Две старые легенды (обновленная версия)

      — Ты серьезно? — спросил я.       Само собой, предложение было необычным. Я знал, что так иногда делают, но даже представить не мог, что это случится со мной, тем более сейчас.       — Абсолютно, — кивнула Меджари. — Выбирай сам.       Я посмотрел на яйца, которые она выложила передо мной. Оба они были неплохими — темно-синие, со светлыми вкраплениями и жемчужными завитками, прямо как узоры на крыльях у Медж. И почти одинаковыми, что в размере, что в расцветке, разве что на одном оказалось больше белых пятнышек.       Я прилетел сегодня именно за одним из них, но...       Мы откладываем по два яйца за сезон, и каждый родитель должен взять себе по одному. Мать выбирает первая, а отец (в данном случае — я) берет то, что осталось, таков закон. Иногда мать отдает отцу право выбора — обычно такое случается, если они давно друг друга знают и проводят друг с другом каждый или почти каждый сезон.       Но нам с Медж еще как-то маловато лет для такого. Это наша вторая кладка.       Мы с ней, конечно, друзья, но все это странновато, даже если не вспоминать, что с предыдущим моим яйцом, то есть детенышем, все вышло... ну, так, как вышло. Тут точно где-то был подвох, просто я пока не понимал, где.       — Не знал, что столько значу в твоих глазах, — я осторожно постучал когтем по одному и второму яйцу: здоровый, глухой звук. Вроде без подвоха.       Медж фыркнула.       — Просто хочу дать тебе еще один шанс, Кел.       Она вытянулась на полу логова, задев хвостом золотой подсвечник с парчовой тканью на нем, и тот свалился с камня, на котором стоял.       Погодите-ка.       — Что это там у тебя, Медж?       — Ничего. Решай давай. Оба хорошие.       Я быстро отодвинул ее крыло, загородившее было камень и то, что было за ним. Она дернулась, пытаясь мне помешать, но было поздно.       Некоторое время мы молчали.       — Это ведь твое, да?       Она не ответила.       — Медж, ты чего сразу-то не сказала? Неужели думала, что я все расскажу Теанод?       Она как-то разом осунулась. Я и не заметил, какая она уставшая сегодня — даже чешуя тусклее, чем обычно.       — Слушай, Кел, — Меджари протянула было лапу к третьему яйцу, спрятанному за камнем, но передумала; лапа повисла в воздухе, а потом бессильно опустилась. — Они его разобьют, если узнают.       Это само собой.       Мы откладываем по два яйца, не больше и не меньше. Три зараз — это... это очень плохой знак. Такое последний раз было при Слепом Вандорсане, если я правильно помню старые сказки. И тогда из этого ничего хорошего не получилось.       В смысле, это был последний раз, когда детенышу из третьего яйца разрешили вылупиться.       Я обхватил себя лапами за плечи, рассматривая яйцо — Медж положила его в большую золотую чашу. Его и сравнить нельзя было с теми двумя, что лежали поодаль — более светлого цвета, почти прозрачного, как ветра в июне, с золотыми сверкающими прожилками. Словно огромный опал небесной, невыносимой красоты.       Теанод его, конечно, разобьет, и весь Совет будет на ее стороне… и вообще все, кого ни возьми. Таковы законы. Таков здравый смысл, если верить легендам. Я оглянулся на два других яйца. Они лежали бок о бок на мягкой подстилке из сухой травы и мешковины, прячась в складках бурой ткани.       — Может, какое-то из них не проклюнется, — произнес я наконец.       Понимаете, все-таки яйца иногда бывают и мертвыми, хотя нам с Медж в прошлый раз повезло.       Она покивала. К ней словно вернулась толика оживления.       — Но если… как ты его будешь прятать, когда он вылупится? — В глотке у меня было очень сухо.       Иногда, пусть и очень редко, случается и так, что одному взрослому дракону приходится воспитывать больше одного детеныша. Обычно в тех случаях, когда второй родитель погибает.       — Никто не узнает, — сказала Медж. — Не морочь себе голову. Я что-нибудь придумаю.       Она выглядела смертельно уставшей, но не растерянной. Меджари ростом примерно с меня, и если крылья у нее не такие сильные и летает она хуже, то когти и зубы ничуть не короче моих. Мы, конечно, друзья... я посмотрел еще раз на третье яйцо, а потом на нее, и сделал шаг назад.       — Я что-нибудь придумаю, — повторила она.        С другой стороны, даже если со мной что-то случится, яиц от этого меньше не станет. Одно оставалось, ну… третьим. И отмахнуться от старых баек тоже не поможет, потому что все остальные из наших полных идиотских традиций Острых Хребтов явно не намерены от них отмахиваться.       Ну, и…совсем на пустом месте легенды придумывать не будут, верно?       Хотя байки или еще что, а от такого прекрасного яйца никто не смог бы отказаться. Никто не сможет отказаться и от самого обычного яйца, конечно, все яйца очень красивы, это лучшее из сокровищ на свете, а драконы вообще не пролетают мимо сокровищ, но… Это яйцо было прекраснее и больше, чем любая драгоценность. Чем целый куль золотых монет, сапфиров и бриллиантов, собранных в руинах.       — Может, я его заберу? — спросил я без особой надежды на успех.       — Да скорее небо вниз свалится, Кел. Если... если легенды правы, то в твоих лапах детеныш точно начнет раскалывать землю или еще что-нибудь в этом духе сразу после того, как вылупится.       Это был удар прямо в шею, и крыть мне было решительно нечем.       Я подошел к гнезду из мешковины в середине логова и взял то яйцо, на котором пятнышек было меньше, а широкие завитки, окружавшие их, переливались более светлым оттенком.       — Чушь это все насчет третьего яйца, — сказал я, обернувшись и задев головой потолок, когда уже подковылял было к выходу — в логове Меджари они невысокие, и на двух лапах тут особо не походишь. — Все с детенышем будет нормально. Я вот в старые сказки не верю, ну, кроме той, которая про Кабасси и дубовую кору. Деревья есть действительно не надо.       Медж вымученно улыбнулась и кивнула. Яйцо лежало в золотой чаше, и тонкие прожилки на нем посверкивали, как золото.       Даже думать не хочу, что она собирается теперь делать. И не представляю, что бывает за попытку скрыть третье яйцо — смертная казнь, по идее, но такого просто никто не делал с самых легендарных времен. С другой стороны, размышлял я, поднимаясь в небо, мое яйцо мне отдали, и я не настолько глуп, чтобы лезть в чужое логово, даже если это логово Меджари. Как она мне, кстати, любезно напомнила. Вот если не проклюнется мое, если я недосмотрю за ним, или… или, может, уроню… нет, не всерьез же я об этом думаю.       Яйцо, которое я нес с собой, сокровище из сокровищ, было теплым на ощупь; я бездумно прижал его к груди, чтобы оно не остыло на высоких холодных ветрах, но особого душевного подъема не испытывал.                            

***

      Я устроил гнездо в собственном логове примерно за день до того, как Медж сообщила мне о кладке. Может, кто-то и делает его за пару недель или даже раньше, но, по мне, возиться сильно загодя нет смысла: просто у других нет такого роскошного логова, как у меня, вот им и приходится забивать себе голову.       Я осторожно приземлился на крыше — на две лапы с воздуха вставать неудобно, да и ноша у меня в этот раз хрупкая, — сложил крылья и двинулся вниз по лестнице.       Все верно — у меня есть своя лестница. С широкими ступенями. Конечно, она не особо высокая, но все же эта самая настоящая, каменная, совершенно целая лестница моя, и ничья больше. Мало кто из драконов может таким похвастать в моем возрасте.       Ну, и это я пока ничего толком не сказал о логове, в которое она ведет.       Я ни разу не споткнулся (хотя пару раз под лапы попадались какие-то кости) и уложил яйцо в гнездо из пенного камня, укутанного слоем черного, с серебряным шитьем аксамита. Раньше он висел у меня над лежбищем.       Если совсем начистоту... конечно, то, другое яйцо смотрелось бы на этой ткани получше.       Я сел возле гнезда, упершись локтями в надежный каменный бортик. Рядом лежала приготовленная кучка битой пеннки — буду заворачивать яйцо в ткань, а сверху положу эти пористые камешки, чтобы грелось равномерно.       Другие драконы вынуждены высиживать яйца, я и сам в прошлый раз, когда впервые получил свое яйцо, так делал, но это ужасно хлопотно. И нужно много теплой ткани — желательно, чего-нибудь с пухом внутри, — чтобы оно не выстудилось, пока ты на охоте. Охоты бывают... долгие, да и по дороге можно отвлечься на пропасть вещей. Яйца чаще теряют именно по этой причине.       Каждый тут спасается как может, конечно; кто-то пристраивает древние ткани из развалин, кто-то звериные шкуры, кто-то может утащить что-нибудь теплое у людей в окрестностях гор (тут надо осторожнее), а вот, скажем, Малдорсинан, мы с ним ровесники, в прошлый раз охотился две недели, ни на минутку не присев, натаскал добычи и заявил, что до вылупления вообще не выйдет. Знали бы вы, как там воняло после первого десятка дней — и это ему еще повезло, что у него логово выше снежной линии.       Ну, не повезло, на самом деле. В таких местах детеныши вылупляются, только если родитель все три десятка дней на ушах для этого стоять будет. Хотя у Малдорсинана получилось. Он вообще очень ответственный.       Лучше всего, конечно, выбрать логово рядом с теплыми источниками, дышащей лавой или чем-нибудь в этом духе, в общем, там, где и так тепло. Но они обычно уже заняты, и молодому дракону отбить их практически нереально.       Некоторые занимают развалины человеческих или чьих-нибудь еще замков, дворцов и башен. Мое логово как раз из таких.       Тут много нюансов, но мне с моим вариантом здорово повезло. Башня стояла заброшенной не одно столетие, и я могу понять, почему ею никто не соблазнился — лощинка, в которой она стоит, совсем на отшибе, вид из нее неплох, но на любителя спокойных пейзажей, да и рядом нет ничего толкового, кроме Мозаичной рощи через довольно пологий отрог (а она тоже, будем честны, не образец для любования).       К тому же башня открыта всем ветрам, и зимой здесь буквально из чешуи выдувает — частая проблема развалин. Окна у моей башни прорезаны в стенах безо всяких витражей, между камнями частенько зазоры в коготь шириной, а большая часть стены шестого этажа (прямо под логовом) вообще отсутствует. Да и сложены эти стены из белой пеннки, камня в целом симпатичного, но легкого. Когда мы с Кавендишем переночевали тут в первый раз, мне вообще показалось, что ее бывший владелец был элементалем или свихнутым. Все остальные тут на холодах и полдесятка дней не выдержат, как, в общем-то, и в большинстве руин. Потому она и была свободна.       Мало у кого есть кто-то вроде Кавендиша.       Снаружи загремело так, будто целый рыцарь в жестянках свалился с лошади. Я отошел от гнезда и высунул морду в окно — магия башни едва заметно поддалась, обдавая меня теплым бризом.       Кавендиш и три человеческих скелета стояли над кучкой костей — скелеты, на черепах которых болтались большие рогатые шлемы, переминались с ноги на ногу; один из них потыкал кучу пустым древком от копья.       Кавендиш отнял от лица ладонь, слабо помахал ею в воздухе, будто собираясь что-то сказать, но приложил ладонь обратно, не проронив ни слова.       — Эй, помощь нужна? — крикнул я сверху.       У людей на редкость паршивые и слух, и зрение, так что даже с такой жалкой высоты им лучше кричать, а то еще не услышат.       Кавендиш задрал голову, загораживаясь широким рукавом от слепящего летнего солнца. Узоры на бритой половине головы стали менее заметны — с начала весны он все больше времени проводил снаружи, выбираясь из своей части башни, и кожа у него начала темнеть.       — Рано или поздно нас убьют во сне, Кел, — проорал он в ответ. — От этих охранников больше пользы в виде кучи костей — есть шанс, что об нее споткнутся!       Вообще он умный парень, но человеческие привычки есть человеческие привычки.       На самом деле, его зовут Тобимори Кавендиш — да, у каждого человека по два имени одновременно; это потому, что людей в мире несметное количество, вот им и приходится как-то выкручиваться. Но он свое первое имя недолюбливает, так что мы сошлись на "Кавендише". Мне так тоже проще, если случайно сорвется с языка, когда я с кем-нибудь болтаю, то ничего не придется объяснять. "Кавендиш" звучит почти нормально, по-драконьи.       Еще он немножко нервный. Не знаю, может, от рождения, а может, такое у всех людей начинается после того, как их привязывают к столбу в куче соломы на главной площади и собираются поджечь.       — Да ладно, — ободрил я его, высовываясь еще больше. — Вон тот с древком вроде старается.       — Это потому, что я ему руки... — Кавендиш закашлялся и сбился. Скелет постучал его по спине, заехав древком по затылку.       Да, без Кавендиша это была бы просто обычная заброшенная башня, годная только на то, чтобы провести тут пару летних ночей. Раньше, по его словам, она принадлежала колдуну по имени лорд Соленсат и называлась "Костяной башней", а вся лощина — “Костяной лощиной”. Внутри башенных стен мы обнаружили и библиотеку с кучей книг и свитков, и личные записи прежнего владельца, правда, в скверном состоянии; Кавендиш возился с ними больше, чем со своими костями, но все спасти не сумел, о чем до сих пор сокрушался. Время, холод и влажность свое дело сделали, хотя магия этого лорда угасала медленно, не сразу отдав его пустое жилье на волю всем ветрам.       Мы нашли ее в самом начале зимы. Понадобился десяток дней, чтобы разобраться в механизме магии башни, и еще полтора десятка, чтобы запустить его. Моих усилий там было приложено не меньше — драконы колдовать, само собой, не могут, но всякие проломы в стенах, выдыхание пламени, выдирание цепей и мозговые штурмы удаются мне очень неплохо, и это я молчу про сбор ингредиентов. За синим стеклом я аж до Серых Крыльев летал по костоломной холодине, между прочим (синим его назвали полуслепые люди, там лазурный от силы, и то в основном светлее).       К магии я, как вы уже поняли, отношусь вполне адекватно, потому что никогда не видел смысла предвзято относиться к тому, что просто существует, а при нужном стечении обстоятельств может даже принести пользу. Это, в отличие от большинства традиций, и есть здравый смысл.       Как бы то ни было, как только дело было сделано, исполинское медное сердце глубоко под башней снова начало стучать, нагнетая магию вверх по пористым пенным камням: она затягивала все прорехи и мягко прикрывала собой окна. Тридцать ночей нам приходилось спать в обнимку, закопавшись в кучу нагретой на огне битой пеннки, зато теперь даже на том этаже, у которого нет половины стены, тепло как летним вечером, и там очень здорово сидеть, жуя что-нибудь сочное, когда снаружи беснуется буря, уничтожая миллиарды снежинок о тонкую прозрачную пелену.       Мы живем тут уже второй год, и второй год Кавендиш одержим идеей безопасности — возможно, когда-то магия медного сердца внизу могла не только согревать башню, но и защищать ее от вторжений, или это мог делать какой-то иной источник, который мы пока не нашли, но факт остается фактом: залететь и зайти сюда может кто угодно, как в обычные развалины, и единственная защита — входные двери и пара ловушек, которые поставил Кавендиш.       От другого дракона я отбиться смогу — ну ладно, в подавляющем большинстве случаев смогу, — да я и не особо треплюсь насчет своего логова, хотя, видит небо, мне стоит большого труда удержаться; а пару-другую наемников или рыцарей, пришедших за моей головой, легко поджарю. Хотя я никогда не имел с людьми дел настолько, чтобы по мою голову приходили, и сильно сомневаюсь, что за Кавендишем вообще хоть кто-нибудь придет, о чем ему все время и твержу, но он необычайно упертый. "Ты просто мало знаешь людей, — говорит он, — некромантов у нас ненавидят больше, чем драконов".       Иногда мне кажется, что Кавендиша такие мысли даже бодрят, как ни странно. Ну и, в конце концов, думал я, прислушиваясь к тому, как он хрипло вопит на своих скелетов внизу, какое мне дело до того, что он творит в своей части башни, пока не лезет в мою?       А в моем полном распоряжении оставался верхний этаж — я сбил там большинство перегородок, оставив одну для лежбища, — и крыша. Ну, и иногда я слетаю этажом ниже, обзор там не хуже, чем с крыши, зато сверху ничего не капает. Золота и драгоценностей у меня пока не очень много, но все впереди — главное, чтобы было хорошее логово, куда их складывать, а оно уже есть.       И новое яйцо тоже есть. Мой второй Сезон… Я рассматривал его темную скорлупу, отлично сочетавшуюся с черной тканью, расшитой серебряными сверкающими узорами. Оно немного меньше, чем прошлое, и детеныш, должно быть, тоже будет мельче, чем Птенчик. Если вылупится. Если нет, если яйцо все же окажется мертвым, и я быстро это пойму, может, мне удастся выпросить у Меджари... Хотя вряд ли. Сам бы я такое никому не отдал, мне достанется то, второе. С другой стороны... если пригрозить, что я все-таки полечу к Теанод...       Я перекатил яйцо на другую сторону; оно мягко ткнулось в серебряное шитье на ткани.       Его темной скорлупе далеко было до того великолепия, что осталось в золотой чаше.