Две старые легенды (обновленная версия)

      Наджарет медленно опустилась, сведя и складывая крылья. Сквозь ее седину то там, то тут посверкивали лимонно-желтые искры чешуин, чудом не успевшие выцвести от прожитых лет. Журчала Река, потрескивали жаровни, но больше никаких звуков в Долине Совета не было.       — Острые хребты, — произнесла первая советница Наджарет, и ее скрипучий голос разнесся по склонам. — Сейчас я стою перед вами не на своем месте, чтобы сказать и сделать то, что положено законом. Почти десять сезонов наши горы хранила Теанод из Сезона Жемчужного блеска, жившая в Долине совета. Этой ночью небо обратило на нее свой взор в последний раз.       Ни гула, ни переговоров, лишь расходящийся шорох по склонам. Я осторожно выглянул из-под скалы: бесчисленные пятна цветной чешуи, все цвета, все оттенки, колыхнулись волной снизу вверх — обитатели Острых Хребтов склоняли головы, прижимали к плечу кулак. Советники как один склонились еще ниже, повторяя прощальный жест. Я тоже поднял было переднюю лапу, бездумно перевернул ладонь и сжал пальцы. Они казались словно не моими.       Сосредоточиться. Собраться.       Мгновение спустя первая советница вновь села на все четыре и медленно подняла седую голову. Насколько я помню, они с Теанод были из одного сезона, и никого старше них двоих в Хребтах и не осталось… никого старше Наджарет не осталось в Хребтах.       — Сегодня мы не погасим огня у Реки. Зеленый дым будет подниматься над горами, призывая всех, потому что опасность не миновала. В Острые хребты явилась беда. Смерть Теанод наступила не от хода времени, как вам уже, без сомнений, известно — она погибла потому, что пыталась нас защитить. И пусть прямо сейчас... беда притихла, как говорят последние доклады...       — Затаились! Дожидаются ночи! — раздались отдельные выкрики от самого подножья; это были места получше, и сейчас там должны сидеть посыльные Совета, насмотревшиеся чего ни попадя за последние сутки. Толпа зашевелилась вновь — слухи в горах расходятся куда быстрее урагана, и все уже видели оживших скелетов, а кто-то видел человеческих солдат, и павшую Теанод, и разрушенную Костяную лощину, подернутую странной магической дымкой, и все перебирали, сопоставляли и складывали, додумывая такое, что даже небу не пришло бы в бессмертную голову.       Я искренне надеялся, что треклятая точка, вылупившись, втянула для этого всю магию, будоражившую мертвые кости, и больше их будоражить нечему. Но уверен в этом, конечно, не был.       А еще оставались живые солдаты.       Небо, почему в наших горах вообще были солдаты Алдарана? И что это за…       — Тишина, — рявкнула Наджарет. — Доклады говорят о том, что беда притихла, и мы можем на краткий миг перевести дух. Потратим же его с пользой. Смерть Теанод не стала единственной: Меджари из Сезона Золотой дымки, жившая у можжевеловых зарослей, два дня назад была найдена мертвой. Ужасающие обстоятельства… — она хрипло кашлянула, выправилась, — ее гибели дают Совету основания полагать, что эти беды, как и нынешнее страшное состояние Хребтов, связаны.       — Да знаем мы, кто виноват! — снова крикнули из толпы, на сей раз откуда-то с нижней части склонов, со стороны, скрытой от меня брюхом Игольчатой скалы, и согласный рык покатился далеко у меня за спиной, меняя тон на угрозу. Каменная площадка под нами заскрежетала… я закогтил ее, повинуясь не разуму, а чему-то старше.       Наджарет глубоко вдохнула, поднимая плечи, и переступила лапами, покрепче упираясь в камень. Древнее место вожака казалось для ее фигуры слишком большим после бесчисленных лет, когда его занимала Теанод.       — Тишина, — проревела первая советница. Более молодые советники, сидевшие по краям, втянули головы в плечи. Пик шума захлебнулся… но продолжил тихонько ворчать у самых склонов, как остатки далекой, поджидающей грозы.       — Совету известна череда обстоятельств, — Наджарет тяжело обвела взглядом камни советников, и склоны, и задержалась на Игольчатой скале, глянув прямо на меня, и я застыл, — но пока — не более. Мы все прилетели сюда сегодня, чтобы разобраться в том, что происходит, чтобы судить тех, кто в ответе, если отыщем вину, и чтобы решить, что делать дальше. Небо посылает нам испытание, и мы преодолеем его.       Она перевела дух, сгорбившись было на опустевшем камне вожака, но выпрямилась вновь.       — Начнем.       — Тело Меджари, попутных ей ветров, нашел ее сын, — тотчас проговорил Кадзеф, словно выжидал охотничью долю секунды. — Киматларан, живущий у можжевеловых зарослей. Пусть он расскажет Совету, что видел тогда… и сейчас, у границ.       В некотором шевелении, поднявшемся после его слов, я более-менее разобрал только голос, кажется, Нилмаат, прошипевший «имей совесть», но все перекрыл другой, дрожащий и юный.       — Я пойду… Пусти, Рет, — с каждым словом этот голос становился крепче и громче, — я пойду, надо все рассказать.       Стряхнув с плеча лапу Сорета, Киматларан направился к скале Речей. И пусть я знал, что их сходство с Йоном просто дело случая, было странно и страшно видеть знакомую, но болезненно иную черную, с узорами фигурку, двигающуюся так, будто едва выбралась из урагана.       Ким безо всяких вступлений заговорил о том, о чем я знал и так. Я сам нашел Меджари, висящую на скале, уснувшую навечно под бликами драгоценных камней и стали. Позади тихо выдохнул Йон… никаких подробностей я ему, конечно, не говорил, он слышит их впервые… Я мог только стиснуть лапы, снова думая о том, что никому ничего не сказал, кроме Йона, в двух словах, и Кавендиша, человека, способного искать магию, потому что сам я искал быстрой мести. Летел на пылающих крыльях.       Глухой, грозовой рокот на склонах все это время отмечал особенно страшные из его слов, как порывами ветра.       — Так что именно тебя туда привело, в тот тупик? — подал голос старик Белдаранат, когда Ким договорил фразу и остановился, то ли не зная, что еще описать, то ли растеряв способность описывать дальше. — Были какие-то… признаки, может, звуки? А в окрестностях?       —  Она могла улетать на подольше, — с трудом добавил Киматларан. — Если добычи совсем не было. Я не начал волноваться вовремя…       — Ты просто проверил, дышит ли она? Не трогал это, это оружие?       Ким покачал головой, глянув в сторону с отчаянием, как утопающий.       — А потом, когда позвал друга — вас же было двое, верно?..       — Самое главное — что творилось вокруг? То пятно крови было на земле, но на подлете, не у тела?.. А что следы?       — Жаль, — проворчал Илтарин, — что не весь Совет успел осмотреть  это место до того, как округу напрочь истоптали зеваки.       — Подождите.       К скале Речей широкими шагами приблизился Сорет, легко вспрыгнув на плоскую верхушку. Двое детенышей их роста помещались там без особых проблем.       — Мы… — он повернулся и ободряюще глянул на Киматларана, заговорив громче, — охотились. Вот как мы там оказались, и Ким, и я. Это была случайность. Никаких признаков не было, мы просто решили после полудня поохотиться у Лабиринта и разлетелись после восточных врат. Вокруг не было ни шума, ничего. Спустя где-то… полчаса? — он снова глянул на Кима, застывшего рядом, — Ким меня нашел. С этой… вестью. Мы хорошо осмотрелись, но, честное слово, ничего не трогали и не спускались на землю — сначала хотели, но сразу поняли, что нельзя. Там были человеческие следы, да. Мы потом сразу полетели к во… — он запнулся и глубоко вдохнул. — В Долину.       Все внимание советников и собравшихся, ряд за рядом, было теперь сосредоточено на Сорете, сидевшем слегка впереди. Он открыто и честно глядел на них в ответ.       — А люди? — нетерпеливо произнес Хадзанат. — Было от них заметно что-то, кроме следов?       — По горам люди передвигаются на лошадях, — лениво, но звучно отметил мой отец. — У них очень слабые задние лапы. Все это знают.        Очень слабые спины, я бы сказал, но это не тот опыт, которым просто поделиться.       — От людей — только следы, — пояснил Ким, а Сорет закивал. — На выходе они совсем исчезают. Но точно не разобрать на утоптанной земле и скальной крошке.       Человеческие следы. Кавендиш. Я принес туда Кавендиша на своей спине, чтобы он проверил все кругом, и он проверял, ходил взад и вперед, щелкал своими магическими приборами, искал честно и добросовестно, помогал мне, хотя в общем-то был не должен.       Меджари мертва; мертв и Кавендиш.       — Это они. Я человечьи следы всегда узнаю, сколько бы от них ни осталось, — отрезал Хадзанат под легкий шум остальных. Ему не возражали.       А я еще гадал, успел ли он побывать этой ночью в Костяной лощине, старый падальщик.       — Следы копыт тоже были, — добавил Сорет, — только выше, на терраске, едва видные. Там почти сплошной камень. Мы подумали, может… что это дикая лошадь.       — Она была подкована, — раздался уверенный голос. Мой.       Я поднялся во весь рост, не обращая внимания на щелканье зубов  Раджарана. Тому, кто сидит под Игольчатой скалой, путь на скалу Речей заказан, но и пожалуйста, я никуда не собирался. Меня и отсюда хорошо будет слышно, спасибо ложу долины.       — Лошадь, оставившая следы над тем скальным тупиком, носила подковы, вы просто еще юны и охотились меньше моего, чтобы это разобрать, — продолжал я, слегка выступив из-под каменного навеса, и ошарашенная толпа на склонах даже не зашумела толком. — Хотите, слетаем посмотрим, хоть пара следов должна была остаться. Эта лошадь долго стояла у большого обломка скалы, а потом рванула на запад с места в карьер. Но в любом случае колдун-человек, который прискакал на ней, убил Меджари и пытался скрыться, уже мертв. Мы с Меджари дружили много лет, спросите кого угодно... Я охотился с самого утра, и увидев, что — что моя подруга мертва, все осмотрел, выследил его и лично убедился, что он умер.       Вот тут толпа зашумела.       — И да, это барашки одного стада, и его магия… их магия… очень опасна, и ожившие скелеты с ней связаны, а еще она связана с концом света, — пытался продолжать я, признаюсь, скомканнее, чем планировал, но драконы уже почти не слушали, и советники в замешательстве обменялись взглядами, а мой отец вскинул голову так шокированно, будто слышал это впервые. Как, впрочем, и серая Кабасси, всплеснувшая лапой… если кто и одного стада, так это они двое.       Наджарет вынуждена была рявкнуть на Долину еще разок, пока Раджаран пытался рявкнуть на меня (я, конечно, только презрительно на него посмотрел).       — Келданарат, ранее живший в Костяной башне, — обратилась ко мне Наджарет. — Ты утверждаешь, что нашел тело Меджари раньше, чем Киматларан и Сорет? Но не принес об этом весть?       — Нет, — признал я. — Я… слишком торопился. Знал, что нельзя терять времени, и надеялся поймать ее убийцу, пока следы совсем не остыли.       — И он, этот убийца — доподлинно человек.       — Да, колдун из большого города дальше на западе.       Шум.       — Как же он умер?       — Его казнили другие люди, — твердо ответил я, заглушая все мысли, поднявшиеся в голове. Сейчас не время. Не сейчас. — Сожгли ночью на костре за прежние преступления, тоже связанные с этой магией. Он мертв.       — И как ты это увидел, Келданарат ранее-из-Костяной башни? — протянул Хадзанат. — Взял и заявился в человеческий город вместе с другими людьми?       — С воздуха, завис повыше, — направила мой язык сама Кабасси. — Костер внизу был яркий, я все разглядел, а меня в темном небе не заметили.       — Люди не были способны на такое раньше, — впервые за очень много лет обратилась ко мне Нилмаат, и ее голос был настолько сухим и формальным, что я не сразу его узнал. — На такую силу, я имею в виду. Что это за магия, и почему он забрался далеко в горы, чтобы так… чудовищно… убить одну из нас?       — Если вина на мертвеце, то откуда сейчас все остальное?       — Будто людям нужен повод.       Последний голос принадлежал не Хадзанату, а кому-то еще, и это было скверно.       — Я говорю правду, — отчаянно продолжал я, и гроза на склонах заворчала громче, громче. — Видели вспышку? Она уничтожила не только мое логово, но и всю Костяную лощину! Это новая магия, она разная, но всегда жуткая, и она появилась в мире из-за конца света!       Говоря, я выступил вперед, к границе скального навеса. Радж нехотя пропустил меня на пару шагов. Скала Речей была пуста и недосягаема; Ким и Сорет уже сидели поодаль, во все глаза смотря на меня — с потрясением первый, с… затаенным восторгом — второй?       Я прикрыл глаза, собрался и начал с начала.       Под грозовые порывы негодования и замешательства Острых Хребтов я говорил о том, как на Йона напали охотники (он храбро покивал в ответ на вопрос Совета, но чуть только открыл рот, как его прервали очередной чередой пикировок), об ингредиентах из кости и чешуи, о магических амулетах, о сетях и магии, сковывающей крылья. Я видел, как костенеет морда моего отца, и слышал звонкий голос Сорета, заявлявшего с клятвой, что он правда встретил меня поздним вечером на пути к логову Теанод и слышал те же слова, когда я пытался предупредить вожака, советницу Кабасси и советника Анлокана. Я говорил о точках, держащих на себе магию мира, и о том, что они вылупляются в других местах, готовясь пожрать мир целиком, о волне, стирающей само существование, и о том, что это надо остановить, о том, что люди пытаются это делать, посылая экспедиции и отряжая ученых, казня преступников, использующих ее во вред. Я говорил о страшном оружии, пропитанном смертью, и о живых скелетах. Я говорил… о Сабинари… облетая острые углы, как мог, о ее знаниях про конец света, почерпнутые в странствиях, и ее помощи. Я говорил, избегая лжи, потому что ее время прошло, но пытаясь собрать слова правильно, небо, пытаясь изо всех сил, о моем погибшем друге, который тоже отдал свою жизнь за Острые Хребты и за весь мир вместе с ними.       Старая Наджарет больше не пыталась добиться полной тишины — силы ее голоса, даже подкрепленного законом, не хватало, а ей было слишком много лет, чтобы этого не понять. Далекая гроза продолжала висеть над склонами, подчиняясь иной, скрытой силе. Сотни драконов, собравшихся в Долине совета, и десять Советников слушали мои слова, небом клянусь, они слушали, и на какой-то момент мне показалось, что все должно получиться.       Я замолчал, переводя дух. Долина притихла. Раджаран пялился на меня так, будто впервые видел.       — Так этот… колдун, — заговорил наконец старик Белдаранат. — Помогавший вам с магией, тоже был человеком, как и колдун-убийца. Но помогал с самого начала?.. Человек?..       — Кавендиш, — повторил я, и только сейчас ощутил, как успело  пересохнуть в глотке. — Его звали Тобимори Кавендиш, и он нам помогал, потому что был моим другом.       — Сильное слово для человека, — поднял брови Кадзеф под такое неприличное фырканье с места Хадзаната, что на него шикнули. Что, впрочем, не утишило вновь нарастающий шум. Глотнуть бы сейчас воды... струи реки так близко и так далеко.       — Даже одним словом перекинуться с человеком, — опять заплевался Хадзанат, — это… это… согласно второму своду…       — Нельзя иметь с людьми дело во вред Хребтам или другим драконам, — уточнила серая Кабасси. — Согласно второму своду Халдараната.       — Да что от них, кроме вреда?       — По своей изначальной природе люди не зловредны и не входят ни в один из Перечней слов, включая древнейшие, — ровно отметила Наджарет.       «Несмотря на упорные попытки туда войти», — проворчали сбоку, и гул разбавился смешками.       Да о чем они сейчас-то думают?.. Я же сказал все, что…       — История гласит, что союзы с человеком редко заканчиваются добром, — тяжело произнес Белдаранат, поддержанный одобрительным гулом и отдельными выкриками. — Вспомните Слепого Валдорсана. Даже в страшной беде они остаются людьми.       — Но союз не невозможен, если выгода обеих сторон хорошо видна, — заговорила советница с алыми шипами, чьего имени я не знал. — Те же Ветц и селения веками добросовестно исполняли наш договор.       Илтарин задумчиво помычал, стегнув хвостом.       — Юноша, — обратился он к Киматларану, — ты сообщил, что город Ветц сейчас пуст и охвачен пламенем.       — Это так, — тихо отозвался он с места и потер морду лапами. — Я долетел до… хотел…       — Ты думал, это они напали на твою маму? — спросил Сорет с заботой, и Ким то ли покачал головой, то ли кивнул, дернув плечами так, что понять было сложно.       — Там никого не осталось, — подтвердила серая Кабасси. — Одни развалины.       — Судьба человеческих селений у границ будет рассмотрена Советом, но в иной срок, — отрезала Наджарет.       — Люди Ветца тоже пострадали, — сказал я. Ну сообразите же наконец, потыкайте свои замшелые мозги! — Скоро от этого клятого конца света пострадают вообще все, если не принять меры!       Шум.       — Ты повторяешь о конце света, предсказанном людьми… — начал было Кадзеф.       — В том числе людьми, — прервал его я, — потому что даже они зашевелились! А мы? — Я выступил вперед еще на шаг. — Что творилось в наших горах, начиная с последнего сезона? Дичь ушла, лето и зима превратились в сущую бездну, а та — та комета? Помните ее, в конце высиживания?       Толпа помнила. Советники, как я видел, тоже.       — Разве это добрые знаки?       — Конец света еще не наступает от плохой погоды и скверных охот, — проворчал Белдаранат. — И, как уже обсуждал в конце сезона Совет, комета сама по себе необязательно дурна — небо порой отряхивается от сора. Кроме того, знамений серьезнее не было.       Я запнулся. Замер. Общий шум обсуждения, должно быть, других возможных знаков звучал, как из-под воды. Я должен был сказать, обязан. Третье яйцо, Меджари. Я приказал высохшему языку повернуться во рту, и он отказался. Мир был зыбким, будто я висел в липком тумане, будто он обвил меня до кончиков крыльев, мешая взмахнуть, и лучу солнца неоткуда было взяться.       Ким сидел, спрятав морду в ладонях; Сорет положил лапу ему на плечо и повернул к нам голову. Склонившись с расколотого небосклона, на меня не мигая глядели тысячи ласковых звезд.       — То есть люди накликали еще и конец света — просто замечательно. Всегда знал, что эта их магия не приведет ни к чему хорошему!       Я выдрался, барахтаясь. Перед глазами плыло.       — Новая магия — следствие, не причина, — отчаянно сказал я. Небо! Ну ведь это даже мне понятно о магии!       — И они сразу бросились использовать ее нам во вред, какое совпадение.       — Ты повторяешь о конце света, — повторил Кадзеф, теперь с легким нажимом. — И столько знаешь о магии, старой, новой, о, гм, точках, обо всем… этом…       — Потому, что мне объяснил это Кавендиш, он ученый, он занимался магией-       — …потому, что тебе объяснил это именно так колдун-человек, который объяснял тебе магию семь лет подряд, изо дня в день, тебе и твоему сыну.       Склоны заволновались.       — Все же замешан детеныш… вот почему…       — А помните, слушайте, помните нынешний Первый праздник?       — Ну, это безумие…       — Безумие и есть, — топнул правой передней Хадзанат, подскочив на все четыре и встопорщив шипы. — Человеческий колдун проник в наши горы много лет назад, приведенный отступником. Веками рыцари способны были схватиться с нами — это так, но теперь мы видим, что куда худшая сила подвластна любым из людей, даже мертвым! Ох, этот колдун был-де ученым — мы видим и это, и видим, что семь лет его замысла не пропали впустую!       — Что, — неверяще пробормотал я. Он не всерьез.       Даже Хадзанат не может сказать такое всерьез. И уж точно никто не сможет ему поверить.       — Сколько экспериментов он провел на тебе, Келданарат из разрушенной башни, сколько на твоем собственном детеныше, день за днем после самого вылупления, изучая лазейки и отыскивая возможности, какими люди до сих пор не обладали никогда? И своего добился, и передал другим людям свою науку! Если и грядет конец света, то только для нас — для драконов!       — Довольно! — громогласно рявкнул мой отец; я отчаянно пробежался взглядом по камням: Нилмаат, конечно, Кабасси, Илтарин, Наджарет вроде бы морщились, но остальные как будто не были сейчас не согласны с сумасшедшим стариком. — Мы собрались не для того, чтобы нести заполошную чушь и бросаться абсурдными обвинениями!       Отец оскалился, в пасти Хадзаната тоже мелькнули клыки.       — Анле, Анле, — повернулся к отцу Кадзеф, подняв ладони. — Это, может, и перебор… но мы все согласны, что открывшиеся обстоятельства выглядят очень странно, от… полетов в западный город и сожжений… до всего остального, а опасность слишком велика. Я, впрочем, был бы… удивлен услышать от тебя нечто иное, учитывая… — он многозначительно наклонил голову, и оскал отца застыл, — …однако разобраться нам надо, как мудро огласила Первая советница в самом начале.       — Как услышал Совет, Меджари, жившую у можжевеловых зарослей, убил один на один некой новой, опасной магией колдун-человек, — веско заговорила Наджарет, выдохнув дым, и каждое ее слово сильнее распаляло собравшихся. — Оставив свои следы и, по свидетельству Келданарата, следы своей лошади. Все началось семь лет назад, и в течение семи последних лет… в Костяной лощине с позволения Келданарата, жившего там же… обитал колдун-человек, изучавший магию и говорившей о ее тайнах с Келданаратом и его сыном. Согласно этим словам, мир ожидает конец света, вызванный новой, переделанной магией, она поднимает мертвых людей, она атакует нас, и именно она стала причиной разрушений… и смерти… в Костяной лощине, избрав себе начало в логове Келданарата.       Она умолкла, остановив на мне взгляд холодных желтых глаз.       — Ну-ка ты, помет бараний, — выплюнул Хадзанат со своего места. — Ты отдал им всех нас, включая собственного сына! Что такого колдун пообещал взамен? Не саму ли эту новую магию — в твои собственные лапы?..       В ушах у меня звенело.       — Будьте разумны, даже если кто-то пообещал такой обмен, он невозможен-       — Вот это уже безумие как оно есть — любимые творения неба не способны мараться о магию! Детеныш…       — Да где ты видишь детеныша? В таком возрасте юнцам пора думать своей головой.       — А Первый-то праздник… там тоже были живые кости и никаких людей в округе…       — Не было ни сговоров, ни обменов! — прокричал я. — Кавендиш не…       Гроза бушевала на склонах, вчистую захлестнув мои слова.        Сорет встряхнул Кима за плечо, неверяще, почти сердито помотав головой; тот медленно отвел от морды ладони. Что-то тихо сказал, потом повторил громче.       — Драконьи следы там тоже были, — в третий раз произнес Ким, во всю силу, и слова впитались в воздух, пронизанный звездным светом. — Там внизу, у тупика. Я подумал — подумал, что это ее.       — Меджари была моей подругой! — проревел мой голос. Меня толкнуло в грудь, я упал на задние лапы — похоже, попытался прыгнуть вперед, но Раджаран держался наготове. Вот и его оскаленная морда. — Я покажу отпечатки копыт! Я-       — Сорет же встретил его той ночью недалеко от Лабиринта? Выходит, сразу после?..       — У них была общая кладка в этом сезоне, как раз с детенышем без пятен. После этого они почти перестали общаться, говорят так.       — Слушайте, поглядите, там ведь на крыльях не узоры… Я так скажу, он юн, но не настолько, чтобы не…       — Малдорсинан, живущий у спуска к Белому ручью, дружил с обоими, пусть скажет он!       Я не сразу увидел Мала — он не стал забираться высоко, когда начался Совет, и нашел место слегка поодаль. К его боку прижималась досмерти перепуганная Тин — одни огромные круглые глаза, уставившиеся мне за спину. Побледневшая морда Мала ходуном ходила у меня перед глазами, как и все морды, все крылья и тела вокруг, расступившиеся, чтобы впервые дать ему полноценное слово.       — Нет… нет, никогда, о чем вы… они дружили, — выдавил он после паузы. — Кел не мог… Просто у всех была куча дел…       Советники обменивались друг с другом кто репликой, кто рычанием; мой отец отбивался с трех сторон сразу, Налхарен совсем вскочил было с места, доказывая что-то серой Кабасси, но под щелканьем ее зубов и тяжелым басом Илтарина сел обратно. Наджарет низко склонила голову, выслушивая Белдараната. Выражение ее морды делалось все более скованным и холодным.       — …не впустую, мы говорим именно что о новосозданной людьми магии, которая, как оказалось, связана с концом света — не знаю, всего ли, но, как мы убедились, пару гор она отлично может уничтожить одной вспышкой, — Кадзеф в гневе поднялся на лапы, продолжая фразу, начало которой сгинуло в общем хаосе. — Вместе с сильнейшей и умнейшей драконицей во всех Хребтах. Кто из нас и тех, кто был перед нами, мог выйти против Теанод? Но ее жизнь погасла в одно мгновение!       Он резко повернулся.       — Правда, только ее, — продолжил он с таким показательно-благородным гневом, тыча в мою сторону, что меня затошнило. — Ты был там, Келданарат, ты и твой сын, многие видели вас, подлетая к Костяной лощине перед взрывом. Многие думали, что вы тоже жертвы, я думал, что в худшем случае вас заманили, обманули — думал до последнего, только вот факты не сходятся.       — Я сам, лично видел в Лощине, — воскликнул Налхарен, — как ты юркнул в воздухе, прячась за вожаком, и сначала совсем не понял, что происходит — а потом раздался взрыв, и вас накрыла эта магия!       — Нет же, — потряс головой Сорет и растерянно глянул на Кима, тоже сироту. — Нет, подождите…       Я не мог смотреть на них обоих, совсем не мог. Гроза бушевала в Долине во всю чудовищную силу. У себя за спиной, у самой скалы я слышал еще как будто другой шум, частый и рваный, но уже не верил даже собственным чувствам.       — Якобы благородные люди, друг-человек, помогавший дракону, смехотворный полет в город, омерзительное убийство оружием, уничтожение целой Лощины — там не осталось камня на камне, Седая Теанод мертва, а на вас обоих всего пара царапин! Как ты объяснишь это, — Кадзеф вдохнул, словно не мог вместить слова в собственную пасть, — предатель Острых Хребтов?       — Две насильственные смерти, — мрачно начала наконец Наджарет, и остальные советники замолкали один за одним, — близкого друга и вожака, измена, невиданная в истории, сговор с умышляющим зло человеком с непоправимыми долгими последствиями, искажение исконного порядка неба — при помощи магии…       — Это ложь! — проорал Йонмар у меня из-за спины так, что я подпрыгнул вместе с Раджараном. Вскочив, Йон часто, отрывисто дышал всей грудью — так громко и тяжело, будто пролетел сквозь все Хребты насквозь, сражаясь со штормом, — и тут он дернулся вперед. Я в ужасе обхватил его обеими передними лапами.       — Все ложь, ни слова правды! Отец не предатель — это не он, это не мы, это не Кавендиш, меня учили потому, что я просил сам, а без магии мир сейчас не спасти! — захлебывался он у меня из-за плеча, вырываясь с силой, неожиданной для своего возраста размера. — Вы ничего не слушаете! Мир погибнет! Мы все погибнем! Кавендиш никому не желал зла! Он умер, пытаясь всех защитить, он умер, он…       Отчаянно дергающиеся, хлопающие крылья Йона наконец с силой проехались по камню, и он закричал уже от боли. Я в ужасе выпустил было его, пытаясь отвести крыло; обхватил вновь, и он обмяк у меня в лапах.       — А что, если он сейчас снова выпустит магию, и конец всей Долине?!       — Да нет никакой магии и быть не может, колдун его обманул, не то бы уже…       — Нельзя рисковать, держи их как следует!       Раджаран, к моему удивлению, не прыгнул на нас попросту со всей силы и не вцепился мне в бок. Он ошарашенно нависал то справа, то слева, пытаясь отцепить мои лапы и придавить плечи к земле. К Игольчатой скале заспешили и другие драконы, из числа сидевших поближе.       — Тишина! Все прочь!       Я с трудом повернулся, мой хвост прошуршал по камню, как у старика, неспособного дернуть им как следует. Вокруг никого не было, только Раджаран держался к нам спиной у границ каменного козырька, огрызаясь на кого-то впрок. Йонмар лежал у моих лап, молча и тяжело дыша.       — Любого из этих преступлений хватило бы, чтобы заслужить казнь, согласно повелениям неба и законам Острых Хребтов, — продолжала Наджарет; каждое слово сухо и остро щелкало вниз, как обломки в начале обвала.       — Но доказательства для казни, — воскликнули из ряда советников, расплывавшегося у меня перед глазами. — должны быть неоспоримы, а в этом случае…       — В этом же случае преступления слились в неслыханном попрании свода мира.       Казнь.       Я медленно встал на все лапы. Внутри у меня тянула и зудела каждая кость — может, так ощущают себя поднятые скелеты, если им еще есть, что ощущать. Сколько же лет я пытался ускользать от всего этого, выкручиваться и скрываться. От этого всего. Сколько летел на месте, пытаясь меряться выносливостью с бурей.       Перед глазами кипели склоны Долины Совета, в которой я играл в детстве, в которой годами слушал убогие, безмозглые сборища, в которой мой отец потратил жизнь на пустой мусор, в которой моя дочь потеряла всякую надежду, которую, вместе со всеми Хребтами, мы пытались спасти самой страшной ценой. Я смотрел и смотрел, застыв; даже воздух  похолодел вокруг в начинающемся рассвете, и будь у меня и правда разрушительная магия точек… о, если бы только она у меня была!       — Подождите! — разнеслось по Долине одним длинным звуком, перед которым физически невозможно было не остановиться.— Да подождите хоть минуту!       Ни одна буря не способна одолеть звезды.       Сорет, неизвестно как успевший оказаться на скале Речей, вскочил выше, в воздух, оттолкнувшись от камня и повиснув над струями реки,  между нами и Советом.       — Я, — он стукнул себя правым кулаком в плечо, — Сорет, живущий в Долине совета, прошу вас на минуту остановиться!       Он развернулся в воздухе, обращаясь к камням советников, хлопнув крыльями: струи дыма, все это время курившийся над жаровнями, дернулись, угли зачадили.       — Многомудрый Совет! В Хребты пришла беда — и это так! Вы говорите о последствиях непоправимых и долгих — и это тоже так, кому, как не мне, — он задохнулся, дернул лапой, оставшейся у плеча, так. будто хотел себя обхватить, — понимать это, но что есть казнь, как не последняя из вещей непоправимых?       Шум, шум.       — Закон воздает по делам, — проговорила Наджарет под согласные кивки вокруг. Ее голос стал будто мягче… или это был обман слуха, как обманывается и зрение, глядя на мягкость в звездном свете.       — Это верно, — Сорет склонил голову, кивая сразу и ей, и правому крылу камней, из которого недавно раздавался последний голос разума. — Как верно и то, что доказательства должны быть бесспорными, а мы не услышали ни одного.       Под общий гул Сорет подлетел вперед.       — Что слышал Совет? Человечьи следы в тупике и следы дракона — Келданарат не скрывал, что был там, вместе со своим другом, но это еще не убийство! Разве люди не могли сжечь преступника — и они бывают справедливы, как веками были справедливы те, кто держался нашего договора, а сейчас пропал в пожаре у границ, и не новая ли магия тому причина? А магия силы, опасной для нас, размажет и любого человека, им ли это не знать!       — Они… — заикаясь подал было голос Хадзанат, старик, заткнуть которого обычно невозможно. — Предатель заявил сам, что…       — Преступники есть везде, — выкрикнул Сорет, взмывая еще выше, а звездное небо над нами мерцало перед рассветом. — Как и те, кто способен на дружбу. Колдун по имени Кавендиш мертв, его нам уже не спросить!       — Но Седая…       — И Вожак — нет, я не верю, что Келданарат это сделал, — Сорет поворачивался на лету, словно глядя на всех собравшихся на склонах, на каждого дракона Острых Хребтов, и вдруг остановился на Налхарене. — Он не таков, но главное даже не это. Седая Теанод умела сражаться, как никто, разве можно было одурачить ее таким маневром?       Налхарен открыл рот, закрыл его. Советники на ближайших камнях выглядели так сбито с толку, словно под самым носом у них маячила всем заметная прореха, но с уверенностью указать на нее было невозможно. Она будто ускользала сквозь пальцы.       — Ну, — ответил наконец Налхарен, — там почему-то было очень мало ветра… Может…       — Ни один воитель не пропустит столь легко противника, подставляя бок, особенно те, кто знает о достоинствах что скорости, что размеров. Нет, кто знал Седую Теанод, — Сорет посмотрел Наджарет прямо в глаза, — кто знал ее как я и лучше, чем я, скажите, разве могла она так ошибиться?       Он развернулся снова — одним легким, текучим движением, яростно жестикулируя на лету. Не слушать его было невозможно. Его голос, взволнованный и юный, но уверенный, словно останавливал все вокруг.       — Я верю в иное, — с жаром продолжал Сорет, — что вожак стремилась защитить Острые Хребты, всех и каждого из нас. Я это знаю. Я, как и все вы, помню, что она полетела в Костяную лощину после самых страшных докладов, лично схватиться с бедой там, где ее больше всего. Разве не так она жила Сезон за Сезоном, отдавая себя Хребтам? Она… видела, понимала, что произойдет мгновение спустя. Никто не пытался спрятаться за вожаком — сама Теанод как всегда пыталась спасти всех драконов, кого могла, тех, кто был рядом. Пусть даже только одного.       Он умолк, и сотни обитателей Хребтов на склонах заговорили вновь, тише и громче, кто сомневаясь, кто поддакивая, кто боясь. Кое-где я замечал вновь прижатые к плечам кулаки, склоненные головы. Ким смотрел на Сорета, вскинув голову; смотрела старуха Наджарет, но видя словно не его, не сейчас; смотрели советники, кто во что горазд, и мой отец среди них. На его морде застыло то ровное, вежливо-отстраненное выражение, которое я никогда не мог прочесть.       — И что ты предлагаешь, — заговорил наконец Белдаранат, впервые — хрипло, как подобает старику, словно постарев еще на пару сезонов за ночь. — Беда не просто явилась в наши горы; она не собирается улетать. Мы не можем… не имеем права оставлять среди нас даже намек на опасность…       — Так не будем его оставлять. Пусть Келданарат, — проникновенно произнес Сорет, поднимая передние лапы, — живший раньше в Костяной башне, улетает прочь и никогда больше не появляется над Хребтами.       — Изгнание, — задумчиво произнесла Наджарет.       — Сговор с людьми во вред, но без… прямого умысла карался изгнанием и раньше, — произнесла серая Кабасси, кашлянув, и ей в тон неожиданно закивала советница с алыми шипами. — Это не новшество и не пренебрежение законом.       — Лишение жизни не может равняться жизни в ином месте, не за такие деяния, — возразил Кадзеф.       — Но доказательств и впрямь немного.       Сорет качнулся в воздухе.       — Нас ждут страшные времена, — начал он с горечью, подлетая ближе к Совету. — И мы не можем отдавать наши решения страху и ссорам, не можем позволить себе непоправимые ошибки.       Он приблизился к Наджарет, прямо к ней, и вот коснулся задней лапой камня Вожака, и поднялся на нем во весь рост, и камень уже не казался слишком мал для стоящих на нем.       — В это утро перед страшными временами, — попросил он тихо, протянув к Наджарет лапу. — Ради жертвы моей матери.       Первая советница на мгновение прикрыла глаза, а потом обратилась  к долине.              

***

      Над Острыми Хребтами разгорался рассвет. Верхушки гор касалось   поднимавшееся солнце, превращая их в тонкое-тонкое, розоватое золото. Мне всегда нравилось это зрелище; жаль, что я редко его видел, потому что просто не успевал вовремя проснуться.       Мне казалось, что мой организм уже миновал все возможные точки и никогда не сможет заснуть снова, но я подозревал, что это только до тех пор, пока я не закрою глаза.       — Держишься? — спросил я Йона, когда мы сели передохнуть на крошечной терраске у обрыва, с которой сходили последние тени. Перед нами раскинулась к югу огромная степь, усыпанная там и сям отдельными полосками рощ. Ее пятнали исполинские утренние тени Хребтов, исчезая понемногу в разгорающемся рассвете.       — Все нормально, — отозвался Йон, сложил и расправил обожженные крылья. — Уже почти и не болит. Только… спать хочется.       Летел он гораздо ровнее прежнего и совсем без посторонней помощи. Голос, правда, пока оставался хриплым — горло Йонмар себе в Долине совета сорвал основательно.       Нас отконвоировали на южные границы Хребтов почти сразу после завершения Совета. Не знаю, хотел ли я по-настоящему переброситься напоследок хоть словом с отцом, Малдорсинаном, еще кем-то — нет, конечно, хотел, чтобы убедиться всем сердцем, что они не поверили этому ужасу, или… попытаться разуверить их хоть немного, если это еще имело смысл… но я был вымотан так сильно, а задержаться мне просто не дали. Наджарет объявила, что Меджари будут отданы последние почести в Долине взора, это я еще успел услышать; и что Теанод пока останется у разрушенной башни — небо видит ее и там, как видит всех павших, а вожак не хотела бы, чтобы мы подвергали себя явной опасности, учитывая тяжесть ее тела и погустевшую фиолетовую дымку, клубящуюся в лощине. Справедливое опасение, как по мне.       Для Йонмара, несмотря на ряд отдельных возражений, собрались было обсудить право жизни в Острых Хребтах — как для детеныша, в любом случае не до конца понимавшего в свое время, что происходит. Он не стал дослушивать. К счастью, голос у него был уже сорван, а я снова схватил его обеими лапами, на этот раз вовремя, и крылья не задело.       Я смотрел на него сейчас, осунувшегося, с ранеными крыльями, пошатывавшегося то ли от напряженного полета, то ли от усталости. Колдовство, управляемое сгоревшей татуировкой, так, кажется, и не вернулось… пока, но Йонмар был упрям. Почти семилетний уже-не-детеныш, меньше взмаха до Церемонии имени. На душе у меня должно было быть тяжело, как никогда, но пока я чувствовал только полную пустоту. Вся боль, остававшаяся внутри, затупилась, как обточенный ветром камень — может, не навсегда.       Сабинари и Пеллани будут ждать у Белых скал, как раз на южной окраине, уже через день… Надо вместе подумать об остальных точках, потому что они никуда не собирались деваться от того, что мы так страшно пропустили одну из них. Мир летел к своему концу, мы обязаны ему помешать, обязаны продумать план, хоть какой-то. Я бездумно повел плечами, расправляя мышцы, и вздрогнул, заметив вдруг сумку, до сих пор болтавшуюся у меня на боку. Небо, я ведь не отдал отцу книгу. Даже этого не сумел.       В голове у меня не было вообще ничего, ни единой мысли, ни самого завалящего охвостья плана. Впервые в жизни я не имел ни малейшего понятия, что делать дальше.       Позади, над моим домом, навсегда переставшим им быть, занимался новый день. Йонмар потер покрасневшие глаза, щурясь на непривычную пустоту степи, и с немым вопросом повернул ко мне голову.       — Ничего, — кивнул ему я. — Что-нибудь придумаем.