Замешательство

      Он ожидал, что после, когда на город опустится вечер, а все помощники Сейрин разбредутся по домам, с ним захотят поговорить. Точнее, поставят перед фактом.       - Пошли, - хмуро бросает на ходу Аомине, даже не оборачиваясь, зная, что Кисэ последует за ним. И тот следует, кутаясь от холода в спортивную куртку. Отчего-то не может иначе, идя на поводу у своей слабости, которую не в силах отбросить в сторону, разорвав все связующие нити.       Знает, что ему сейчас выскажут всё. Однако вдруг это и есть тот шанс, который поможет, наконец, закончить с этой историей раз и навсегда. Поскольку самостоятельно решить проблему Кисэ не мог, то пусть в дело вмешается и Аомине. В конце концов, он тоже виноват.       Додумать мысль до конца Рёте банально не дают, хватают за грудки, резко вжимают в стену какого-то здания.       Рёта не понимает, он ожидал совершенно иной реакции. Не произнеся ни слова, растерянно смотрит на Дайки, который сейчас слишком близко. Впрочем, всё равно Кисэ не может ничего прочитать в тёмном выжигающем взгляде.       Хватка Дайки железная.       Сопротивляться? Куда там…       - Ничего не хочешь сказать? – Аомине похож на подобравшегося к прыжку кота, в его голосе слышны стальные, будоражащие что-то внутри Кисэ чёткие нотки злости.       - Нет, - Рёта старается казаться спокойным, хотя и уверен, что завтра ему придётся объясняться перед менеджером на тему разбитого носа и расплывшегося синяка под глазом. Намечавшиеся съёмки в одном из журналов определённо будут сорваны.       Но вместо ожидаемой разборки и хорошего удара по лицу Кисэ получает поцелуй.       Жадный, горячий, полный бестактной неловкости.       Его сильнее вжимают в стену, и под напором чужого тепла вечерний холод отступает.       Снится или кажется? Или всё и сразу?       Руки Дайки крепко держат за плечи, не давая пошевелиться. Наверняка оставят отметины на коже. Аомине явно хочет углубить поцелуй, но Кисе крепко сжимает зубы. Зажмуривается, упирается ладонями в грудь Дайки и отчего-то желает проснуться.       То ли Аомине не способен сразу правильно высказать свои мысли, то ли просто Кисэ никогда не сможет его понять. Рёта соврал бы себе, если бы сказал, что не хотел этого, не мечтал о таком. Пусть Аомине заточен под доминирование, быть на вторых ролях – не для него. И Кисэ готов подчиняться.       Но.       В происходящем есть что-то неправильное. Нелогичное. Бессмысленное. Пусть даже и хочется наивно верить, становясь то ли посмешищем, то ли героем жестокой драмы.       Что-то такое, что и в такой момент, под чужим напором не может исчезнуть, как исчезли, выветрились из головы все остальные мысли.       Дайки, наконец, отстраняется. Видимо, ему надоедает ломать чужое сопротивление.       - И в чём дело? Тебе же любой сойдёт? – усмехаясь, щурится Аомине.       Сложно описать это разъедающее чувство. Нож в спину? Электрический разряд прямо до остановки сердца? Но как ни крути – ужасно больно.       Рёта находит силы – во всех смыслах – оттолкнуть Дайки от себя. Глядя на его тяжело вздымающуюся грудь, Кисэ замирает на секунду, которой, впрочем, Аомине не пользуется: не пытается вновь сократить дистанцию и продолжить начатое. Вся его недавняя бравада словно испарилась.       Что, интерес лопнул мыльным пузырем? Или это была попытка проучить, поиздеваться. Небольшая месть Аомине Дайки за то, что Кисэ посмел липнуть к Куроко? Иначе за что ещё?       А он ведь хотел поверить.       Рёта только усмехается своей приправленной наивностью глупости, затем вскидывает вверх голову, смазанным движением поправляет упавшую на глаза челку и, как ни странно, уже может смотреть Дайки в лицо:       - Любой, - четко, с невозмутимой лёгкостью произносит Кисэ, выдерживая тяжелый взгляд, - но не ты, Аомине-ччи.       Врет так, что верит самому себе.       Вполне ожидаемо, его не пытаются остановить.       Не задерживают и не окликают.       Наутро Кисэ не может вспомнить, как и через сколько оказался дома, а события вечера накануне кажутся сном, после на утро которого остаётся горькое послевкусие.