Две старые легенды (обновленная версия)

      Не знаю, были ли у Кабасси такие моменты, когда она не знала, с какого момента вести рассказ. Наверное, нет. Только я все-таки не Кабасси.       И я действительно не знаю, с чего начать.       Птенчик, она... Птенчик — моя дочь, детеныш из нашей первой с Меджари кладки и вообще мой первый детеныш. Она всегда была безрассудно смелой, безрассудно упрямой и безрассудно... не знаю. Наверное, честной. Справедливой. Не как Мал или его папаша. Они и ответственные, и очень честные, но для них важны Хребты и драконы.       Для Птенчик была важна справедливость — какая-то особенная, бескомпромиссная справедливость в очень общем, очень чистом виде. А вот Хребты немного меньше.       Как... как и драконы.       Я помню тот осенний день, как будто он был вчера. С каждым месяцем жизни Птенчик становилась все упрямее, все взрослее, уже то и дело ночевала не в логове, а в руинах своего любимого замка к северу, окончательно разочаровалась в Советах, перестав летать туда сама и таскать меня, и резко осуждала разные... ну, словом, разные вещи, относящиеся к миру в целом, и мы с ней не всегда ладили, но вся та неделя шла в этом плане лучше некуда, да и день начался отлично. Было свежо, но еще не холодно, и небо беспокойно топорщилось серыми облаками. Мы с Птенчик охотились над Рыхлой падью, за которой проходит Длинная дорога, — закогтили с утра двух ягнят на легкую закуску, а теперь выслеживали оленя. Птенчик непременно хотелось добыть рыжего оленя, одного из тех массивных, гордых одиночек, что ревут ранней осенью на склонах гор, как далекие обвалы, и она выслеживала его совершенно самостоятельно, — как она думала, в смысле; а я был так, для компании.       Выискивая след, она впритирку проскользила над голыми скалами, скрываясь за ними, а потом совсем исчезла, и несколько секунд спустя я уже начал волноваться, но, взлетев выше в пахнущем хвоей осеннем ветре, увидел, что с моей дочерью все в порядке — просто она застыла в воздухе, глядя куда-то вниз и не обращая внимания на ветер, кусавший ее чешую. Я подумал, что увидел пик охоты — олень где-то там, и сейчас она, как обычно, по-особому, по-своему прищурится, а потом нырнет, как ныряла в воду совсем крохой, учась летать, как ныряла с голых скал на голые же камни на спор, когда едва-едва научилась — тонкая вспышка, падающая звезда, чистая, беспримесная энергия.       Она не двинулась с места — белоснежный силуэт в сером, ветреном небе.       Осенний ветер донес, наконец, и до меня запах, чей источник был где-то внизу. Видимо, здесь уже состоялась чья-то успешная охота.       Слишком даже успешная.       Я подлетел к дочери, посмотрел вниз еще раз и перевел взгляд на нее, не зная, что и сказать; она ведь изо всех сил старалась, а теперь ее охота так грубо оборвалась — ни одного рыжего оленя в окрестностях Рыхлой пади еще месяц не будет, эти здоровенные бестии чуют запах крови, гнили и смерти, когда даже драконий нос уже бессилен, а все следы смывает дождем, и обходят такие места за сорок взмахов.       — Это очень грустно... — начал я, думая ее подбодрить.       — Пап, — прервала она меня севшим голосом. — Надо созывать Совет.       Мне надо было повести себя иначе. Я же знал прекрасно про эти ее затыки на справедливости. Конечно, — надо было сказать что-нибудь совсем другое. Сколько раз я потом думал, что именно мне надо было сказать или сделать, но какая, в конце концов, разница — солнце вспять не повернешь.       — Погоди. Зачем?       Понимаете, они были не на дороге. Там проходит один из витков Длинной дороги, я ведь уже сказал? Рядом с падью. Но вокруг до больших скал было еще очень много пространства с деревьями, отдельными валунами и всяким таким, далековато от самой дороги. То есть, вот смотрите — вот тянется древняя дорога. Длинная, ровная и, кстати, широкая. Так? Так. Люди могут безопасно пересекать горы, двигаясь по дороге, и никто из нас не имеет права даже кончиком когтя их тогда тронуть. Так? Конечно, так.       А они были не на дороге.       — Папа.       Довольно далеко от нее — сильно вбок, у самого подножия скал.       — Боюсь, оленей тут уже распугали, что рыжих, что всех остальных. Может, поищем возле Дубового склона?       Не знаю, что их туда привлекло.       — Папа!       Она говорила о том, что на них могли напасть на самой дороге. Рядом с остатками тел на зеленом ковре мха лежала разбитая, словно раздавленная одним ударом телега, и, на мой взгляд, это свидетельствовало о том, что люди полезли в глубь гор сами. Кто потащит с собой телегу с перепугу?       Птенчик сказала, что это как раз подтверждает то, что они ехали по дороге, а потом убегали в панике.       Это охотники за дичью или артефактами, говорил я, пожимая плечами. Это путешественники, говорила Птенчик, они везли слишком много вещей для охотников. Вон там валяются мечи, показывал я. Конечно, кто из людей путешествует без оружия? напирала Птенчик. Это мог быть кто угодно, сердито настаивал я. Это мог быть кто угодно, кричала Птенчик. И они умерли.       Их всех убили когтями, клыками и пламенем, и даже не съели до конца.       Люди могут ходить по Длинной дороге. Этот закон помнят и чтут. Но если они просто в горах — ради охоты, добычи артефактов в руинах, еще для каких угодно целей, то это уже их проблемы. Они не мирные путешественники, которым надо перебраться на ту сторону гор и ничего больше. Им, получается, есть какое-то свое дело до нашего, образно выражаясь, логова.       А чужое логово должно быть чужим делом. Без образных выражений.       Птенчик все это знала, как и любой дракон в Острых Хребтах. Знала, что те из нас, кто их убил — вряд ли это был один дракон, слишком много там осталось выжженой травы — не совершили никакого преступления. Просто охотились и оказались удачливее, сильнее и быстрее добычи. И уж Совет тут точно ничего делать не будет — они и со сложными вещами ничего особо не делают, а на такой однозначный случай даже не посмотрят, и об этом Птенчик тоже знала очень хорошо.       Я сказал ей обо всем этом еще раз, когда мы приземлились на выступ скалы над границей возле Рыхлой пади и Длинной дороги, над разбитой, обугленной телегой людей и их разодранными остатками тел, в тот осенний день, когда свежий ветер, становясь все сильнее, пах хвоей и кровью.       В логово я вернулся один.       С тех пор я ничего о ней не слышал.       Птенчик была сильной, напористой, отлично охотилась и прекрасно прожила бы одна, в конце концов, ей было уже шесть, и я хорошо все это понимал. Найти ее в Хребтах не получилось. Она, я думаю, и не хотела, чтобы ее нашли, а небо над миром было очень большим. Возможно, она перебралась на юг, как перебрался туда Кин, сын Меджари из нашей первой кладки — подыскать местечко без глупых зим, которые ему никогда не нравились, как он говорил. Птенчик тоже любила тепло и солнце.       Я понимал, что она успела вырасти и, может даже, обзавестись первой кладкой. Не было смысла о ней волноваться — она была взрослой и давно сама по себе — да и думать о том, как она там, тоже особого смысла не было. Птенчик была уже просто взрослой драконицей. И мы с ней совсем не были друзьями.       Но я думал.       Слишком часто, наверное.       И вот теперь я увидел ее, и с ней все было вроде бы хорошо, и она помогла мне, и она была взрослой, и мы совсем не были друзьями, и все это было для меня теперь такое чужое дело, а я не хочу лезть в чужие дела, спасибо большое, вести себя как мой собственный отец я не собираюсь, но...       Но...       Небо.       В конце концов, как же так... вот хотя бы эта ее подруга-человек... и штуковины, которые она на себя напялила!       И ладно, чего уж круги вокруг наматывать, — то, что моя сильная и смелая Птенчик, красивейшая из драконов по эту сторону Хребтов, с ее белой чешуей и узорами цвета стали, великолепными клыками и прищуром решительной, смертоносной охотницы, похоже, была теперь, ну. Была теперь рыцарем.              

***

      — Отличный ветер, а? — сказал я преувеличенно бодро, повернувшись к ней.       Птенчик промолчала.       Она, собственно, молчала почти все время с того момента, как подняла меня в воздух, примяв цветы и мелкий кустарник во дворике воздушной волной от мощного взмаха крыльев. Она держала меня лапами, взмыв в темные небеса, как сам ветер, а Алдар, скопище перемешанных темных образов и яростных огней, косо ушло вниз и вбок.       Холодные потоки ударили меня со всех сторон, ее пальцы скользнули, а когти она выпустить не решалась, боясь, видимо, повредить мне.       Она крикнула:       — Держись!       Я вцепился в ее лапу второй рукой, тоже уже онемевшей, а Птенчик взлетела еще выше, покуда мое собственное тело ворочалось и чесалось в чужой, крохотной, человечьей шкурке, и я терпел, сколько мог, слушая, как ветер поет в ушах, которые уже, кажется, снова могли понимать его песнь в полной мере.       Тогда я, задрав голову, сказал ей:       — Спасибо! А теперь отпускай!       Она помедлила, с каким-то странным выражением глядя на меня, но я уже сам вывернулся из хватки, отпуская белую, как молочный хрусталь, лапу, и упал спиной вниз, едва слыша, как Птенчик — белый силуэт в темном, ветреном небе — испуганно крикнула что-то еще и дернулась было вниз.       Нет, это все-таки не похоже на линьку.       Волшебная маска, человеческий облик, просто разодралась, как ветхая, сгнившая ткань, распалась в небытие не на одном физическом, но на всех мыслимых уровнях. В какое-то мгновение мне показалось, что я вижу всей поверхностью тела — нет, не вижу; ощущаю? воспринимаю? Мир не был привычным миром; его разложило молниеносно на миллионы миллионов сверкающих частиц, исполинскую, самую большую на свете схему, в своей мучительной, сложнейшей, непостижимой красоте не способную вместиться ни в один рассудок —       а потом вновь собрало воедино.       И небо над Алдаром дрогнуло от гулкого хлопка моих крыльев.       Потом Птенчик молчала. Она обращалась только к своей подруге, и то нечасто.       Так что с тех самых пор, как мы поднялись в небо над Алдаром, говорила со мной в основном эта самая подруга, если это можно, конечно, назвать полноценной беседой.       Человеческая девушка, спутница Птенчик, разобралась с моей неуклюжей помощью, и такой же помощью Птенчик, в нашей родственной связи, и в итоге представилась мне как Пеллани Хейворт из Линдса, бывшую раньше странствующей рыцарем, а теперь состоявшую на службе короля Алдарана, Его Величества Что-то-На-Букву-К.       Птенчик она называла "Сабинари". Птенчик и сама себя так называла.       То есть это понятно — небо, ей же больше двадцати, я ведь прекрасно знал, что она не будет всю жизнь Птенчиком.       В день семилетия каждый дракон выбирает себе взрослое имя, озвучивая его на Церемонии имени в Долине Совета. Вся церемония в том и состоит — выходишь на камень перед вожаком, поворачиваешься ко всему честному народу и громко заявляешь, как тебя нужно называть всю оставшуюся жизнь. Ничего сложного.       Некоторые драконы оставляют прежние, детские имена, данные родителями — особенно те, кто чтят традиции, хранящие остатки нашего древнего языка, уже бессмысленные, но на уровне традиций до сих пор не выбитые из некоторых голов. А кое-кто вообще считает эту чушь делом чести, не требующим раздумий. Вот Мал, например, — он свое детское имя не менял. Малдорсинан. Бедолага совершенно добровольно таким остался, я серьезно!       Ладно, закроем тему, если не возражаете.       В общем, как бы то ни было, я выбрал ей славное детское имя, и притом такое, которое не особо жалко будет сменить, просто я как-то, что ли, думал, что это произойдет у меня на глазах. Но у Птенчик не было Церемонии имени. Она улетела, когда ей было шесть с небольшим.       — Сабинари — это "Разящая-С-Небес" по-таффитски, — пояснила Пеллани немного неловко, но стараясь звучать пободрее, когда Птенчик промолчала в очередной раз. Пеллани старалась изо всех сил. Честное слово.       Собственно, когда мы наконец все вместе поднялись в воздух—       (то есть я, конечно, вернулся вниз на секундочку, чтобы захватить Кавендиша и прислушаться к звукам погони еще разок — они были отдаленными; благословенное небо, мои уши снова мои, какое это блаженство, — а вот Пеллани неприятно отточенным движением вскочила Птенчик, то есть Сабинари, на плечи, и та взлетела прямо следом за мной)       —так вот, в этот самый момент, очень высоко над ночным Алдаром-Бездна-Наизнанку, мы все немного сбавили скорость, повисли в воздухе и обсудили ситуацию. В смысле, Кавендиш был без сознания, а Птенчик, то есть Сабинари, со мной напрямую говорить была не намерена, так что беседа вышла странной.       Ну, какой уж вышла.       О своих целях в Алдаре и магии маски я слепил байку, достойную самой Кабасси, и только надеялся, что успею пересказать ее Кавендишу до того, как он что-нибудь не то ляпнет — впрочем, он был таким параноиком, что я не особо волновался.       А Пеллани и Птенчик, то есть Сабинари, небо милостивое, теперь официально служили королю Алдарана и как раз собирались отправляться перед рассветом на первое свое задание. Дела в мире людей обстояли плохо, с искренней тревогой в голосе сообщала мне Пеллани; во-первых, некие южане вот-вот начнут с Алдараном войну, а во-вторых, похоже, скоро должен был наступить конец света.       Тут я призадумался.       Пеллани уверила меня, что это пока только слухи, но... слишком много совпадений с пророчествами и легендами, слишком много дурных вестей и, к сожалению, слишком много мрачных фактов, некоторым из которых они сами стали свидетельницами. В том числе фактов строго магических, а магия, в конце концов, очень точная наука.       И их обеих, как самых подходящих, быстрых и способных летать, отправили обыскать ряд точек на поверхности земли, где что-то там теоретически смыкалось с чем-то там, и это что-то там нужно остановить, и всякое такое, и вы меня поняли, и это хорошо, потому что лично я ни лысого осла не понял, но не переспрашивать же было. Да и суть ясна.       Люди тоже держали носы по ветру насчет предположительного конца света, сверяясь со своими, человеческими легендами, а моя дочь и Пеллани летели в Острые Хребты, чтобы влипнуть во все это покрепче.       Остальное детали.       Слово за слово, я сказал, что знаю отсюда максимально короткую дорогу, а в самих Хребтах мне знаком буквально каждый камень, Пеллани была рада, моя дочь бурчала что-то, не похожее на протесты, так что мы полетели вместе, периодически обмениваясь парой-другой фраз.       Разумеется, я ни слова не проронил о том, что видел Пеллани до этого и слышал ее разговор с Сибил. И насчет того, что Сибил пугала меня до крыльевых судорог — тоже. Так. На всякий случай. Просто принял к собственному сведению все вместе, вот и все. В конце концов, Теанод тоже оставляла у меня при встрече не самое милое впечатление; может, это у правителей какая-то профессиональная черта.       Пеллани Хейворт. Пелл. Дружелюбная улыбчивая девушка, и, похоже, храбрая — она совершенно меня не опасалась, например, даже в тех рамках, которые есть у абсолютно всех людей, которых я видел и которые видели при этом меня.       Свежий прохладный ветер пах хвоей, потому что мы как раз пролетали над каким-то ельником, и в горле у меня загорчило. Я взял повыше — Птенчик, в смысле, Сабинари, повторила мой маневр, но скорее бездумно — когда летаешь в паре и не уделяешь пристального внимания полету, всегда ориентируешься на соседа, как будто некие механизмы внутри сами собой слегка перестраиваются.       Пелл. Рыцарь на королевской службе.       В чистеньких доспехах и с острым мечом.       Периодически я косился на них обеих, и каждый раз мой взгляд цеплял эту неправильность, неестественность щитков на чешуе моей дочери — они были стальными, как у Пелл, довольно симпатично, хотя и дешево блестели, и крепились к лапам, груди и костям крыльев, натягивая какие-то сетчатые, тонкие, блеклые, явно магические обрывки под перепонками.       Она — тоже рыцарь. Небо. Милостивое небо.       А, и кстати, о соседях.       Кавендиш очнулся на подлете к Хребтам — я это сразу понял, потому что до этого он мирно и тихо лежал, перекинутый через мои плечи, как оленья туша, а теперь завозился, уж наверное первым делом открыл глаза, увидел высоту, увидел меня, увидел Птенчик, в смысле, Сабинари, увидел Пелл и увидел их доспехи.       Я вильнул в сторонку, пытаясь помочь всей ситуации, но собственные уши мне было не спасти. Ох, как он вопил.       Я перечислил все утешающие, умиротворяющие аргументы, пытаясь воззвать к его здравому смыслу, но только зря сотрясал те крохи воздуха, которые не успел сотрясти сам Кавендиш. И особенно зря я упомянул про то, как Пелл осмотрела его, лежавшего тогда тушей, на предмет угрозы для жизни (ее не было, да), и влила в него какой-то золотистый эликсир из пузырька, хранившегося в походной сумке.       И, надо отдать им обеим должное — они не могли не заметить, как к Кавендишу вскоре после отлета из Алдара вернулся его привычный облик, в смысле, ну, тощего, костлявого такого, частично лысого парня с темномагически выглядящей татуировкой на половину шкуры, — но не стали на этом зацикливаться.       — Нет, я сказал, что ты обычный колдун-отшельник, — прошипел я максимально тихо, морщась от хаотичных пинков, отлетая еще подальше и подавая оттуда небрежно-веселые, как я надеялся, знаки нашим спутницам. — Все хорошо, мой друг просто боится высоты, он сейчас успокоится!       — Она меня отравила!       — Она тебе помогла! Да будь это отрава, ты бы умер уже десять раз!       — Абдаш премудрый, я уже ч-чувствую, к-как меня тошнит!       — Тебя в воздухе всегда тошнит! Небо, Кавендиш, ты можешь...       — И что это значит — твоя дочь? Откуда она взялась? Где мой посох? Почему на драконе вообще доспехи?       — За пояс сзади заткнут. Я сам... — я вдохнул и выдохнул, продолжая еще тише и с горечью, неприятной мне самому. — Я сам насчет остального пока толком не знаю.       — КЕЛ! Опомнись! Валим отсюда, сейчас же! Иначе они нас...       В полном отчаянии я три раза сказал про их магические поиски и какие-то там точки. Три раза подряд. И только тогда Кавендиш притих, уже не так судорожно сжимая вытащенный им посох и раздумывая, видимо, над тем, что его всегда интересовало по определению — теорией магической чуши.       — Ума я от рыцарей и не ждал,  — подытожил он наконец ворчливо, но тихо, себе под нос, и слегка повысил голос: — Надеюсь, мы не потащимся вместе с ними к Башне? Недолго уже осталось, судя по местности.       — Ты меня сейчас доверчивым дураком обозвал, да? Конечно, не потащимся.       — И на том...       Кавендиш резко выдохнул и вцепился мне в плечо, вскидывая посох — не создавая заклинание, а просто используя его, чтобы потыкать в пространство, указывая на то, что...       Ох, небо милостивое!       Я рванул вперед.       Там, взмахах в десяти, на Зыбком поле — убогом таком известняковом пятачке между двух скал, — виднелись зеленоватые вспышки, похожие на магию, слышалось неестественное рычание и похрустывание, какое, знаете, могут издавать хорошо просушенные кости, а также отдельные выкрики на языке, которого я не знал.       Зато я очень, очень хорошо знал голос, которым их кричали.       И когда я рывком взмыл над скалами, а Зыбкое поле предстало перед нами во всей своей убогой красе, я убедился, что не ошибся.       Над белым, пыльным пузом поля висел, распахнув крылья во всю ширину, Йонмар, словно застывший в великолепном прыжке, — выгнувшийся всем телом, вскинувший передние лапы, в каждой из которых было по горсти чего-то, исторгавшего черный дым, решительно рявкающий вниз очередное... заклинание? чужеродное моим ушам, — узор на его крыльях пульсировал яростным зеленоватым свечением, волнами света омывавшим скелета с луком на каменистой земле под ним.       Я живу с Кавендишем, так что двигающихся скелетов я успел повидать вдоволь.       И этот явно выглядел необычно и совершенно не собирался разваливаться, как и дюжина его вооруженных товарищей вокруг.