Глава 8
9 января 2015 г., 08:25
После того случая с фортом Йон стал... еще тише. Еще задумчивее. Мы с Кавендишем поначалу страшно прыгали вокруг него. Беседы — не моя сильная сторона, это я давно уже понял, но Йон действительно умный мальчик, и все вроде бы в конце концов стало хорошо, но эта задумчивость никуда не делась и несколько меня пугала.
Просто я помнил о том, чему такие вещи обычно предшествуют. Чем дольше Йон размышляет над идеей, тем разрушительнее она может быть на выходе (возможно, еще и умнее. Не знаю. Но разрушительнее точно).
Еще я думал о том, что это все неспроста. Что без проблем на сей раз не обойдется, и они будут... действительно большими. Что где-то здесь подвох, и скорее всего он в районе некоего Тоби из Алдара, — или нет, но он точно одно из звеньев. Что, возможно, все это рядом с гнилостной короной кометы, голодом, перепадами погоды, озлоблением людей, смехом ослепительного Сорета, пылающими крыльями… Что, возможно, отсидеться в сторонке просто так не получится, как бы мерзко мне ни было при мысли о том, что придется в такое влезать.
Я думал о том, что мне стоит предупредить остальных — вдруг одной группкой людей и одним драконом дело не ограничится?
А это значит, что придется лететь на Совет.
Я откладывал это день за днем — ну, в конце концов, зачем лететь на Совет без фактов? Вот когда Кавендиш все выяснит (вместе с уровнем угрозы, который я разделю на десять, потому что хорошо знаю этого параноика), тогда и полечу. Чтобы мне было, что обоснованно и непоколебимо заявить Теанод, советникам, ну, и моему отцу в числе них.
Кавендиш работал над изучением амулета часового и содержимого ящика — на пару с Йоном, само собой, — но раз за разом он сообщал только то, что далеко не продвинулся.
Как рассказал мой сын, для ловушки люди использовали арбалеты, но вот заряжены они были не простыми железками. В него выстрелили на земле, когда он копался в руинах в поисках костей (и совсем не обратил внимания на шум; я не выговорил ему за это, потому что, ну, сами понимаете); выстрела была три, его обстреляли кругом и все тело вдруг само собой прижало к земле, приплюснуло, как он выразился, так, что пару секунд даже вдохнуть было невозможно. А потом сверху стянулась та сеть.
Вся амуниция людей потеряла силу вместе со вскрытым ящиком, и единственное, что Кавендиш мог сказать — что эта магия, видимо, была замкнута на нечто неживое вовне, иначе какие-то там эффекты просчитывались не так.
"Потому что ни одно живое существо на такое, по идее, не способно, — Кавендиш уныло пожимал плечами и прихлебывал чай из мятой жестяной кружки. — Полная разбалансировка на фоне запредельных перегрузок, ничья аква вита такого напора бы не выдержала. Но при этом такая вариативность, такая контролируемость… Я просто не знаю, Кел. Ответов у меня нет".
Так что я ждал, и нехорошие предчувствия отравляли безмятежные теперь деньки еще больше, чем тощие козы. И я был настороже, готовый ко всему.
То есть, мне так казалось.
***
— Ты хочешь сделать что?! — Татуировку, пап. Это называется "татуировка". С ней я смогу почти нормально колдовать, без особой возни с глифами. Я открыл рот и снова его закрыл. — Я знаю, как это называется, — ответил я наконец. Боюсь, выражение моей морды не обладало должной строгостью в этот момент. Трудно скроить правильную морду, когда такое слышишь. — Отлично, — кивнул Йон с деланной скукой. — Просто Кавендиш сказал, что ты его съешь, если я сначала не спрошу у тебя разрешения. Спасибо, что разрешил, ну, я пошел. Мой сын стал куда более рослым и проворным и уже не давал так просто схватить себя за хвост. — С-стоооя... Кавендиш! Примерно половина камней пеннки, составлявших башню, дрогнула, а где-то на лестнице загремели кости — судя по всему, сложилось пополам очередное хрупкое творение Кавендиша. Или... ну да, или Йона. Он уже делал своих собственных скелетов, и выглядели они куда более разнообразно, чем трое привычных слуг, хотя разваливались чаще. Одним из самых странных и самых неожиданных вопросов, который я получил от моего сына после истории с фортом, был вопрос о людях. Если бы я знал, что из этого получится! — Они все такие, пап, — проговорил Йон в тот раз тихо. — Они ведь все такие? Я примерно представлял, что сказал бы на моем месте любой другой дракон. И что сказал бы мой собственный отец — потому что он это говорил, и не раз, и я скорее лопнул бы, чем повторил это Йону. — Н..нет, конечно нет. Они всякие, как и мы, есть плохие, есть хорошие, есть средние. Лучше быть настороже, потому что мы довольно разные для того, чтобы быстро найти общий язык. Но люди бывают всякие. Ты же знаешь Кавендиша — он человек, но... — Нет, — нетерпеливо тряхнул головой Йон. — Я не об этом. У них не было пятен, ни у кого. У людей и правда обычно не бывает пятен. Конечно, по возрасту он пока даже близко не летал к людям (ох и всыпал бы я ему, чуть он только попытайся), но знал много сказок — я постарался рассказать все, какие сам не считал глупыми, — и много где звучало, что шкура у людей голая. Небо, да он прекрасно знал историю про своего тезку, в которой это говорилось яснее некуда! Но Йон редко верил на слово. А единственный живой человек, которого он видел воочию, а не на облупленных фресках и смутных рисунках фолиантов, был, ну. Был моим соседом с магической татуировкой в половину тела. И после этого мне показалось, что дать ему возможность объяснить Йону эту ужасную традицию людей вполне разумно. Я-то про нее ничего не знаю. Не могу же я знать все на свете! Я прогрохотал вниз, как стадо взбешенных рыцарей, и влетел в лабораторию, саданувшись левым крылом о бок дверного проема, так что появиться величественно и задать вопрос с порога не получилось — тем более, что Йон уже был там. Потом, немного позже, я ему объяснил, что шестилетнему дракону физически бесполезно прятаться за очень худым человеком, а выглядит это довольно глупо, так что игра определенно не стоит ребрышек. — Нет, я не разрешил! Кавендиш отнял от лица ладонь. — Шкет, не хватайся за меня, это последняя не дырявая мантия, да и сам я не когтеточка. Боги и демоны, надо мне было... Ты там случайно съесть меня не хочешь, а, Кел? А то отложенный ужин как-никак, а сейчас так кстати вечереет. — Нет, — сказал я, выдохнув дым через ноздри, и сел. Конечно, я не хотел. И я извинился. Много раз. Но это же Кавендиш. На самом деле, я был очень рад, что все обошлось малой кровью — пару дразнилок я легко стерплю, это не проблема. Просто на этот раз я, он, Йонмар, ну, ну в голове же не укладывается! — Мы драконы, а это... это... это животное безумие! Резать себя и лить в раны краску! — Животные не колдуют, а магическая татуировка нужна для магии, — подал голос Йонмар с обидой. — Ты же сказал, я могу колдовать, если захочу! — Я и имел в виду колдовать, а не искалечить себя до полусмерти! Кавендиш глубоко вздохнул, опустил руки и поддернул левый рукав — не знаю, случайно или нарочно. До самого запястья его кожу прорезало сложное сплетение чернильных линий, уходящих за ткань выше, на спину, на шею, на выбритую часть головы. — Ну, я вроде не при смерти, Кел. Ничего особенного в этом нет. Немного больно, конечно, но терпимо. И нет, ты как-то извращенно представляешь себе этот процесс, в открытые раны краску не втирают даже северные варвары, тем более для магического эквивалента. — Кавендиш, у тебя кожа, а у нас чешуя! Ее же придется процарапывать! Или даже выбивать! На этом месте я еще подумал про кислоту, но оформить в слова такие ужасы не смог. — Пап, — Йон шагнул вперед и посмотрел на меня. — Про чешую речь и не идет. Она ведь у нас не везде. В повисшей тишине он тряхнул крыльями.***
После этого всего я просто обязан был полетать и немного развеяться. Ну и пусть уже темнеет — битый час выслушивать пение о чудесах человеческих зверств очень непросто. То есть не то чтобы мы там пели. Сначала орал я, потом орал Йон, Кавендиш орал все время, это его нормальное состояние, — и так мы хором драли глотки, но эти двое в конце концов загнали меня в угол. Понимаете, ну, ладно — не резать, хорошо, протыкать какими-то иголками, а потом вбивать туда не совсем краску, а что-то с магией, но делать это все с крыльями — это просто за гранью добра, зла и безумия одновременно. Даже сейчас, паря над Кривым отрогом, я поежился. Крылья — самое ценное, что может быть у дракона. И Йон добровольно... Они доказывали мне, что это не прихоть и не причуда, что это магия — колдовать, как человек, Йон не может, но подобная дрянь даст ему возможность откалывать штуки помощнее; что это сделает его сильнее, не позволит больше попасться так, как он уже попался, — иными словами, что это нужно, и никак не желали понимать, парируя все мои разумные доводы один за другим: еще бы, двое-то на одного! Даже вопрос безопасности Йон отмел так легко, как сметают остатки костей после ужина — скажу, что видел на фресках, заявил мне он, а как делать, узнал из книги, которую нашел в развалинах. Книга у него была, и он с гордостью показал ее мне — вы бы видели этот убогий порыжелый огрызок без единой золотой застежки, ну плюнуть просто некуда. Но самое главное даже не это — хорошо, Кавендиш человек, но Йон-то понимает, что такое крылья! Знаете, я бы, наверное, переорал в конце концов их обоих, если бы не слова, которые Йон, пристально взглянув на меня, произнес очень спокойно после того, как мы все замолчали ненадолго, — перевести дух. "У меня будут пятна, пап. Я потерплю". Ну и, в общем, сейчас мне надо было чуток полетать. Порыв ветра снизу принес аромат можжевельника — чуть южнее начинались его буйные заросли, тянущиеся до самых Серых Крыльев и сходящие на нет здесь, у окраин Лабиринта, где уже и лабиринта-то особо не было. Мне страшно захотелось заглянуть к Медж — перекинуться парой слов, может, размять крылья вместе, и я даже ненадолго завис в воздухе, размышляя. Нет... поздновато, наверное. Она уже ложится спать, сворачиваясь калачиком, как всегда любила, на груде темных шкур, перемешанных с бархатом. У нее красивое и удобное логово, хотя ей вроде бы совсем не так повезло, как мне с моей башней... а может, как раз сейчас, перед сном, она беседует с сыном или перебирает золото... мне не хотелось навязываться. В глубине души я понимал, что вру сам себе — я просто боялся снова увидеть изможденную, потускневшую Медж, боялся почувствовать на себе лихорадочный взгляд, похожий на пламя, пожираемое липким туманом, боялся услышать сам звук ее слов... сам звук ее смеха, так непохожего на тот, какой я все еще помню. Видишь, видишь теперь Сорета? Я боялся до дрожи. Так ничего и не решив, я праздно полетел дальше, то лениво купаясь в воздухе, то ускоряясь, будто преследовал добычу, и камнем падая в трещины скал, чтобы тут же вынырнуть снова — луна светила ярко, воздух был свеж, осеннее небо темно-синего, густого цвета — усыпано звездами, и скалы, деревья и кустарник, облитые серебром, блестели, как забытые сокровища. — Красиво, правда? — сказал мне кто-то, и я чуть крылья на месте не сложил от этого. Похоже, весь свой запас красноречия на сегодня я потратил на пререкания с моим сыном и одним упрямым человеком — потому что сейчас не нашел ни единого слова для того, чтобы произнести его вслух. Передо мной парил Сорет. Он был небесной дымкой, видением, утренней звездой, спустившейся в неурочный час, и все вокруг от одного его присутствия стало в десять раз красивее. — Ага, — выжал я наконец из себя. Сорет, вполне материальный юный дракон, уже шагнувший за рубеж Первого праздника, дружелюбно рассмеялся, и меня как крюком за брюхо дернули. Чутье говорило о вещах таких странных, что они не укладывались у меня в голове, просто не влезая в саму категорию того, чего надо бояться. — Не понимаю, почему все прячутся от этой красоты? Разве летать звездными ночами не приятнее, чем засветло забираться на лежбище? Я пожал плечами. Язык шевелился на редкость плохо, будто я нахлебался зимней ледяной воды. — Сам удивляюсь. Сорет улыбнулся. Он держался в воздухе так же легко, как держатся в небе звезды. Казалось, его наполняла теперь энергия более легкая, более верная, чем тогда, на Празднике, словно он не просто поймал нужный ветер, а сделал его частью себя. — Вы великолепно летаете... о небо, прошу прощения — я Сорет, живущий в Долине Совета. Его речь была идеальной, и каждая пауза, каждый звук были на своих местах, и я почувствовал всеми костями, что просто не имею никакого права нарушать эту музыку сфер, издавая собственные звуки не так и не тогда, как положено, и, ведомая мировым порядком вещей, моя пасть наконец соизволила нормально открыться. — Келданарат из Костяной башни. Сорет стукнул себя левой лапой в плечо — древний, глупый жест, завершающий приветствие, используемый разве что советниками, и то между собой и по большим праздникам, — но в его исполнении он был естественным, как дыхание. Почему я вообще считал этот обычай глупым? Почему я, дурья моя башка, не сделал то же самое? Но посреди мешанины этих странных чувств я испытывал и еще одно, маленькое и смутное. Настороженность. Не страх — нет, конечно нет, не та жуть, что я испытал, когда глядел на чудовищные веревки, которыми был привязан мой сын. Нет, это было что-то... — Я, — сглотнул я, повторив древнее приветствие, — я... я тороплюсь. — Разве? До полуночи луна будет светить так же ярко, — Сорет улыбнулся, и в его улыбке любому почудилось бы легкое смущение. — Простите, Келданарат из Костяной Башни. Юнцу вроде меня не следует навязываться старшим... я просто рад, что кто-то еще понимает, как здесь красиво. — Нет, я не имел... — заговорил я поспешно, и огромным усилием воли заставил язык двигаться так, как хотел я: — Ничего страшного, я... просто тороплюсь, вот и все, мне срочно надо... Окончание повисло в воздухе так же беспомощно, как я сам сейчас. Сорет склонил голову — интерес, внимание. — Мне нужно поговорить с Теанод, — сказал я. — Я люблю летать по ночам просто так, но сейчас у меня есть дело, и я летел в Долину Совета. Знаю, что уже поздно, но дело важное, и касается оно всех в Острых Хребтах. — С Теанод? — Сорет казался слегка сбитым с толку. — Конечно... это не поздно. У вожака не бывает ночей или дней, — он снова улыбнулся, но теперь невесело. — Она вас примет. Вдруг он оживился, дернув хвостом. — Хотите, полетим вместе, если волнуетесь из-за времени? Я ее сын, и если что... она точно вас примет. Я чувствовал, что влип в туман по самые кончики крыльев. Но я не отказался. Разве я мог отказаться?
