуть куда-нибудь маячок, — но уже на середине этого занятия соображает, что будь это так, он давно бы уже попался. Еще в Спрингфилде, и прожить там полтора месяца ему никто не дал бы. Он все равно дотошно изучает все до последнего носка — и предсказуемо ничего не находит. Не в маячках дело. Это бесит и тревожит все больше. Он сбегает из Аллентауна, даже не дождавшись, когда Роджерс его настигнет. В Рединге он решает отказаться от пряток в городе и подыскивает себе на карте ферму. Останавливает свой выбор на первой попавшейся и добирается до ближайшей развилки на попутном грузовике, а до самой фермы доходит пешком. Хозяин, мистер Родригес, рассматривает его с сомнением. — Сейчас мне работники особо не нужны, — нерешительно бормочет он и останавливает взгляд на металлической ладони, выглядывающей из-под куртки. — Занятный протез, — напряженно замечает он. — Как так получилось? — Война, — привычно отвечает он и добавляет: — Вы не думайте, она не мешает. Я все могу делать. Я и грузчиком в порту работал. Я справлюсь. Мистер Родригес заметно колеблется, а потом махает рукой и позволяет ему остаться. Ему здесь удивительно спокойно — наконец-то. Еще спокойнее, чем было в Нью-Йорке или Мидлтауне. Может, потому что здесь пахнет весной. От всего: от размякшей черной земли, дождя, звонких ручейков и коры деревьев. От чистого белья и обшитых деревом стен. Неповторимый аромат надежды и чего-то еще, от чего сжимает в груди и щиплет в носу. Он чистит стойла и ковыряется с древним трактором. Расчесывает гривы лошадям и поглаживает по раздутому боку рыжую корову Дору: она должна отелиться со дня на день. Миссис Родригес, шумная необъятная женщина, кормит его удивительно вкусными пышными пирогами — он никогда раньше таких не пробовал. Уйти отсюда приходится уже через неделю: он видит Роджерса, входящего в дом, когда идет переодеться после возни с оградой, и замирает в тени большого засохшего дуба. Старая бугристая кора царапает щеку, мягко пружинит под пальцами и пахнет чем-то острым. Увяданием. Смертью. Никогда еще он не чувствовал себя таким беспомощным. Он не хочет убегать, и дело не в том, что и вещи на этот раз собрать не получится. Ему не жаль вещей, ему жаль спокойствия и чувства безопасности, хоть это все и оказалось фальшивкой. Он добирается до Рединга с удачно подвернувшимся соседом, а на вокзале вдруг понимает, что спокойствия больше не будет. И пышных пирогов тоже, и теленка Доры он никогда не увидит — и неожиданно впадает в ярость. До красной пелены перед глазами и шума в ушах. Немного придя в себя, он даже удивляется тому, что просто стоит посреди зала и сжимает в кулак металлическую руку, а не крушит ею стены и не отбрасывает тех, кто пытался бы его остановить. Хватит бегать. Он дает кассирше хорошенько рассмотреть свой протез и долго совещается с ней, куда бы лучше поехать, хотя решение приходит сразу же с мыслью о том, что дичь лишь до тех пор дичь, пока убегает. Конечно же, Вашингтон. Там, где все началось и могло закончиться сразу же, убей он Роджерса на хеликэрриере. Почему он этого не сделал? Зачем прыгнул вслед за Роджерсом в воду и выволок на берег? Хотя понятно почему. Понадеялся, что его жест оценят. Не его бывшие хозяева, конечно же, — люди, которые победили. Возможно, только в одной битве, но он чувствовал тогда и уверен сейчас: окончательная победа — всего лишь вопрос времени. Он не хотел быть проигравшим. А в результате чуть им не стал. И это надо исправить, иначе придется бегать всю жизнь. Он не желает. Больше нет. Он устал. В автобусе он рассеяно смотрит на проплывающие за окном здания и деревья и думает, как все получше провернуть. Роджерса он по расчетам опережает на несколько часов — достаточно, чтобы все подготовить. Он старательно припоминает, когда оставил список баз на столе мансарды в Спрингфилде — получается, четыре месяца назад. Хорошо. За это время базы должны были нейтрализовать. Остается надеяться, что они — победители — пока не успели приспособить их под свои нужды. Ему везет на первой же, в пригороде. Он добирается туда на такси и старается сделать все, чтобы водитель его запомнил: указывает дорогу, тыча металлической рукой в лобовое стекло, ругается на дороговизну поездки. Не стоит усложнять Роджерсу задачу. В этот раз Роджерс должен найти его совсем быстро. Он осматривается, оценивая обстановку. Удобное тихое место. Он не уверен, что правильно помнит карту, но, кажется, не так далеко отсюда должна пролегать ветка метро; если срезать дорогу, то и вовсе рукой подать. Хорошо. Будет легко уходить, когда все закончится. Никакой охраны — он наблюдает долго, но не замечает ни малейшего движения. Да и охранять здесь, как выясняется, когда он заходит внутрь, особо нечего. Почти по всем помещениям будто пронесся смерч — хотя так оно, скорее всего, и было. Стены выщерблены пулями, мебель разломана, под ногами хрустит стекло. Только лаборатория осталась относительно целой: ученые вряд ли оказывали сопротивление, и темные пятна давно засохшей крови обнаруживаются лишь у входа, у тяжелой металлической двери, а на второй, которая ведет в ванную, даже не разбито стекло в забранном решеткой окошке. По углам какой-то хлам: тонкие осколки ампул там, где раньше стояли шкафы, обрывки бумаг, разорванный белый халат. Ни следа техники — конечно же, все вывезли, и ему становится немного легче дышать, когда он не находит там ничего, кроме кресла у дальней стены, широкого, обтянутого черной кожей. Хотя и кресла хватает. Он не знает почему, но от одного только взгляда на него чувствует себя не в своей тарелке. Впрочем, кресло ему как раз-таки очень пригодится. Широкие стальные браслеты на подлокотниках не разорвать — он помнит это. Даже левой рукой не получится. Он проверяет оружие. Практически все осталось на ферме, с собой только нож и пистолет — то, с чем он не расстается никогда. В карманах куртки отыскиваются целых две запасных обоймы. Должно хватить, даже при непредвиденных обстоятельствах, думает он, и руки движутся сами собой, когда он передергивает затвор. Он снова ощущает себя солдатом, и от этого неожиданно становится грустно. Ему нравилось быть Джимом, парнем, у которого война осталась позади. Он почти привык к этому. Он пробует включить генератор и очень удивляется, когда тот начинает тихо гудеть. Хорошо. Значит, мерзнуть не придется. Надолго он здесь, конечно, не задержится, но холода все равно не хотелось бы. Он ненавидит холод всей душой. Ванная совсем целая, как будто и не было здесь бойни. Даже есть туалетная бумага в держателе, а на полке обнаруживается стопка полотенец, сероватых от пыли. Синяя плитка сверкает в свете ярких ламп, и матово поблескивают дверцы узкой душевой кабинки в левом углу, рядом с раковиной. Краны натужно гудят, но работают — и это тоже хорошо, потом можно будет вымыться. Вода ржавая и отдает железом — совсем как кровь. Но он пьет, смотрит, как запотевает от дыхания зеркало, и планирует, как будет убивать Стива Роджерса.