Глава 2
15 июля 2014 г., 21:53
Накануне я обнаружил изумительное озерцо с крошечным водопадом, стекавшим со мшистых валунов, и вода в ручье, создавшем его, была такой прозрачной, что сверкала, как бриллианты. Возле лежали остатки руин, довольно жалкие сами по себе, — резные серые колонны со сколотыми верхушками подпирали воздух, — но зато с обломками цветного витража, торчавшего из стены, сохранившейся лучше прочих. Когда солнце стало клониться к западу и лучи зашли с другой стороны, его карминовые блики, перемежаясь шафраном, в сиянии заката похожим на золото, раскрасили озерцо, и все вместе это смотрелось до того хорошо, что я задержался там ненадолго — полетать в теплом летнем воздухе, разглядывая позолоченные светом колонны, попить и поплавать, жалея только, что нельзя превратить эту воду во что-нибудь твердое, как драгоценный камень, разбить на куски и унести с собой.
Хотя, может, и можно. Надо будет спросить у Кавендиша.
Иными словами, вчерашний день был восхитителен, и он плавно перетек в такое же восхитительное сегодня, потому что я всласть выспался в тех руинах, а теперь пролетел дальше к югу, разыскивая что-нибудь поесть, и мне повезло почти сразу: жирненький молодой барашек — это именно то, что нужно поздним летним утром.
Ну, днем, наверное. Солнце стояло уже как-то довольно высоко, и, похоже, до полудня осталось не так много.
— Приятного, — сказали мне сверху.
Я на время перестал смаковать нежные ребрышки и поднял голову.
— Спасибо, Мал. Как дела?
— Так себе, — Малдорсинан, мой старый друг и сын друга моего отца, сел на траву напротив меня, выглядя в край уставшим от полета, посадки, разговора и жизни во всех ее проявлениях. — Ты на Совет полетишь?
— Когда?
— Да сегодня, они же дымят с самого утра.
Я вытянул шею, разглядывая далекие Солнечные отроги. И верно, — там вился тоненький, темно-синий дымок. Это значило, что собрание срочное, и что на него приглашаются все желающие.
Я, само собой, в Совете не состою, и, если придираться к букве правил, являться мне на него необязательно, как и любому рядовому дракону. Я никогда не любил всю эту возню, будем честны, и хотя пятнадцать лет назад и таскался на каждый дым, но только потому, что туда хотела Птенчик. И мне до сих пор кажется, что эта регулярная чушь сыграла не менее важную роль в… ну, том, что случилось.
— Мм, — сказал я. — У меня, вообще-то... эм... мне...
— У всех, Кел, — скривился Малдорсинан, — у всех гнезда, и всем надо высиживать, и я до сих пор поверить не могу, что они пускают синий дым, когда до конца сезона осталось всего ничего.
— Как твое, кстати? — спросил я поспешно.
— Нормально, — Мал несколько раз ударил хвостом по земле. — Было, когда я улетал. А утром мне еще охотиться пришлось, часа полтора потратил, никак не меньше. Так как, летишь?
Я знал Малдорсинана буквально с первых дней и хорошо понимал, что это не вопрос. Мал весь был в своего папашу — мне раньше даже казалось, что этот пурпурный отлив у них на чешуе на самом деле отблеск миллиардов крохотных значков, бесконечно впечатанного "должен-должен-должен". И ровно того же отношения к миру они ждут от всех без исключения, даже от меня, хотя, казалось бы, не только я давно знаю Мала и его папашу, но и они давно знают меня.
Пропустить Совет с синим дымом для Мала просто немыслимо. Он обязательно полетит. И встретит там моего собственного отца, само собой, потому что довольно трудно не встретить на Совете советника, и тот, не дай небо, что-нибудь про меня спросит, и... нет, неприятности такого масштаба лучше встречать морда к морде. Тогда есть шанс от них ускользнуть.
— Ага. А по какому поводу вообще столько возни, не знаешь? Для названия же еще рановато.
Каждый Сезон имеет свое название, которое Совет тщательно — и с большими сварами — выдумывает после его завершения. Но это после.
Мал пожал плечами.
— Вроде, со стариком Локварсалмом что-то не так. Видел вчера отца, и он мне сказал, что Локварсалм, похоже, умер.
— Вот так сюрприз, — пробормотал я, покосившись на остатки барашка. Мясо нежно алело среди белых полосок костей, и я прямо видел тот кусочек, который выпустил было из пасти, чтобы пообщаться с Малом.
Старикан из пещеры над Северным проломом, значит, отправился за облака, и судя по всему прямым ходом, даже до долины Взора не стал добираться. Ну, попутного ему ветра, но решительно не понимаю, зачем собирать из-за этого Совет.
— Ладно, — я оторвал напоследок с ребер примеченный кусок. — Полетели, посмотрим.
***
Совет обычно собирают в полдень, если это, конечно, не экстренный случай, но тогда дым был бы зеленым. За всю жизнь я ни разу не видел зеленого дыма, — и к лучшему, конечно. А так Совет самая скучная вещь на свете. Теанод и компания даже разговор о золоте способны сделать таким, что засыпаешь на половине. И ладно Теанод, она все-таки вожак, она нами правит, так что ей вроде как есть резон всем этим заниматься, — но энтузиазм советников я объяснить не могу. Логово получше и очень условное уважение остальных не стоят всего этого маразма, тем более, что влияние их мнений сплошная иллюзия. Впустую погрызться между собой — это да, этим они в основном и заняты. Но Вожак все равно Теанод, и она поступит так, как сама захочет, хоть и делает вид, что советуется с Десятью. Отец всегда просто лопался от гордости по этому поводу, считая себя большим умником, но даже баран на его месте все давно бы понял. На месте любого из Десяти. Мы с Малом прибыли как раз к началу: солнце выпило все тени без остатка, и двое из Совета резким, церемониальным хлопком крыльев погасили тяжелые угли, тлевшие в огромной жаровне с самого утра, — синий дым иссяк, оставив едва заметный тонкий столбик, не имевший почти никакого цвета. Народу прилетело порядочно, несмотря на высиживание, но заметно было, что большинство недовольны — время для такого Совета и правда неурочное. Я поискал взглядом Меджари; обычно она устраивается на южном склоне, где-нибудь под деревьями, но в этот раз ее не было. Мал охнул, толкнув меня в бок. Да вот же она, Медж. Она сидела на скале Речей, большом каменном обломке с плоской верхушкой, лежавшем по эту сторону Тихой реки, сразу напротив места Теанод. К груди Медж прижимала яйцо, защищая его скрещенными лапами, но сверкание золотых прожилок я узнал даже отсюда. Великое небо, неужели они... нет, тогда она сидела бы дальше и ниже, под Игольчатой скалой, скала Речей — для тех, кто просит слова, а не для тех, кто ждет приговора. Медж сильно похудела, глаза у нее запали, четче выделялись скулы, и даже полуденное солнце не смогло заставить ее совсем недавно гладкую чешую блестеть. Она сидела на камне, мало отличаясь от него окраской, а вот яйцо в ее лапах, как она ни скрывала его, сверкало так, что мало-помалу это заметили и все остальные, и общий шум сперва усилился, а затем стих. Советники заняли свои места. И наконец, с тяжелым, величественным хлопком крыльев приземлилась сама Теанод. Теанод стара. Ни я, ни мой отец не застали то время, когда правил предыдущий вожак, Скаран Мудрый. Теанод всем, в общем, нравится, ничего особенно дурного за это время с нами не случалось, а с мелкими проблемами всех драконов Острых Хребтов она справляется отлично. Впрочем, если она кому-то и не по душе, они поступают умно, держа свое мнение при себе. Громада раз в пять больше меня ростом, с изумрудной чешуей, выцветшей на голове и спине, шипами по всему хребту и рогами длиной в мою голову сложила крылья и прошествовала к вытянутому, удобному выступу скалы, хорошо нагретому солнцем — месту вожака, на котором вряд ли помнили кого-то, кроме самой Теанод. В тишине Долины Совета был слышен только мирный плеск речного потока, плавно струившегося мимо мест советников, вожака и того, кто прилетел за советом. — Драконы Острых Хребтов, — спокойно проговорила вожак, и ее хрипловатый, пожилой голос был слышен в каждом уголке скал: долина имела странное свойство усиливать звуки, хотя, думаю, Теанод бы оно не понадобилось. — Вы прилетели сюда в разгар высиживания, уделяя время не личному, но общему долгу, и мы благодарим вас за это. Случившаяся беда имеет к кладкам прямое отношение. Мал что-то прошептал мне, но у меня все мышцы свело в один ледяной комок, включая ушные, так что я толком не расслышал. — Как вы, возможно, могли слышать — или даже видеть своими глазами, — Локварсалм, живший над Северным проломом, вчера погиб. По склонам и скалам поползли шепотки. Многие, без сомнения, это уже знали, как Мал. Все взгляды были устремлены на Медж. — Его тело нашла Меджари, живущая у можжевеловых зарослей. Теанод сделала паузу, кивнув Медж — это был такой маленький, короткий кивок, что никак нельзя было разобрать, милостивый он или сухой. — Я... — тихо начала Медж, но с каждым словом голос ее креп, — вчера после полудня я возвращалась с охоты, пролетая над Северным проломом. И заметила красные пятна внизу, под входом в логово... я сразу подумала, что это кровь, но ее было слишком много для барашка или козы... я снизилась, чтобы проверить, и увидела Локварсалма. Он... лежал в десяти взмахах ниже. Толпа начала шептаться, еще когда Медж была в начале последней фразы, а теперь этот шум, бьющий в уши, как речной плеск, усилился. — Я приземлилась, думала, он еще жив... но... — она дернула плечами, одновременно опуская голову. — Локварсалма нашли с переломанными костями и разбитой головой, — снова заговорила Теанод. — Это и правда может быть столкновением со скалой. Она не продолжила, но продолжение повисло в воздухе. За убийство полагается смертная казнь, все это знают. — Но это ведь еще не все, Меджари? — Да, — кивнула она, стараясь говорить громче; Долина Совета усиливала ее голос. — Я... заглянула к нему в логово, потому что увидела странный блеск. Шум перешел в настоящее возмущение. Чужое логово — чужое дело; конечно, там будет блеск, старик всю жизнь копил золото и другие сокровища, как любой из нас. А рыскать в опустевшем логове до того, как времена года сменятся дважды, запрещено в принципе, умер его обитатель или нет. — И нашла вот это, — почти выкрикнула Медж, подняв над головой яйцо. Только Теанод смогла успокоить то, что поднялось в Долине после ее слов. Сверкание, скрытое лапами, привлекало внимание и раньше, но теперь все по-настоящему, в полной мере увидели, как оно прекрасно. И, бьюсь об заклад, даже Мал рядом со мной напрягся, примеряя себя на роль его владельца. — Оно недавно проклюнулось, — прибавила Медж с нажимом, снова обхватывая яйцо лапами. — Не могла же я его там оставить. Она тянула, сколько могла, понял я, но дальше тянуть было просто нельзя. Близился конец сезона. Тут и там детеныши уже вылуплялись. — Во дает старик, — сказал Мал, повернув ко мне голову. Он выглядел так, словно во все это вполне верил. Неужели кто-то вообще может в такое поверить? — Это, выходит, его? Какое красивое! Мне казалось, что мои лапы покрыты подтаявшим льдом, и я как можно незаметнее вытер их о траву. — Я скорблю по Локварсалму, — взяла слово серая Кабасси, сидевшая по левое крыло от Теанод. Не понимаю, почему она согласилась на это имя — с Кабасси, веселой и хитроумной героиней сказаний, у нее столько же общего, сколько у меня с Малом. — По нему будут справлены подобающие ритуалы. Одобрительный шум. — Однако это... яйцо... безусловно, оставить его там было нельзя, но мы все знаем, что Локварсалм был стар. Да, он вполне мог врезаться в скалу, — бедолагу давно мучила соляная крошка в суставах, да и слепнуть он начал в последний год, — но я не помню, чтобы он участвовал даже в двух последних сезонах. Советница Кабасси живет в нескольких минутах лета от Северного пролома. На самом деле, я поселился в Костяной Башне не только потому, что мне так повезло с Кавендишем, магией и всем остальным. Просто там еще почти никто в округе не живет. Чужое логово — чужое дело, но в Острых Хребтах очень много тех, кто любит совать нос в чужие дела, пусть и громко осуждая это при первой возможности. Выражение морды Теанод было непроницаемо. Меджари сидела на задних лапах, выпрямившись так сильно, как могла, и повернувшись к ней — такая маленькая и тусклая рядом с вожаком, сидевшей на всех четырех, с ее седой мордой, похожей на голову неумолимой древней статуи, и рогами, каждый из которых проткнул бы обычного дракона насквозь. Меджари сидела перед ней, худая и ослабевшая, и, казалось, с трудом удерживала себя в вертикальном положении. Но я видел, что она не боится. — Можно мне сказать? Я обнаружил, что только что произнес эти слова, проорав их громче, чем целое стадо рыцарей, и вскинув в воздух обе передние лапы. Весь Совет уставился на меня. Даже Мал отшатнулся, чтобы смотреть было удобнее. Вновь повисла тишина. — Келданарат, — задумчиво проговорила Теанод, вспоминая, и взгляд ее серых, почти светящихся от старости глаз весил целую тонну. — Келданарат, живущий в... — Костяной башне, — мой голос чуть было не сорвался на позорный писк, но я вовремя откашлялся. — Келданарат, живущий в Костяной башне, это за Малыми отрогами. Недалеко от Мозаичной рощи. Меджари тоже смотрела на меня в упор, и если взгляд Теанод был похож на скалу, упавшую тебе на грудь прямиком с небес, то под взглядом Медж я тонул, как в зыбучем тумане. Знаете, когда увязнешь по самые крылья, и уже не хочется ничего, только перестать трепыхаться. — Итак, Келданарат из Костяной башни, что ты хотел сказать Совету? Я знал, что третьим справа от нее сидит мой отец, — напыщенное выражение не сошло с морды, подбородок опирается на переплетенные пальцы, унизанные золотыми перстнями, и только то, что по такому поводу расцеплять лапы как-то несолидно, удерживает его от прикладывания их к морде примерно в том же жесте, какой очень любит Кавендиш. — Пару десятков дней назад, в самом начале высиживания, — начал я, стараясь говорить громко и уверенно и смотреть куда угодно, только не на отца или Теанод, — я повздорил с Локварсалмом над Восточной окраиной. Я долго выслеживал и гнал козу, а он убил ее вперед меня. Ну, мы поцапались, так, легонько, я не хотел особо ему вредить, мы словами дрались больше, чем когтями, и я обозвал его немощным стариканом пару раз. Он как-то странно отреагировал — вроде обиделся, бросил козу, но сказал, что он нам всем еще преподнесет знатный сюрприз к концу этого сезона. Я тогда как-то не подумал... — я пожал плечами, надеясь, что голова не отвалится у меня с шеи, — но когда Малдорсинан мне сегодня сказал, что он умер, — да ведь, Мал? — я ему так и ответил, вот тебе, мол, и сюрприз. Взгляды устремились к несчастному Малу, честнейшему и ответственнейшему дракону отсюда до самой луны и обратно. Тот неуверенно кивнул: — Да, он это говорил сегодня. Волна разговоров стала громче, чем шепот, и даже советники зашевелились, обсуждая мои слова. Меджари отвела взгляд, задержав его на мне еще на одно мгновение. Я рад был бы сказать, что зыбучий туман с моих крыльев пропал, но... скажем так, его напоследок пробил луч солнца. Иногда это бывает спасением. Иногда нет. Но это лучшее, на что можно рассчитывать в тумане. — Что же, Келданарат, живущий в Костяной башне, — проговорила Теанод, и я понятия не имел, говорит ли она всерьез, — твои слова звучат весомо. В таком случае, остается только решить, кто высидит это яйцо до конца и будет воспитывать детеныша Локварсалма. Нет, Меджари, — Теанод наклонила голову, — я не могу возложить на тебя эту обязанность. У тебя ведь есть свое яйцо, и оно живо? — Д-да. — С двумя детенышами слишком трудно справляться. Теанод оглядела собравшихся, включая своих советников. Яйцо жадно поблескивало в бессильно сомкнутых лапах Медж. — Одиночки, — возвысила Теанод вдруг и без того громкий голос, а Долина превратила его в гром, — и те, чья кладка оказалась мертвой! Кто готов взять на себя смелость высидеть и воспитать этого сироту? В воздух начали подниматься лапы — то тут, то там, но почти все они сразу же опускались. Яйцо было прекрасно. И вожак сидела рядом с ним, время от времени одаривая его своим взглядом. Не прозвучало ни слова, но никто не решился пойти против воли, разлитой в воздухе, воли, весившей столько же, сколько весит взгляд Теанод.***
Меджари улетела до того, как я смог поговорить с ней, да я и не знал, если честно, что тут можно сказать. Мне захотелось показать ей водопад и озеро с руинами — может, цветные блики ее бы немного утешили, — но я понимал, что это очень глупо. Ну ведь, в конце концов, все получилось — ни одно яйцо не разбили, и никто не узнал, что их было три... Теанод стара, она не участвует в сезонах, но она вожак, и логово у нее — роскошное логово вожака, детенышу там будет хорошо. Сын или дочь Седой Теанод, вожака Острых Хребтов — разве плохо это звучит? Но чувствовал я себя все равно тяжко. Малдорсинан успел вдоволь наудивляться Локварсалму, отметить смелость и заботу Медж и не раз рассыпаться в похвалах красоте яйца, совершенно заслуженных, — нам с ним довольно долго было по пути, и я вздохнул с облегчением, когда эти пути разошлись. Мал торопился в свое логово, прибавив напоследок, что его яйцо тоже пару дней назад проклюнулось. Как и мое. И мне не мешало бы его проверить, так что я полетел прямиком к Башне, но не мог выбросить из головы ни Локварсалма, который, уж я думаю, ни в какие скалы не врезался, ни Медж, обессиленную, но бесстрашную, висящую в зыбучем тумане, ни Теанод, предшественника которой помнят только легенды, ни сытый, густой блеск золотой скорлупы.
