Глава 3
22 июля 2014 г., 14:06
— Кел! Кел, сожри тебя все адские демоны! Кел!
Это по-своему забавно, но познакомился я с Кавендишем именно потому, что он орал на чем свет стоит — иначе я просто не обратил бы на него внимания. В тот момент это было легко объяснимо: когда тебя тащат на костер, крики — реакция вполне естественная, другое дело, что это не всегда отборные ругательства, заверяющие обидчиков в отсутствии у них мозгов.
— Да иду я, — рявкнул я так, что стены дрогнули, и сполз с устланной многими слоями шкур и малинового бархата кучи пеннки, на которой мирно спал все это время. Все эти, судя по солнцу, часа три.
С дичью в Острых Хребтах началась какая-то дрянь — козы стали худеть и мельчать, а бараны и овцы попадались заметно реже, чем раньше, так что на охоту уходило вдвое больше и сил, и времени. Сегодня утром я летал до самых Разломов, но вернулся с одним-единственным старым мосластым бараном (не считая какой-то тощей дикой собаки, которую я слопал прямо на месте, потому что под ложечкой все аж скручивало), и имел глупость надеяться, что смогу немного отдохнуть.
Такого никогда еще не было — охота превратилась из дела почти развлекательного небо пойми во что. Я теперь редко летал по окрестностям просто для того, чтобы насладиться ветром, перестал нежиться на солнышке и уже просто не помнил, когда последний раз рыскал по руинам, добывая что-нибудь красивое.
Большую часть моих мыслей занимала еда. Сам я, может, и не слишком прожорливый, но теперь-то ем не я один.
Когда я прилетел домой с того Совета, на котором Медж отдала яйцо, то своего яйца уже не нашел — одни тусклые, потерявшие всякий цвет скорлупки, разбросанные по гнезду, и спящего детеныша посреди них.
Он и правда был меньше, чем Птенчик, — наверное, на целое охвостье меньше, — симпатичной и ровной, безо всяких узоров, синей окраски, с крохотными синими же, только посветлее, шипами вдоль хвоста и младенчески мягкой чешуей. Я хорошо помнил, что отмочила Птенчик в свой день вылупления — вылезла сперва из гнезда, а затем и из логова, свалившись вниз, — и слава небу, что под входом у той пещеры была каменная приступка на очень маленькой высоте, а у нее хватило умишка уцепиться за какой-то жалкий куст и не пытаться лезть ниже. Там я ее и нашел пару часов спустя, и потому назвал именно так — из гнезда вывалилась, как глупая птичка, и пищала тоже очень похоже.
Нынешний детеныш был мальчиком, и он благоразумно не стал испытывать судьбу в первый день, поглубже забившись под аксамит и заснув. У меня даже затеплилась робкая надежда, что с этим сопящим малышом все семь лет не будет особых проблем.
— Кел, порази тебя молния! Куда ты там провалился?
Лестницы в башне были такими же широкими, как и моя, ведущая на крышу, все комнаты бывший владелец построил просторными, а потолки — высокими, но вот с дверными проемами он определенно дал маху — я просто не могу понять, зачем при общих масштабах всего остального делать такие маленькие, человечески-узкие проходы. Я мог в них пройти, если нагибал голову и поплотнее прижимал крылья, но все равно задевал дверные косяки плечами.
— Хватит вопить, — угрюмо сказал я, протискиваясь в лабораторию Кавендиша. Висок тянуло мелкой противной болью, крылья не успели толком отдохнуть. — У меня через три этажа пол из-за тебя трясется.
Кавендиш — некромант, некроманты, насколько я знаю, обычно возятся с костями, и с костями он и правда возится, но уделяет прорву времени и разным другим вещам — зельям, каким-то экспериментам из записей, найденных в башне, конструированию ловушек и всякому такому. Его скелеты натаскали земли на шестой этаж, так что там теперь что-то вроде сада под крышей, — некоторые растения нужны ему весь год напролет.
Его лаборатория — это маловразумительное месиво из кучи книг, отдельных костей и неподвижных скелетов разной степени собранности, стоящих или парящих в воздухе колб и банок разного размера и с самым разным содержимым, и слабо светящихся волшебных знаков, вырезанных на камнях пола и старом дереве трех огромных столов. Ну и примерно треть всех этих вещей весьма привлекательно блестит — конечно, я осознаю, что золота тут очень немного, но, например, большой сверкающий медный куб, стоящий на таком же сверкающем треножнике со львиными лапами (каждый коготь охвачен зеленой магической дымкой), действительно останавливает на себе взгляд. Очень приятная вещица.
Прямо сейчас эта приятная вещица лежала на полу возле вязкой черной... я бы назвал это лужей, хотя большинство луж, которые я видел в своей жизни, не шипели, не дымились и не растворяли камень, медленно просачиваясь вниз, к первому этажу.
— Именно насчет пола я и хотел с тобой поговорить, Кел.
Кавендиш стоял справа от лужи, сложив руки на груди и презрительно прищурившись.
Йонмар сидел слева, на всех четырех лапах, низко опустив голову.
— Как ты мог заметить, теперь пола тут стало немного меньше. Из-за твоего отпрыска.
Йонмар опустил голову еще ниже. Сложный круглый рисунок из глифов слева, наполовину растворенный лужей, неровно мерцал, меняя цвет с лимонного на ярко-розовый.
— Я нечаянно, — тихо сказал Йонмар в пол.
Я потер висок и поморщился.
— Так... ладно, для начала отойди от этой дряни. Она, похоже, едкая.
Он отодвинулся на шаг, но голову не поднял.
— Йон. Что я тебе говорил насчет чужого логова?
— Чужое логово — чужое дело.
— Так за каким лысым бараном ты снова полез к Кавендишу?
Он молчал, разглядывая пол и время от времени косясь на лужу, подсвеченную розовыми и лимонными бликами.
Йонмару, моему сыну, исполнился месяц, и он вел себя порядочно только в первые полтора десятка дней, пока не спустился как-то раз по лестнице, хоть я ему это и запрещал, и не попал в лабораторию Кавендиша. Наверное, это была моя вина, я с легким сердцем оставлял его надолго одного в логове, успев привыкнуть, что он тихоня.
За оставшееся время он пролезал в нижнюю часть башни... не знаю, нам было известно примерно о десятке случаев. Больше всего Йона привлекали библиотека и лаборатория, и как я ни увещевал его, ничего не действовало — он просто упрямо смотрел вниз и кивал, но делал по-своему. Отдавая ему сегодня барана, я был почти уверен, что он снова полезет вниз, как только я засну, и, похоже, так оно и вышло.
Когда я показал его Кавендишу на второй день, — тот спросил, можно ли ему забрать скорлупу от яйца для экспериментов, и я не видел причин отказывать, она же посерела, как всегда и бывает, — детеныш не вызвал у него ни неприязни, ни особой симпатии, что было вполне логично. Какое дело человеку до драконьего детеныша?
— Такой... синий, — сказал он наконец не очень уверенно, собрав осколки скорлупы.
— Он потемнеет попозже, где-то к году, — пожал я плечами. — Почти все темнеют. Думаю, он будет примерно как эта ткань, только с синим отливом.
Я-то думал, что у него будут пятна-завитки, как на скорлупе его яйца, но тут раз на раз не приходится, что совершенно житейское дело, придавать которому особое значение просто смешно. Бывает по-всякому. Поэтому я и назвал сына Йонмаром — как друга Кабасси, у которого украли пятна в истории про горного кота. Тогда Кабасси помогла эти пятна вернуть, но Йонмар, как все знают, все равно их потом отдал, — собственно, именно так сказка объясняет, почему не у всех драконов бывают узоры на чешуе.
Кавендиша пятна совсем не волновали, но с пятнами или без, теперь малыш вызывал у него только раздражение. Йонмар вечно пробирался вниз и прятался в самых неожиданных местах, молчу уже о вещах, которые оказывались сдвинуты, и об одной порванной человеческой книге. Кавендиш в тот раз пришел в настоящее бешенство, вопя, что этот малолетний когтистый варвар не должен даже дотрагиваться ни до чего бумажного. Положим, блеск разной мелочи в лаборатории мог привлечь внимание кого-нибудь и постарше, чем Йонмар, но книжка совсем не блестела. Я убил полвечера, выясняя, чем его привлек унылый охровый переплет, но так ничего и не добился.
Йонмар действительно очень тихий мальчик, но упрямства у него ничуть не меньше, чем у Птенчик.
— Ну? Ответь, будь уж так любезен.
— Мне было интересно.
— О боги, ему было интересно! Что же, я расскажу. Здесь, — Кавендиш ткнул в медный куб, — варилась ледяная кислота, и тебе, шкет, дьявольски повезло, что ты опрокинул ее не на себя, а мимо, не то от тебя осталась бы одна большая дырка!
Голова у меня стала болеть сильнее от всех этих криков — а может, из-за серого дымка, вьющегося над лужей.
— Кончай вопить, Кавендиш, и извини, что так вышло. Это больше не повторится. Идем, Йон.
— Не повторится? Кел, ты за последнее время это раз сто уже говорил. Ты можешь следить за своим дитятей? Знаешь, сколько труда из-за него летит псу под хвост? А если так пойдет и дальше, он сам себя прикончит!
— Это не повторится. Идем, Йон, — вновь сказал я сухо, поворачиваясь так, чтобы не задеть хвостом лужу на полу.
— Не осталась бы, — пробормотал Йон. Он сделал это достаточно громко для того, чтобы расслышал даже человек.
Кавендиш, расстроено склонившийся было над разлитой кислотой, сердито глянул на него.
— Не осталась бы дырка, — повторил Йон громче, специально отвернувшись. — Когда ты работаешь с этой штукой, ты надеваешь перчатки. Из папиной чешуи. А я дракон, у меня и так чешуя везде.
— О небо, Йон, — я шлепнул его кончиком хвоста по спине и подтянул ближе к себе. Спать хотелось страшно. — Идем быстрее.
— Занятное наблюдение, шкет, но ты упустил из виду пару деталей. Во-первых, чешуя у драконов не везде, так что прежде всего тебе выжгло бы глаза и крылья, — Кавендиш перешагнул лужу и ткнул мальчика прямо в перепонку правого крыла, — а во-вторых, на моих перчатках слой защиты — примитивной, но достаточной для того, чтобы кислота не просочилась в щели между чешуинами. На тебе, — и Кавендиш щелкнул его по лбу, — ее нет, так что ты спекся бы изнутри, как картошка в мундире, отсрочив себе смерть на несколько мучительных минут.
Йон затих. Меня несколько обеспокоило то, что он даже не попытался цапнуть Кавендиша за палец, — я бы в его возрасте обязательно цапнул, нечего в меня пальцами тыкать, — вместо этого начав разглядывать собственную лапу, а на морде у него возникло такое выражение, будто все эти оскорбительные тычки вообще ничего не стоят, потому что прямо сейчас перед ним задачка поважнее.
— Эй, поосторожнее с руками, — сказал я Кавендишу, возможно, с небольшим рычащим оттенком в голосе. Я устал так, что хоть разбирай меня на перчатки целиком, только дай возможность прилечь в тишине и покое.
Кавендиш глубоко вдохнул и выдохнул, с нажимом зачесав назад волосы на той половине головы, где он решил их оставить.
— Боги, Кел, мы же давным-давно договорились. Дракон живет вверху, человек живет внизу. Иногда они могут вместе выпить чаю посередине. Где ты видишь тут "мини-дракон приходит к человеку и все ломает"?
У меня не было никакого настроения скандалить дальше, тем более что он, как ни крути, был прав. И за полтора десятка дней я втолковывал это Йону уже тысячу раз и с разных сторон, наказал его трижды и даже придумал новую сказку про Кабасси и Йонмара, его тезку, а Кавендиш напрочь сорвал горло и велел теперь своим скелетам сторожить входы в библиотеку и лабораторию. Но ничего не работало. Вообще. И что мне прикажете делать? Привязывать его, когда я сплю или улетаю? Или таскать с собой? Во-первых, он летать кое-как научится только к полугоду, а мне дурачиться сейчас на охотах некогда, а во-вторых, Птенчик я с собой везде таскал, и все равно все закончилось как закончилось, так что нет уж, спасибо.
А привязывать — я лучше вас привяжу. Рядом с голодным драконом.
— Ясно, — хмуро сказал вдруг Йон. — Я не подумал про щели и крылья. В следующий раз подумаю обязательно.
Он развернулся и как ни в чем не бывало зашагал к выходу, пройдя у меня под брюхом — рост ему пока позволял такие штучки.
Я подумал, что пора браться за какие-то серьезные меры.
***
Четыре дня спустя я лежал на шестом этаже, наблюдая за тем, как Йонмар у подножия башни учится держаться в воздухе, и надеялся, что мята, которую Кавендиш высадил возле западной стены, как-нибудь побыстрее отрастет обратно — утром Йон слопал два десятка кустов целиком, я застал его над одними огрызками. — Привет, — сказал Кавендиш, садясь рядом на полу, как охотник, скрестив ноги, и осторожно поставив на камень железную кружку. — Есть разговор. — Что он сломал сегодня? — вздохнул я. Я пока решил не говорить про мяту. Ну... это я виноват, на самом деле. Растущему дракону нужно много есть, а с едой у нас негусто. Тут будешь цепляться за любой заменитель, даже за траву. С едой сейчас, впрочем, во всех Острых Хребтах негусто. Вчера мне пришлось драться за такую тощую козу, что смех один, только мне в тот момент было совсем не до смеха. И моей сопернице, я ее не знал, тоже пришлось невесело, особенно потому, что коза досталась мне. Дважды я видел желтый дым за Солнечными отрогами, — это значит, что на Совет желательно прийти, но если никак, то и пропустить можно, — и я пропускал, потому что, знаете ли, я лучше поохочусь подольше, а потом спрошу у Мала, на какую чушь Совет в очередной раз тратил чужое время. — Пока ничего, — ответил Кавендиш, усмехнувшись. — Я хочу спросить насчет двух вещей — во-первых, можно ли мне провести пару часов на крыше завтра ночью, чтобы понаблюдать кое за чем в небе, а во-вторых, да, насчет твоего шкета. Он не тупица, ты заметил? — Конечно, можно, — сказал я, переварив его речь, — только не шуми. Само собой — не тупица. Ты что, считал, мы только сокровища собирать умеем? — Нет, ты не понимаешь, — Кавендиш отпил из кружки. — Абсолютное большинство живых существ, которых я видел, не умнее собственных костей, а ведь я пять лет проторчал в Скальной школе, где, по идее, должны обитать не совсем идиоты. Твой шкет умеет думать и признавать свои ошибки. Что при всем этом не отвращает его от дальнейших действий в... смежных областях. Внизу Йонмар разбежался, прыжками взбираясь на валун, и нырнул вниз, отчаянно хлопая крылышками; задержавшись в воздухе едва ли на пару секунд, он рухнул в настеленную внизу кучу рваной травы и шкур. Вообще над водой учиться проще, но наш ручей очень уж неглубокий. Да если бы вода и была, я бы его туда пока не пустил, еще нахлебается. Месячный детеныш плавает как дохлая коза. Лучше уж шкуры. — Неплохо! — cказал я ему громко со своего места. Конечно, куда он полетит в таком возрасте… но с едой все было действительно из лап вон, и не знаю, что будет дальше, так что чем раньше он начнет привыкать к воздуху, тем лучше. Я не любитель скороспелых решений, и мне очень нравится Костяная Башня, но если с дичью все продолжится в том же духе, нам придется перебираться в другое место. Даже если оно будет за пределами Острых Хребтов. И к тому же, надеюсь, усиленные занятия займут Йону голову достаточно, чтобы выбить оттуда охоту тормошить Кавендиша и его имущество. — Так вот я о чем. У меня в лаборатории прорва очень опасных вещей. Помнишь, как он кислоту разлил? Она вообще-то должна быть прозрачно-голубого цвета. Я долго пытался понять, как она стала такой... вязко-черной, — и знаешь, что? Это потому, что он в нее баранью лопатку сунул. Прямо в куб Доратана, посреди активного процесса. Ее расплавило под ноль, конечно, и как всю башню при этом не разнесло, не представляю. Я вдруг, в одно мгновение, осознал, что в этот раз Йонмар мог всех нас если не убить, то серьезно ранить, включая себя. Просто потому, что я не уследил за ним, просто потому, что моей силы убеждения опять не хватило, точь-в-точь как раньше, и еще потому, что мне очень хотелось выспаться. — Слушай… — начал я, потерев лапами морду, — тут просто столько овечьего дерьма со всем вокруг, что... — Знаю, — Кавендиш пожал плечами. — С животными что-то не то, верно? — Да, — сказал я и устало продолжил: — Не могу понять, что творится — еще и так резко. Овцы куда-то уходят, козы тощают и ведут себя странно, оленей я уже три десятка дней не видел, кошки и волки совсем озверели и жрут друг друга. А еще под конец Сезона все было нормально. — В окрестных деревнях это тоже заметили, — ответил Кавендиш, помолчав. — Но у них проблемы не только с животными. Время от времени он выбирается к людям — в городок Ветц, где его хотели сжечь, или в деревеньки возле. Людям нужны всякие штуки типа соли или других мелочей на каждый день, и в горах их так просто не отыщешь. Конечно, он маскируется — в кабинете лорда Соленсата нашлось несколько грубых масок, которые, если их надеть, заставляют всех видеть совсем иной облик. Чаще всего Кавендиш оборачивается рыжей девчонкой или почтенным толстым ремесленником, — этим двоим люди почему-то больше всего верят. Но он прекрасно знает, что на все про все у него двенадцать часов, дольше магия масок вдали от Башни не протянет, и он станет обратно тем, кем на самом деле и является — тощим, полулысым молодым некромантом с татуировкой в половину шкуры. — Там беда с посевами, погода чудит, всходы то засыхают, то их градом бьет, то еще что-то. Я хорошо знал, что людям много еды не надо, и они, к тому же, могут продержаться довольно долго на одних, прости небо, овощах (да, это правда, и они в самом деле едят их всю жизнь), но вот посевы для людей очень важны. Нет растений — нет урожая, тех самых овощей — нет еды и нечего сеять на следующий год. И это бывает на... больших участках земли, так что отобрать еду в округе им тоже не у кого, а быстро и на большие расстояния передвигаться они не умеют, крыльев-то у них нет. Иными словами, быть человеком довольно непросто. Думаю, именно поэтому большинство из них такие злобные, а в стаде — и опасные. — В городе говорят, что это знамения, — продолжал Кавендиш задумчиво. — Только все как следует отошли от той дури в столице, ах, простите, бывшей столице, только возня на южных границах более-менее поутихла… да и где юга со столицами, а где горожане… а поля вот они. Еще и комета масла в огонь подливает. — Комета? — Что-то вроде... мм... близко пролетающего к земле... — Я в курсе, что такое комета. Почему сейчас? — По небесной механике? Но сошлось все неудачно. Максимальное приближение, по всем расчетам, завтра ночью, около двух, я вот и хотел понаблюдать. У людей такие «близкие» кометы — очень дурной знак, только затмения хуже. Сулят войны, голод, природные бедствия, все в этом духе. Само собой, это только старые басни, но многие в них верят. Вот у вас бывают дурные знаки? — Бывают, — с трудом сказал я и замолчал. Это не та тема, которую мне хотелось поднимать в последнее время. Внизу Йон снова свалился в шкуры и снова вскочил на лапы, оглянувшись на меня. В этот раз я просмотрел его "полет", но все равно улыбнулся и кивнул. — Ладно, — Кавендиш взял свою кружку и встал. — Как бы то ни было, насчет твоего паренька. Если он и дальше будет лазать по моей лаборатории, лучше бы он делал это не втихаря, а то мы с тобой оба рискуем оказаться размазанными по горам вместе с башней. Скажи ему, если захочет что узнать — пусть приходит открыто и спрашивает у меня, а не прячется по углам. Я фыркнул. — И тебе не лень будет ответить? Йон у меня дотошный. — Не лень, он же не тупица, — я слышал по звуку, что Кавендиш остановился возле западной стены. — Если случайно встретишь того гигантского жука, который разделался с моими посадками, скажи ему, чтобы пил побольше воды, когда от мяты живот разболится. И кстати, знаешь, зачем твой шкет сунул в кислоту баранью кость? — Понятия не имею. — Он мне пояснил. Чтобы поднять из нее целого барана.***
Я проверил гнездо, — Йон, натянув аксамит до самого носа, спал в обнимку с фолиантом с него самого размером, не без опаски отданным ему Кавендишем для обучения чтению. На нормальном языке читать и писать я бы его и так научил, хоть мы и редко теперь что-то пишем, не говоря уже о книгах; но половина столбцов текста в этих "Шести первичных законах" была небо пойми из каких значков. Ну, отобрать все это я всегда успею, а пока Йон выглядел счастливым. И занятым. Зевнув как можно тише, я встряхнулся, почесал шею и зашагал вверх по лестнице — снаружи лил дождь, один из тех, под которые спится особенно сладко, даже если ты не пролетал весь день по округе, охотясь на все, что движется. С полтора десятка минут назад по этой лестнице наверх прокрался Кавендиш, таща с собой какое-то оборудование, — для человека прокрался, для дракона — прогромыхал, — чем разбудил меня, но, к счастью, не Йона, умаявшегося с "полетами" и открытием пары алфавитов одновременно. Этот оглашенный, похоже, всерьез собирался наблюдать свою комету. В ливень. — Ты в своем уме или как, — зевнул я еще раз, выходя на крышу. Чуть только я пересек магическую границу, как капли сразу же хлестнули меня по морде. Дождь лил упрямо, прорезая воздух серыми нитками, сбиваемыми время от времени порывами ветра. Кавендиш, мокрый, как утонувший в озере горный кот, возился с большим цилиндром на тонких, изогнутых ножках. Возле цилиндра парил фонарь и какие-то мелкие детали, соединенные с его корпусом тусклым свечением. Без магии эта конструкция и пяти минут на таком ветру бы не простояла. — Вполне, — он повернул несколько раз висящий в воздухе кубик и приник левым глазом к одному концу цилиндра. — Этому телескопу облака не помеха! Вот с дождем, конечно, хуже, но... — Не обязательно так кричать, — заметил я, подходя ближе. Вода скатывалась с чешуи. — Может, люди и слепоглухие, но с драконами в этом смысле все нормально. Кавендиш вытер лицо мокрым рукавом и глянул на меня безо всякой злости. — А, да, все время забываю. С дождем хуже, — я рассчитывал, что стекла справятся, но то ли прибор староват, то ли дождь слишком сильный. Он попытался насмешливо фыркнуть, но вместо этого получилось только шмыгнуть носом. — Сейчас Второй и Третий должны принести тент. Если не развалятся по дороге и не воткнутся в стену, конечно. Надеюсь, успеют — с минуты на минуту должно... Он вытащил из кармана тусклые часы на невероятно длинной цепочке и посмотрел на них, но быстро поднял голову, когда понял, что вода сверху перестала литься. — Так сойдет? — я наклонил раскрытое над Кавендишем и его телескопом крыло так, чтобы вода стекала назад. Эти скелеты мертвого подымут своим шумом, еще и свалятся по лестнице вниз, так ничего и не донеся. Рядом со спящим Йоном мне все это без надобности. Да и Кавендиша жалко с его кометой. — Более чем, — он снова приник к телескопу, добавив не очень уверенно: — Спасибо. Знал бы, что тебе интересно, взял бы двойную трубку. О, похоже, начинается... Я поднял голову, щурясь от воды. Темные оттенки ночных туч были неразличимы в высоте даже для драконьих глаз, а люди, должно быть, понимали, что там, во тьме, звезды скрыты тучами, а не чем-то иным, только по каплям дождя, упорно падающим вниз. И я увидел, как в этой тьме что-то начало разгораться — слабый сперва, но затем усилившийся узкий и маленький ореол какого-то больного, тускло-пурпурного цвета, со многими кольцеобразными "коронами" более слабых оттенков, уходящих то ли в охру, то ли во что-то гнилостное, неприятное глазу. Сейчас же пасмурно, подумал я, и сморгнул, потер глаза лапой, убирая воду, тут же натекшую снова. Нет, это чушь. Ее просто нельзя отсюда увидеть, если у тебя нет магии или какой-то еще дряни вроде той, что есть у Кавендиша. На какой-то момент мне захотелось взлететь, нырнув в насыщенный молниями и ветрами слой облаков, пробиться насквозь и увидеть по-настоящему, убедиться, что... Конечно, я этого не сделал. Я не самоубийца. Ни на что не похожее низкое сияние, словно призрак, рожденный сбитым водой зрением, проплыло за тучами, расцветив их изнанку, как крохотный фонарь за слоем темного стекла. Двигалось оно медленнее, чем положено стремительной комете, но с таким же неумолимым и тупым упорством, и, спустя еще мгновение, угасло. Кавендиш присвистнул и лихорадочно стал подкручивать какие-то колесики сбоку, — их цвет менялся с каждым оборотом. — Ты бы это видел, Кел! — Я видел, — медленно отозвался я.
