Две старые легенды (обновленная версия)

      Я никогда не думал, что Долина Совета такая глубокая. Конечно, ее окружали довольно высокие горы. Конечно, я не раз еще детенышем играл над рекой, текущей по ее ложу, ныряя в воду и прыгая по камням, а потом отсидел на ее склонах такое количество Советов, что у дракона менее закаленного уже отвалился бы хвост, и я всегда был уверен, что все это, ну, видел.       Только вот с площадки под нависающей Игольчатой скалой, на самом своем дне, Долина казалась незнакомо огромной, а небо, тронутое рассветом — таким далеким и крохотным, что взлетать не стоило и пытаться.       Естественно, быть я продолжил, вместе со всем остальным миром. Вы и сами, наверное, это поняли; хотя, придя в себя, я в первые мгновения взмолился небу об обратном.       Как оказалось, оно и так постаралось сильнее, чем я того заслуживал.       — Ай-йш, — прошипел сквозь зубы Йонмар, и я поспешно оглянулся, потянувшись к нему. Он сильнее сгорбился у каменной стены и замахал на меня лапой, прикусив язык; но гримаса боли с его морды, конечно, никуда не делась. Левое крыло, приподнявшись было, вновь обвисло и чиркнуло по камням.       Сейчас его крылья, несмотря ни на что, выглядели гораздо лучше.       Йон выглядел гораздо лучше.       Йон был жив.       Понимаете, в первые мгновения после того, как я пришел в себя на земле, я толком ничего не видел. Продолжавший быть мир подрагивал и плыл перед глазами, окрашенный к тому же слабой фиолетовой примесью, словно сквозь стеклышко витража. Тело целиком онемело; я вроде бы чувствовал, что крылья и кости относительно целы, но это не очень меня интересовало. Разум был занят более важной вещью. Я поднялся и, спотыкаясь, на силе разума и всех четырех потащился туда, где кончалась та ужасная воображаемая линия, которую я не успел пересечь в воздухе. Упал, переволакиваясь через незнакомую досадную преграду, проехался по отвратительно вонявшей, дымившейся земле, снова поднялся. Зрение понемногу выравнивалось.       Именно поэтому первым, что я увидел по-настоящему, стал мой сын, распростертый на земле. Он лежал навзничь, безжизненно откинув голову, укутанный остатками дымка от обгорелой почвы, как погребальным покрывалом. Его крылья укрывали выжженную землю лощины, черное на черном, и темный дым тянулся то тут, то там, переливаясь слабыми фиолетовыми бликами.       Мирно, сонно.       Потом одно из крыльев дрогнуло у меня на глазах, шевельнулась лапа, Йон приоткрыл глаза и застонал.       По здравому размышлению, небу должно быть очень мало дела до моих заслуг — их у меня, будем честны, никогда и не было, — так что эта его милость со мной вообще никак не связана. Конечно, было бы просто неправильно в общемировом порядке вещей, чтобы Йонмар, да, юный, почти взрослый, но все же такой маленький, мой Йонмар, умер. Настолько неправильно, настолько возмутительно, что никакая магия, ни старая, ни новая, не смогла бы закрыть дыру в мироздании такого размера.       Поэтому, наверное, оно и передумало. Может, только в один этот раз.       Я бросился к Йону, бессвязно что-то выпаливая, пытаясь понять, сколько ран и переломов осталось на его теле.       — Не рыпайся, предатель! — прорычало сейчас справа от меня всего в полувзмахе, но там, на свободе, под небом без Игольчатой скалы, и я аж дернулся. Что хуже, дернулся и Йон. Он вскинулся всем телом и снова скривился от боли, и я повернулся, загораживая его и обнажая зубы.       — Придержи язык, — ответил я любезно. Ну естественно, это ведь  Раджаран — мозгов как у барана, и то с оговорками. Мышц с клыками и когтями, правда, побольше. Сто лет с ним не общался, и не общался бы еще столько же. — А если так тянет на вранье, то хоть придумай что правдоподобное.       — Придержи свой, пока тебе его не отгрызли! Колдун! Убийца! — рявкнул этот полудурок громче, и я буквально почувствовал, как Йонмар вжался в камень. Оттуда — из снаружи, из свободы, из Долины — как по цепочке зароптало громче и развалилось в прежний перемешанный шум, с отдельными выкриками другого полудурка, постарше Раджарана.       Мне не было видно, сколько именно драконов успело собраться на склонах; я знал, что здесь будут все Острые Хребты, и совсем скоро. Советники еще не слетелись. Без них не начнут.       Я ободряюще оглянулся на сына. Йонмар упорно смотрел в землю, напрягшись всем телом. Линии на его крыльях, когда-то бывшие татуировкой, вздулись, как свежие ожоги.       Ими они и были. И это тоже, наверное, удача… тоже благословение. Вся татуировка, все искусное творение Кавендиша выжглось линия за линией, завиток за завитком, втравливаясь в нежную шкуру крыльев так, как не смогла бы никакая краска. Когда я плюхнулся рядом, пытаясь помочь ему подняться, и случайно задел крыло, не до конца очнувшийся Йон закричал от боли… но это все же оказались просто ожоги. Не пробитые насквозь дыры, которые приковали бы его к земле.       А других ран у него не было. Мой сын упал со страшной высоты, захлестнутый магическим взрывом, но магия в рисунке Кавендиша ухитрилась спасти ему и тело, и крылья; ценой, правда, самой себя. По крайней мере, мне — нам — пока казалось именно это, потому что колдовать так, как уже успел привыкнуть, Йон больше не мог. И, естественно, этот узорчатый ожог сильно болел, а никакой волшебной мази у нас больше не было.       И не будет.       — Да вы послушайте!.. Нет… клянусь, что…       О. Я вскинул голову, Раджаран, башка баранья, тоже оглянулся. Мал умеет говорить громко, когда хочет — если следовать букве закона, прерывать стоящего на скале Речей оратора нельзя, но сейчас Малу просто физически не давали занять это место, поэтому он в своем праве. В конце концов, он честнейший и ответственейший дракон отсюда до самой луны и обратно. И я был так рад слышать его знакомый, уверенный тон совсем не только потому, что он пытался сейчас защитить нас и воззвать к голосу разума — просто отрадно было вновь убедиться, что ни чешуинки ни поцарапалось на шкуре моего старинного друга. Что крылья унесли и его, и мою дочь с ее подругой-человеком вовремя, что они оказались достаточно далеко и их не задело и краешком разрушительной, новорожденной магии. Конвульсией умирающего мира. Новой точкой ктетх.       И теперь Саби — а с ней была Пелл, поэтому я меньше волновался на этот счет, — пусть и с неохотой, но вняла голосу разума и затаилась подальше отсюда. Так что обе они не видели воочию, как развернулись события, когда в Костяную лощину прибыли первые драконы, летевшие за Теанод, и это “не до конца” оказалось очень вовремя и очень кстати, учитывая их доспехи. Во всех смыслах. А мы разберемся, сказал я тогда напоследок дочери, и говорил так искренне, как мог. Улетайте, встретимся через пару дней на южной окраине, у Белых скал. Йон не сумеет сейчас лететь как следует.       Йон не сумел лететь совсем, как я и догадывался. Мне и двоим прибывшим пришлось поддерживать его в воздухе, двигаясь втрое  медленнее обычного (это, может, еще и потому, что нам с Йоном не столько помогали, сколько тащили нас под стражей). И только у самой Долины совета он кое-как, кривясь от боли, смог планировать сам. Йон  очень сильный и упрямый… но мы просто не успели бы скрыться.       В глубине души я и не хотел скрываться. Да, кое-какие законы я формально преступил, но это сейчас не важно. Мое логово и все мои сокровища уничтожены; весь мой дом, весь мир вокруг на грани непоправимой беды. Острым Хребтам обязательно надо узнать, что происходит, и Совет не сможет не прислушаться, не после такой трагедии. Даже полные дураки в крайних случаях обращаются к здравому смыслу, который невозможно вывернуть наизнанку.       К сожалению, я явно недооценивал способности Совета. По крайней мере, отдельных его представителей.       — Ты сам себя не слышишь, юноша! Твои уши отравлены!       В любом случае, спасибо Малу за попытки.       Это плевание слюной на каждом звуке посложнее рычания я узнаю с закрытыми глазами, но сейчас, как и последние полчаса в рассветной дымке, имею счастье наблюдать со всеми спецэффектами. Хадзанат, шестой из Советников, распинался со скалы Речей про объявленную нам людьми войну именно столько. То есть, это при мне; когда нас сюда притащили, он уже разглагольствовал вовсю, а по своей воле “страж Острых Хребтов” (самопровозглашенный) никогда еще не затыкался. Тем более при таком приятном для себя стечении обстоятельств.       Одернуть его теперь тоже было некому. Это говоря о стечении обстоятельств.       — …и жертвы, юноша, ты понимаешь, что их будет только больше? Что прямо сейчас любой прилетевший может сообщить о чьей-то гибели…  любой из нас может не прилететь! И вовсе не потому, что у них есть дела поважнее!        — Да я же об опасности и говорю, хоть секунду-       — Ты говоришь Совету об опасности?!.. Люди открыто атаковали наши горы, мы уже понесли поистине невосполнимую потерю — и все из-за отступников в наших собственных рядах!       Кстати, где их буря носит, советников, я имею в виду. Или мне просто пока не всех видно? Мелькнула Наджарет, первая и старейшая из советниц: она облетала Долину, чтобы призвать к порядку собравшихся. Доброе слово у нее, скорее всего, находилось только для перепуганных детенышей — ну, судя по обрывкам окриков. Вот Илтарин, ближе всех; его массивную тушу огибает река, он не дошел до своего камня на берегу пары шагов, остановившись для беседы… какой и с кем? не слышно, но пятый камень слева занимал раньше однорогий Налхарен. Где-то я его еще недавно видел… Да, это он: взахлеб рассказывает что-то и размахивает лапами, то ли от полноты чувств, то ли описывая нечто ну просто огромное, и время от времени тычет в скалу Речей, намертво занятую Хадзанатом. А, вспомнил — он тоже был в Костяно… на месте взрыва, Налхарен летел следом за Теанод, но и убрался одним из первых. Кстати, а Хадзанат там побывал?.. Я его не заметил, но добирались-то мы в Долину довольно медленно.       В небе хлопнули крылья, блеснув золотистым узором. Их обладатель развернулся над водой и сел на первый камень слева, вплотную к месту вожака — старик Белдаранат, немалая, как вы понимаете, шишка. Бок о бок с ним приземлилась и третья советница Нилмаат, которая всегда мне нравилась, направившись к своему камню с другой стороны. Они со стариком перебросились напоследок парой неразличимых мне слов; морды у обоих были полны праведного гнева.       В нашу сторону Нилмаат и не взглянула. Она сгорбилась на своем месте, сердито утирая глаза лапой.       Мысли-заметки теснились в мозгу. Дело со всех сторон дрянь, это было очевидно мне еще там, после того, как очнулся Йон, как я увидел, ну, последствия взрыва. Сейчас казалось, что я серьезно недооценил ситуацию. Но ничего. Мне просто надо сосредоточиться. Шансы были, требовалось только ориентироваться на лету. Впервые за много-много лет вспомнить слабые и сильные места советников, проанализировать их реакции, продумать стратегию, речь, ответы на вопросы. Встряхнуться. Взять себя в лапы.       От всего пережитого я эти самые лапы с трудом чувствовал. Онемели и они, и кончики крыльев, и даже морда — я с трудом ощущал собственное выражение. Чтобы у нас все получилось, чтобы все получилось у Острых Хребтов, оно должно быть честным, открытым и серьезным.       Что бы сделала Кабасси на моем…       — …ты всегда был достойным сыном наших гор! Ты не сбивался с пути по-настоящему и тем более не увлекал за собой беззащитного детеныша прямиком в человечьи лапы!       Кто-то тихо приземлился у самого дальнего от нас камня, за пока пустующими местами Хадзаната и отца, и покрутился, усаживаясь — мелькнул длинный хвост с алыми шипами; должно быть, новая советница, про которую я знал в основном то, что она старше меня всего на сезон. Да и сейчас ее было толком не разглядеть — спасибо здоровяку Илтарину, до сих пор не соизволившему выйти из ненаглядной воды и сесть на собственный камень. Все на свете мне загородили. И как тут прикажешь ориентироваться на лету?       — Папа, — прошептал Йон, и я тотчас к нему обернулся, пониже наклонив голову. — Нам надо вернуться. Быстрее. Прямо сейчас.       Я не сразу сообразил, о чем он, но Йонмар продолжил:       — Ты ведь не проверил как следует Башню перед тем, как нас утащили?       И я смог только выдохнуть дымок через ноздри. Все внутри снова как обвалилось. Если до этого я и держался кое-как на метафизическом лету, пытаясь планировать, то теперь даже пасть открыл с трудом. Слова давались мне так, будто больное, магическое пламя выжгло и язык, и глотку.       — Йон… Там… нечего было проверять.       — Никто из вас не проверил?.. А Сабинари? Дядя Малдорсинан?..       Небо, величие его неизбывно, чудом спасло Йонмара, и Мал и Саби, возможно, тоже укрылись под краешком его крыла. В конце концов, мы его любимые творения.       А вот к людям оно особой любви никогда не испытывало.       Я физически не мог еще раз подумать о том, что предал Кавендиша, несмотря на все свои клятвы, я вообще не мог о нем подумать, потому что в глубине головы до сих пор слышал его предсмертный крик, поэтому сосредоточился на Башне.       И тут нельзя было сказать: “От нее ничего не осталось”, потому что... ну… то есть да, я своими глазами видел, как мое логово, вся Костяная башня целиком, разорвалась под вспышкой магии, словно ветхая ткань, и смялась в чудовищном пламени. Но потом, когда Йонмар оказался жив, а Мал буквально вытолкал Сабинари и Пелл восвояси…  башню я, конечно, не проверял, я ее даже не рассматривал, времени не было. К тому же в Лощине уже стемнело, если не считать этой странной фиолетовой, слабо светящейся дымки. Но я посмотрел в ту сторону, и что-то на ее месте определенно до сих пор высилось. Куча камней, конечно. Руина.       В глазах Йонмара, жадно почуявшего мою заминку, вспыхнула такая надежда, что стало больно.       — От башни остались одни обломки, — сказал я ему наконец. — Этот взрыв…       — Но я ведь жив, — выпалил Йон громче, чем собирался, и, осекшись, вновь перешел на шепот. Раджаран, приставленный Советом, мельком оглянулся, но не сунул к нам морду лишний раз — был слишком занят словесной схваткой Мала и Хадзаната.       — Магия меня зацепила, но я жив, — отчаянным шепотом продолжал Йонмар, — и Кавендиш тоже мог…       — Йон, — сказал я с болью, потому что не знал, что сказать, и мой сын умолк. Многоголосый, нарастающий гул снаружи, сердитый, растерянный, испуганный, не мог заполнить эту тишину.       Мы оба стали тому свидетелями. Кавендиша не зацепило. Магия поймала его в ловушку в самой своей сердцевине, и он заживо сгорел на ее страшном костре, и я ничем не смог ему помочь, и от того, что напоследок он еще и пытался помочь нам, помочь Йону, было только больнее.       — Тебя попросту обманули, как обманули это несчастное дитя! И что за страшный разум вел этот план от и до — годами исподволь творить зло, день за днем!       — Да о чем вы вообще! Это и была всегда магия людей, Кел с сыном первыми пострадали от нее, а теперь вообще потеряли логово! Они ее просто вовремя заметили!       — И молчали? О, наивность!       — Он говорил вожаку-       — Не смей трепать ее имя! — почти проорал Хадзанат, и возвысил голос так, что на мгновение сорвался на барсучий писк. — Острые Хребты! Я знаю, что многие из вас уже отдали последний поклон, несмотря на опасность! Многие увидели страшное преступление — второе за эти дни! — своими глазами!       Гул на склонах усилился втрое. Таким глухим рокотом звучит начало приближающейся грозы.       Так, да, говоря о стечении обстоятельств.       И последствиях.       Как я уже упоминал, — а вы и сами поняли, — я более чем продолжил быть, и этот специфический факт никак не свалить на вмешательство неба. Вряд ли бы оно вот так разменяло Вожака Острых Хребтов на вашего покорного.       Седая Теанод осталась в Костяной Лощине. На очень короткое мгновение там и тогда, во время взрыва, я возненавидел ее всем сердцем — она повернулась в воздухе между мной и Башней, загораживая лучший путь вниз, следуя которому я мог успеть поймать падающего сына. Конечно, это была иллюзия; и конечно, я сожалею. Я никогда не знал ее близко, но Вожаком она была… ну, нормальным. Нормальным же? Другого мы и не знали. И, в конце концов, она полетела защищать горы, верно?       Невольно защитив, в итоге, только меня.       Не знаю, почему магическая волна так снизила свою убийственную суть, облепив одну цель и, видимо, только коснувшись той, что была сразу за “живой преградой” — то есть меня, — но… всякая ненависть растворилась в моем уме почти сразу. Особенно когда я, обернувшись на голоса подлетающих драконов, как следует рассмотрел то неожиданное препятствие, о которое споткнулся, торопясь к Йону, потому что ну не было в этой части моей Лощины никаких валунов и всхолмлений. И увидел огромную лапу с седой чешуей, вывернутую так неестественно, что сомнений в смерти ее обладательницы не оставалось.       А еще Теанод когда-то отпустила Меджари. Отобрала третье яйцо, конечно, но ее отпустила.       Меджари мертва.       Сосредоточиться. Собраться. Шум стал совсем мерзко-высоким, и только пару мгновений спустя я понял, что это звенит у меня в ушах. Мир плыл перед глазами.       — Его здесь нет! Видите?       Серебряный, звездный звук вонзился мне не в ухо, а прямо в разум — память о сияющем смехе. Я вскинулся, сделал шаг, и Раджаран даже не преградил мне путь: он тоже смотрел вверх.       Но на сей раз звезды гневались.       — Я не собираюсь ждать и я не вернусь без Кима, — отрезал Сорет, развернувшись: кусочек усыпанного звездами неба, на мгновение пойманное между крыльев двух других драконов.       Его сопровождали, но, конечно, иначе, чем нас с Йоном.       — Он вот-вот прибудет, с ним все в порядке, — увещевал мой отец, паривший справа. На мгновение мне показалось, что он коротко и сосредоточенно глянул в нашу сторону, словно убеждаясь в чем-то, и вновь перевел взгляд.        —  Киматларан сильный юноша, — добавил глубокий голос, который я не хотел слышать даже больше, чем глупое рычание Раджарана. Если мы с отцом в чем и сходились целиком и полностью, так это в неприязни к Кадзефу, четвертому из Совета, чья алая фигура держалась сейчас слева от юного сына вожака. — Он не в опасности.       — Он один и потому в смертельной опасности! Как любой из нас! — выкрикнул Сорет, рывком развернувшись в воздухе к моему отцу, Кадзефу и склонам Долины. Звезды сверкали на чешуе его морды… нет, это мокрый блеск слез. — Мама тоже была силь…       — Он не один, — произнес мой отец с таким облегчением в голосе, что я всем нутром, сидя в нескольких взмахах под Игольчатой скалой, почувствовал, как он себя за это одернул.       Киматларан, появившийся в небе, и правда был не один: его сопровождала советница Кабасси. И судя по тому, каким застывшим было выражение его морды и как увещевала его советница, держась чуть позади — будь Ким один, в Долину он бы прилетать не стал.       — Ким!       — Мы встретились на окраинах человеческого города Ветц, у самых границ Острых Хребтов, — объявила советница Кабасси во всеуслышание. Ее грудь тяжело вздымалась от недавней спешки, но голос был громким и четким.       — Хвала небу за счастливую случайность, — заметил Кадзеф. Сорет выскользнул из их окружения — поди удержи звездный свет — и увлек Киматларана правее. Мне не было слышно, что он говорил, но застывшее выражение на морде Кима словно прорезали трещины… а Сорет все продолжал, тихо, с убеждением, а потом схватил его за плечи, встряхнув, и осколки не смогли сложиться вновь хоть во что-то.       — И увидели, — продолжала Кабасси погромче, — что человеческий город пуст!       — Он горел, — подал вдруг голос Киматларан, монотонно и глухо. Ошарашенный Сорет отпрянул, глядя на него во все глаза. — Но людей там не было. Ни живых, ни мертвых, ни их скота. — Его голос дрогнул и рассыпался. — Никого.       Позади меня поднял голову Йон, но я понимал не больше него.  Склоны шумели; отец огрызнулся на Кадзефа за что-то, чего я тоже не расслышал, ближайшие к месту вожака советники приподнялись, переговариваясь. Хадзанат милостиво сполз со скалы Речей, не удостоив Мала и взглядом, Илтарин отряхнул напоследок задние лапы так, что долетело даже до меня, и влажно шлепнулся на собственное место, провозглашая поверх общего гама, что пора уже начинать со всем этим разбираться, и я не мог быть согласен с ним больше, даже будь я сыт и проспи пару суток.       Зайдя с широкого внешнего круга, над опустевшим камнем Вожака повисла Наджарет, старейшая из советниц, первая после Теанод, и гулко, коротко хлопнула крыльями, не двинувшись в воздухе. Пламя жаровен качнулось, и все умолкли, как по волшебству.       Тишина разошлась по Долине совета, как утренний ветер, что поднимается по склонам — от дна к вершинам, во все стороны, выдыхаясь понемногу и рассеявшись у последних рядов далеким, грозовым рокотом.