Две старые легенды (обновленная версия)

      Рассветало медленно. Скальный обломок, за столетия вылизанный ветром до причудливой грибообразной формы, начал рыжеть в прибывающем свете. Никакого признака жизни в скалах давно не было видно.       Именно тогда вор наконец рискнул пошевелиться.       За свою не слишком долгую жизнь он обучился прятаться в тенях и ходить сквозь тени, царство мертвых, куда живым входить запрещено. Он умел не двигаться и поджидать — удобного ли момента для броска, неосторожных ли слов, которыми очередные враги подписывали себе смертный приговор, или сцены, которую он увидит в подробностях и передаст точно так, как увидит.       То же, что произошло этой ночью…       Вор прожил не слишком долгую жизнь, и всю ее, с малых лет, делал то, что должен был делать — вот и сегодня он сделал, что должно. До сих пор ему не в чем было по-настоящему упрекнуть себя в стремлении загладить вину; да, он колебался порой, склоняясь под тяжестью искупления, но… Как и остальные воры, спасенные милостью храма, он понимал долг не только разумом, но и всем своим существом.       Сегодня, впервые за прожитые годы, он и думать забыл обо всем, что раньше было его жизнью. Окаменевшие от выучки и магии мышцы наконец тронули тело с места. Вор очень медленно развернулся, отводя взгляд от скального тупичка внизу и случайных посверкиваний и бликов, рождающихся вместе со светом нового дня. Изо всех сил навострил уши. По привычке поддернул нижнюю часть платка-лашта, позволяющего дышать в тенях, и верх-капюшон послушно подтянулся следом, глубже пряча глаза. Магия, скрывающая, хранящая, тронулась вместе с телом, и тело, получив наконец толику свободы, задрожало было, но вновь онемело под осознанным усилием вора. Приникая к полупрозрачным утренним теням, он направился прочь, к огромному скальному валуну вдали, на ходу поворачивая наруч. Тощий песок под его шагами не хрустел и не трогался с места.       За валуном его ждала лошадь. Откликаясь на зачарование кожаной полоски, она подняла голову, незряче уставившись на вора. Он сел ей на спину, не с первого раза попав ногой в стремя. Онемевшее тело выпрямилось, неуловимо меняясь и в том, как держать себя — впервые ведомое только страхом. И страх этот не имел ничего общего с покаянным трепетом, присущим всем ожидавшим заката. У вора не осталось ни трепета, ни долга; оставалась только жизнь, животное чувство – пока оставалась.       Он спрячется. Он сбежит и спрячется так хорошо, что никто никогда не сможет его найти — ни враги Джахея и всех хуминских земель, ни жрецы обворованного бога, всю жизнь диктовавшие ему искупление, ни сам бог, ни его небесные сородичи, ни... В конце концов, он знал, что ему недолго оставалось жить на свете; но и свету, похоже, теперь жить оставалось недолго. Ему просто нужно украсть эти крохи времени, и кто, как не вор, справится с подобной задачей?       Он развернул лошадь от скального тупичка. Впереди лежало бесплодное каменное плато, за спиной разверзалось небо, полное смеха и сияющих звезд.       Лошадь сорвалась с места, уходя в галоп. Беглый вор не оглядывался.