Две старые легенды (обновленная версия)

      Говорят, что к хорошему быстро привыкаешь, но и к плохому привыкаешь рано или поздно. Ситуация с едой не то чтобы стала лучше, — то есть, немного лучше она все-таки стала, просто не до той сытой поры, которую я три года назад называл своей жизнью, — но выровнялась.       И мы привыкли.       Поначалу я серьезно раздумывал о том, чтобы перебраться куда-нибудь, но зима, первая после вылупления Йона, подсказала мне, что таким логовом разбрасываться не стоит, по крайней мере до тех пор, пока Йон не подрастет по-настоящему. Таких холодов на моей памяти еще не было, да что там — на моей; может, Теанод и вспомнит что-то похожее, но насчет остальных сомневаюсь.       Поэтому некоторые все же подались с насиженных мест — в первую очередь одиночки, — а кое-кто решил поискать легкой добычи на территории людей, налетая посреди бела дня и даже не стараясь ничего скрыть.       Кавендиш удивлялся этому, — мол, что у бедолаг крестьян и ремесленников, сидевших с нами в одной голодной лодке, можно взять, когда половина скота и так околела, а до второй не доберешься. До первого визита в городок удивлялся, конечно.       Он вообще бывает удивительно наивен для своей профессии.       Совет казнил за такие визиты троих в течение первой, самой тяжелой зимы, вышвырнув их тела к окраине Ветца. Масштабные ссоры с людьми нам не нужны. Стада рыцарей и магов в Острых Хребтах тоже.       Поначалу я действительно волновался за Йона. Говорят, если детеныш в первые три десятка месяцев редко и мало ест, могут начаться всякие неприятные штуки. И он точно вырастет мельче, чем мог бы, и пламя никогда не сумеет выдыхать так же сильно, как его более сытые ровесники. Но, с другой стороны, особым аппетитом Йон и сам по себе не отличается. Это меня сначала даже пугало — Птенчик в его возрасте трескала за троих, — но у Мала с его дочуркой была ровно та же история, и он сказал мне не драть чешую попусту, пока сын ест хотя бы раз в сутки. А Мал разбирается в... в вещах. Во всех вещах, в которых стоит разбираться. Никогда не видел смысла ему не верить.       Да, Йонмар... мелковат, но это не от еды, а от природы так, кто-то покрупнее, кто-то помельче. Это нормально, говорил я себе. Бывают вообще такие, как Теанод, но разве это прямо плохо?       Это нормально.       — Привет, пап, отличная добыча, не могу болтать, я побежал!       — Йон, — я бросил козу на пол и успел ухватить сына за хвост, — передними лапами он уже стоял на первой ступеньке лестницы вниз. Точнее, передней лапой — в другой у него была оленья бедренная кость, и поймать я его успел в немалой степени поэтому. На трех лапах далеко не упрыгаешь.       — Обедать будешь...       — Я сейчас не хочу.       — Это было утверждение. Ты будешь обедать.       Йон вынул свой хвост у меня из лапы.       — Я поел уже. Ну правда, она выкипит ко всем демонам, пап, мне надо...       — Поел? Ты охотился?       — Нет, меня Кавендиш накормил.       — Чем?       — Ну... супом.       — Великое небо, ты ел овощную воду?       — Па-ап. Ну почему овощную. Он мясной был.       Я посмотрел на него так строго, как мог; Йон выдерживал мой взгляд с десяток секунд, никак не меньше, но потом закатил глаза, размашисто подошел к козе, — это смотрелось бы внушительнее, выпусти он из кулака оленью кость, — оторвал у нее заднюю ногу и вцепился зубами в бедро, мигом перемазавшись кровью.       — Ааблденн! — сказал он сквозь набитую пасть и поднял вторую переднюю, показав мне кулак с торчащим вверх большим пальцем. Козья нога свисала до середины брюшка. — Фс, пап, мнпора!       Он неожиданно нырнул влево, обходя меня, загородившего ему лестницу, хлопнул крыльями, поднимаясь на треть взмаха, оттолкнулся задними лапами от стены и прыгнул, приземлившись пролетом ниже.       И поскакал вниз по ступенькам, перемахивая по три зараз.       — Не бегай с набитым ртом!       Я сам понимал, что это крик отчаяния и ничего больше, но попытаться-то стоило.       И я еще надеялся, что с ним будет проще, чем с Птенчик.       В первые пару недель я тихо наслаждался тем, что и в каких масштабах терпит от него Кавендиш, и каждую минуту готов был состроить такую же мину, какую всегда носил мой отец, и заявить, что я предупреждал. Йонмар весь был концентрированным, как кислота, любопытством, тем более опасным, что его не сразу можно было рассмотреть за внешним спокойствием. Ни я, ни Кавендиш не могли понять, как в таком небольшом существе может быть столько дотошности, переходящей в абсолютное презрение самой очевидной опасности, если та стоит на пути между ним и информацией. Сказку о Кабасси и дубовой коре, например, я так толком рассказать и не смог — потому, что почти после каждого предложения мне задавали самый идиотский и самый логичный вопрос на свете. Например, как можно на охоте с воздуха застрять в скале лапой, если специально ее туда не засовывать. Или почему у меня, Мала, его юной дочери и даже у Кавендиша есть узоры на шкуре, а у него нет. История про тезку-Йонмара, подарившего свои пятна, перестала его устраивать к концу первого года, а простое "так бывает, и чаще, чем кажется" его никогда не устраивало. Если бы не Кавендиш с его собственными, человеческими сказками про пигментацию и что-то в таком духе, я бы вообще не знал, что делать.       Как бы то ни было, Кавендишу пришлось гораздо хуже. Обучение чтению и каким-то мелким фактам вроде названия сосудов и колб он поначалу чередовал со вдалбливанием правил насчет обжигающих сигилов, едких солей и всего того, что просто нельзя трогать лапами, но быстро понял, что обычное "нельзя" Йонмар не ставит ни во что, соглашаясь с ним только после того, как ему объяснят досконально (а лучше — покажут), что получится, если это "нельзя" воплотить в жизнь.       Таким образом, от одного детеныша было больше проблем, чем от десяти рыцарей сразу, и Кавендишу приходилось объяснять столько, что в первое время он к концу дня хрипел, а не разговаривал. Что меня удивляло, так это то, что за все прошедшие годы он ни разу не пришел ко мне с просьбой убрать это порождение молнии куда подальше, а большинство своих воплей с той поры перенес на скелетов. На эти ходячие куклы всегда есть за что повопить, хотя повод для крика Кавендишу не нужно искать долго. Его вдохновляет сам процесс.       Я с большим удовольствием показывал сыну все свои любимые места в окрестностях, включая озерцо с витражами, и мы отлично проводили время, когда я понемногу учил его охотиться и добывать всякую всячину из руин, но раз от разу мне все больше казалось, что Йону как-то не по душе ни полеты (для своего возраста он быстро уставал, хотя очень редко жаловался, а я, понятное дело, не давил на больное — все-таки он мелковат, и крылья у него не очень сильные), ни выслеживание дичи, а среди выбранных им находок, веками погребенных в заваленных переходах и сумрачных залах, большинство были не золотые, не особо красивые, и даже не блестели.              

***

      Я был убежден, что расщелина в скалах ее остановит, я раз двадцать уже такое проделывал, когда загонял коз, но олениха даже не сбросила скорость, перемахнув на ту сторону, — взмаха два шириной был провал, а у нее только камешки из-под копыт брызнули, — и нырнула в Лабиринт.       Я от души выругался. Лабиринт — самое мерзкое место для охоты на свете, каменные тропки среди скал, сдобренные козырьками из торчащих валунов, закрывающими обзор. Это я молчу о том, что он изобилует разными узкими местами, в которые не всякий дракон пролезет.       — Врешь, — пробормотал я, глядя на рыжее вытянутое пятно, мелькавшее среди скал. — Все равно достану.       Я нырнул вниз, успешно избежав каменной перемычки, и с несколько большим трудом увернулся от внезапно возникшего выступа слева. Олениха была буквально в половине взмаха.       И она со всей дури полетела вперед, кувыркаясь по земле, — тонкие ноги так и мелькали, — когда ей в голову мгновение спустя врезался огненный шар.       Я резко взял вверх, отводя крылья, оттолкнулся задними лапами от очередного козырька и остановился, повиснув в жарком предполуденном воздухе выше той линии, которой до этого следовал.       Похоже на магический удар.       Паршиво.       Отдавать эту большую, сытную олениху я не хотел, но драка с магом — это не тот вид драки, в котором легко победить, особенно на расстоянии и когда противника даже не видишь. Я выдыхаю пламя один раз, пусть и огромное, а потом коплю его снова минут пять, никак не меньше, а они свои мелкие огненные шарики бросают очень быстро и совершенно без перерывов. И ни один маг из тех, о ком я слышал, не ограничивался в бою одними только огненными шариками.       Я высматривал двуногую фигуру, но вместо этого увидел, как возле оленихи приземлился Йонмар, положив переднюю лапу на тлеющую шкуру на шее.       — Я убил ее, — заявил он, оскалившись по всем правилам. — И она моя.       Я сел, постаравшись, чтобы это не выглядело, как глупое падение.       — Ты большой молодец, конечно, — ответил я очень осторожно. — Но я бы тебе и так половину отдал.       Йонмар оскалился еще больше, а потом расправил и сложил крылья быстрым, сложным и злым движением; я увидел, что бока его, крылья и спину пятнают незаметные под прямым взглядом, но явные в движении узоры-завитки с жемчужным отливом.       — Подойдешь — буду драться.       — Как... как тебя зовут?       Незнакомый детеныш, отличавшийся от Йонмара только пятнами, помолчал, не убирая зубов. Не подумайте, я не боялся его — чего мне бояться какого-то детеныша, — но... не бывает же такого сходства.       Если только не...       — Киматларан, — ответил он наконец с неохотой. — Киматларан, живущий у можжевеловых зарослей. Добыча моя!       На последнем слове голос у него дрогнул, и он выпалил следом:       — И Совет то же скажет!       Я не смог сдержать смешка.       — Я не полечу к Совету из-за одной оленихи. Ты — сын Меджари, живущей у можжевеловых зарослей, верно?       Детеныш подозрительно прищурился.       — А тебе какое дело?       — Я Кел... данарат, живущий в Костяной Башне, может, мама тебе рассказывала.       А может, и не рассказывала, по крайней мере, она не обязана была этого делать до Первого праздника, когда все детеныши сезона знакомятся друг с другом и с большинством взрослых драконов. Считается, что это необходимо, если уж мы все живем в одних горах.  На самом деле, как я думаю, это делается ради двух вещей — во-первых, для того, чтобы не сойтись в следующем сезоне с родней по кладке, что нежелательно и вызывает осуждение (а также повышенную вероятность мертвых яиц и другие неприятности), ну и, во-вторых. В общем. Для того, чтобы родители могли похвастаться, что их детеныш, главное украшение любого логова, прожил все детство целым и невредимым, и что он достаточно хорош для того, чтобы процветать и дальше.       Я Йону про Меджари рассказывал, например. Но, конечно, ни словом ни обмолвился насчет третьего яйца. Насчет всей той истории.       — Она упоминала о тебе, — Киматларан быстро посмотрел на меня и набычился еще больше, выпустив свои юные когти — на шее еще теплой оленихи показалась кровь.       — Знаешь что, Киматларан, живущий у можжевеловых зарослей, — я кивнул на олениху, — Считай, что она твоя, если позволишь мне помочь донести ее до твоего дома.       Он замер, а потом осторожно спросил:       — Зачем это тебе?       — Тебе придется разгрызть ее надвое и лететь в два этапа, чтобы всю утащить, она с тебя размером. Это долго. Ну, и еще я хочу поболтать с твоей мамой.       Он судорожно оглянулся и раздраженно стегнул хвостом, но потом медленно ответил:       — Ладно.       И тотчас же снялся с места, зависнув в воздухе и очень внимательно наблюдая за моими действиями.       — Но если ты что-то задумал...       — Ну ты и сердитый, — заметил я, взваливая тушу себе на плечи и поднимаясь в воздух. — Скажи лучше, давно умеешь выдыхать пламя?       — Три месяца как, — ответил он. Мне послышалось, что прежняя сухая настороженность была теперь разбавлена гордостью.       И немудрено. Немногие в четыре с половиной года умеют обращаться с пламенем так ловко. Подозреваю, что выдыхать его по-настоящему он пока не способен, как и никто лет эдак до девяти-десяти, но такие мелкие плевки, похожие на магические шарики — это остроумно.       И довольно действенно, если хорошо натренироваться.       Я хорошо знал, куда лететь, но с тушей на плечах двигался медленнее, чем Киматларан, исподволь разглядывая его. Теперь, когда я уделил этому больше времени, я понял, что не так уж они с Йоном и похожи. Точнее, похожи, конечно, даже одинаковы в размерах, цвете, количестве шипов и размахе крыльев, но Йон рядом с этим юнцом смотрелся бы менее... не знаю, выносливым. Более тощим. У него не было таких скупых движений берегущего силы охотника, и он, насколько я знал, даже не пытался пока извергать пламя.       А Мал ведь как-то упомянул, очень осторожно и походя, что у сына Меджари похожая расцветка. Ничего себе похожая… Малдорсинан, похоже, уверен, что мы с Медж умудрились серьезно поссориться, и я понятия не имею, что он там себе надумал, но большое ему спасибо, что не лезет в душу.       Мы ведь не поссорились. Мы… я не знаю.       Я приземлился на широком козырьке у входа в знакомую пещеру; Киматларан задрал голову, разглядывая утес, и я вспомнил, что Медж любит около полудня греться на солнце, разлегшись на слюдяном сколе поверху своего логова.       Свежий запах можжевельника бил в ноздри, смешиваясь с нежным ароматом оленьей крови. Было очень тихо, только насекомые трещали в нагретом воздухе.       Я спустил тушу с плеч, вспомнив, что за все это время так ни разу и не выбрался к Медж.       Когда она слетела вниз, то молча кивнула сыну; тот указал взглядом на меня и тушу.       — Привет, Кел, — сказала наконец она.       — Привет. Я тут думал... давно не виделись.       — Ага.       — Этот малый — настоящий охотник. Никогда не видел, чтобы кто-то так управлялся с пламенем. Убил эту олениху в Лабиринте взмахов, наверное, с пяти.       — Да, он очень хорош, — улыбнулась Медж, а Киматларан приосанился, но настороженность из его позы до конца так и не ушла. — Бери добычу и ступай в логово, Ким. Поешь.       — Но... — он растерянно взглянул на мать. Быстрый взгляд, но я успел его заметить.       — Ступай, — повторила она жестче, и он, подойдя к туше, ухватился за переднюю часть и потащил ее, пятясь, в логово.       — Здорово придумано, — продолжал я болтать под шуршание оленьей шкуры о камень. — И мясо огнем не портишь, как при полном выдохе, и добычу сбиваешь сразу, даже если не наповал — добить всегда проще.       Киматларан скрылся в логове; я услышал металлический звон, ударившийся о камень и подпрыгнувший трижды, прежде чем затихнуть — значит, Медж все еще держит этот серебряный кубок в нише слева, сразу от входа... его вечно задеваешь, даже если не пятишься задом, таща при этом оленя с себя размером.       — В общем, — сказал я неловко. — Ты как тут?       — Нормально, — пожала она плечами.       “Нормально” — так отвечала она и раньше, а мне все не хватало духу. Она моя подруга, но виделись мы за эти четыре с половиной года всего ничего — поохотились вместе пару раз, переглянулись на совете-другом (тех самых, зимних, молча слушая  решения о казнях), но и все. Никаких прогулок по руинам, которые мы оба любили, или полетов для развлечения. Ну, конечно, сейчас мало кому хотелось тратить на это силы…       — Паршивое все еще времечко, да?       Друзья так не поступают. С Малом и даже другими приятелями я общался чаще; то есть живет тот же Мал, конечно, ближе, но я хорошо понимал, что все это паршивые оправдания даже перед самим собой.       — Это верно, Кел. Так себе.       Я даже не знал, что Киматларан настолько похож на Йона. Мы никогда не заводили разговоров о детенышах, и уж тем более я не собирался начинать первым. Я не хотел думать ни о Локварсалме, ни о третьем яйце, ни о детеныше из него, ни о лютой зиме и засушливом лете, ни о том, что дичи стало меньше, ни о том, что мы все сильнее ссоримся с людьми. Ни о кровавой, в гнилостной короне комете, видимой сквозь облака.       А Медж была связана с этим так же сильно, как я сам.       — Помощь точно не нужна?       — Спасибо, конечно, но мы тут пока все живы. — Она помедлила, отвела взгляд, но вдруг, словно пересилив себя, вновь повернулась ко мне и спросила:       — А как твой детеныш? Это ведь тоже мальчик?       — Мальчик... он без пятен, один в один твой, только без пятен, я даже перепутал, когда увидел... поэтому я назвал его Йонмаром.       Меджари улыбнулась. Из ее позы словно ушла часть напряжения.       — Умный и смелый парнишка, — продолжал я, — только очень уж любопытный. И летает неплохо. Но до твоего ему еще надо будет наверстать.       — Через пять месяцев Первый праздник. Вы прилетите в Долину?       — А, да, я не бывал на Советах в последнее время, — я почесал затылок и рассмеялся самым нелепым образом. — Конечно, прилечу. — И добавил окончательную тупость: — С Йоном.       Мы помолчали. Горячий воздух дрожал над скалами, из зеленого хаоса можжевеловых кустов внизу звенел насекомый стрекот.       — И ты, значит, не видел... ну...       — Мне рассказывал Мал, — поспешил я, боясь только, как бы она не начала рассказывать сама.       Мал действительно пару раз с похвалой упоминал о сироте Локварсалма, которого стала воспитывать Теанод — он, мол, невероятно красив и умен, и что еще было ожидать от детеныша из такого прекрасного яйца, и жаль только, что мы так и не узнаем, с кем Локварсалм составил эту кладку — никто в этом так и не признался, и подозревали, что старик сошелся с кем-то из одиночек за окраинами Хребтов.       Меджари посмотрела на меня, вцепившись левой лапой в предплечье правой. Солнце обливало ее сине-серую, с жемчужными узорами чешую раскаленным золотом.       — Ну, до встречи тогда на Первом празднике, Кел.       Я кивнул и выдавил в ответ какую-то чушь.       — Я рассказал про тебя Йону, — прибавил я сразу после этого потому, что слишком часто веду себя, как полный и абсолютный идиот. — В смысле, не правду про... а просто. Всякую другую правду.       — Я про тебя тоже. Правду.       — Если бы этот бойкий юноша меня не узнал, так он, пожалуй, и оттрепал бы меня там, в Лабиринте.       Если я задержусь здесь еще на пять минут, мне даже сама Кабасси помочь не сможет. Надо лететь, пока все окончательно не рухнуло об землю.       Но Меджари снова улыбнулась: по-настоящему.       — Я сказала ему, что ты очень храбрый. И ты ему нравишься, какие бы мордочки он не строил. Прилетай на Праздник со своим Йоном, ладно?       — Конечно... для Йона... и... и... и вообще, это же не Совет.       На обратном пути я перебирал в памяти все ругательства, какие знал, но ни поодиночке, ни нескольких подряд не хватало на то, чтобы описать меня как следует.       Может, знать несколько языков, как Кавендиш, не так уж и бесполезно.