Полевые цветы

Эхо гаснущего сердцебиения… Я скрыл всю правду глубоко внутри. Цвета моей памяти начали исчезать В тумане сломанного мира. Даже мои последние слова Будут потеряны на бродячих ветрах. Я протяну руку к небу, но ты уже исчезла среди звезд… Hiroyuki Sawano «Re: I am»

7:15 Антарес. Штаб Гвардии. Ты отдал жизнь ради того, чтобы стать тем, кем являешься сейчас… Стоило ли? Да, стоило ли? Стоило ли ему вообще появляться здесь? Взгляд зацепился за грязно-серые стены, между темных бровей сразу залегла складка. Он ненавидел это. Здания! Большие… Малые… Не имеет значения! Он ненавидел их все! За вечную сырость, за воздух, пропитанный ароматом земли, как будто стоишь у свежей могилы, за тьму с редкими островками света, за холодную безнадежность, от которой щемило в груди. Когда в нем зародилось подобное чувство? Разве хоть раз он был таким слабым?! Тогда почему вдруг стал задыхаться? Из-за чего внутри образовалась дыра? Или из-за кого? Ответ лежал на поверхности, настолько простой и естественный, что хотелось смеяться. Одно имя, даже спустя столько лет постоянно всплывавшее в мыслях. Одна женщина, которая так отличалась от всех, но покинула мир слишком быстро. — Элизабет… — шепот, ставший сродни молитвы, пальцы, вцепившиеся в мундир, тонкий хруст смятого фото под тканью и кожа, горящая в этом месте огнем… — Элизабет… Его счастье и боль, ложь и ненависть, надежда и разочарование. И это все она — она! Та, что открыла ему новый мир. Та, что перешагнула порог его жизни, женщина, которую он так любил… Заккалай неожиданно сбился с шага, очередной вдох дался с трудом. Пространство вокруг быстро стало сжиматься, мужчина судорожно схватился за горло, отчетливо ощущая вновь вернувшийся страх. Да, теперь он тоже боялся. Боялся терять самых близких людей. Боялся воспоминаний, которые, словно петля на шее, постепенно его убивали. Поэтому впредь он ни с кем не сближался, не подпускал близко к сердцу, не привязывался… И не любил… Ведь, если позволить людям беспрепятственно входить в твою жизнь, рано или поздно кто-то обязательно вонзит нож тебе в спину. Да что говорить о других?! Он сам даже не предполагал, что в нем спит такое чудовище. Ни в одной из битв… Провались все под землю! Дариус понял, что может убить! Более того, он хотел сделать это! Убить не гиганта, а человека. Не в сражении, не защищаясь, а вот так просто убить безоружного. С каждым днем эта жажда сжигала его изнутри. Стремление обладать одной единственной женщиной, подчинить ее… Не важно, какой ценой! В своем безумии он не заметил, как любовь переросла в одержимость, а нежность сменила похоть. Не было смысла отрицать, что он хотел ее, ту, чей образ преследовал его даже во снах. Такое сладкое тягучее чувство, которое все еще не исчезло… — Почему? Объясни мне, Лиза! — Ноги чуть было не подвели его. Мужчина ухватился за каменный выступ, помогая себе не упасть. — Что мешает тебе обрести покой? Разве того, чем я стал, все еще недостаточно? Разве позволить мне жить было не самым страшным из всех наказаний?! Жить, зная, что уже ничего нельзя изменить, что назад не повернуть, не отмотать пленку. Но всё равно жить, не смотря ни на что, и помнить… Тепло рук, мягкость губ да пьянящий аромат кожи. Тихий, печальный смех прозвучал где-то на задворках сознания. «Не ищи меня… Бесполезно! Ты никогда не найдешь. Не зови — больше я тебе не откликнусь…» Эта женщина… А ведь тогда она ему не лгала, не пыталась играть, ничего не скрывала. Просто он оказался пугающе слеп, даже не заметив, как правда ее постепенно сломала. Его алая роза начала гнить, ее веру в людей скрыла насмешка, но даже тогда она продолжала цепляться за жизнь. Такая глупая, чистая девочка, принявшая у судьбы злую карту, но не склонившая перед ней голову. Она жила… Жила так, как умела. Тот дом… Та семья… Ему всегда казалось, что по жестокой иронии именно там она наконец обрела свое законное место. Истинная Элизабет Марлоу, а вовсе не то жалкое создание, которое все эти годы ему пришлось опекать. — Знаешь, я все еще ощущаю те цепи, что когда-то связали меня с тобой. Тяжелые, давящие, они продолжают сжимать запястья. Я не могу из-за них сражаться, даже свободно мыслить практически не получается, они делают меня таким слабым, таким бесполезным! Мужчина зажмурился. Дышать стало больно, и, чтобы облегчить эту боль, он сунул руку в полы плаща, где заранее спрятал небольшой нож. Холодное лезвие впилось в кожу, помогая вернуться к реальности. Буря постепенно затихала, оставляя после себя неприятный привкус горечи вместе с ощущением чего-то недосказанного, незавершенного. Он с трудом сглотнул комок в горле. — Я разрушил твой мир, почти уничтожил тебя, но ты все равно не ушла… — мужчина бросил короткий взгляд на окровавленную ладонь. Алые капли оставляли дорожки на коже и падали вниз, разбиваясь о камни. Пальцы сжались в кулак. — Часть тебя осталась. Здесь. Спустя столько лет… Что мне теперь с этим делать?! С того самого дня… Когда были разрушены стены Келпа, он в последний раз увидел ее, мирно спящую под белым саваном в старой церкви. Наверное, именно тогда его жизнь окончательно раскололась. Он словно окаменел, потому что так отчаянно стремился не помнить, старался уничтожить любые эмоции, лишь бы только не думать, не чувствовать, не скучать. Сердце словно разорвалось в клочья. Каждый вдох, как удар меча, он не мог больше это вынести. Но всё же, даже похоронив все чувства и продолжая жить, он постепенно сходил с ума от тоски по ней. Мужчина шумно выдохнул и вытащил из внутреннего кармана платок, намереваясь перевязать поврежденную руку. Что-то прошелестело рядом и плавно опустилось у ног, привлекая внимание. — Не знаю, как люди получают свою судьбу. — Цинично-холодный взгляд приобрел небывалую мягкость. Сладкая и острая боль пронзила сердце почти помимо воли. — Но я всегда верил, что такая, как ты, не может взять и исчезнуть. Командующий нагнулся, чтобы поднять упавшее фото. Он помнил, до болезненной ясности помнил каждую черту этого лица, каждую минуту того проклятого судьбой дня и взгляд… Взгляд, убивший надежду. Тогда она смотрела на него, как на вещь. Дариус понимал — она жаждала мести и была такой же жертвой Марлоу, как и он сам — а, может быть, и намного больше. Ему-то всё же удалось сохранить хоть что-то. О да, он понимал, когда снова смотрел в эти неправдоподобно прекрасные глаза, когда слышал мягкий тембр голоса, ловил каждое движение. Ничего не изменилось, даже привычка отбрасывать волосы за спину через правое плечо — так, небрежно… Тогда все в ней осталось прежним. Все, кроме взгляда. Теперь ее глазами на него смотрела тьма. Пять лет он оберегал свою девочку, знал, как справиться с любой опасностью, укрыть от любой боли… Но кто мог подумать, что его главным врагом окажется он сам?! Что именно он позволит такому случиться, сам впустит эту мерзость ей в душу. Той, которая так ценила чистоту и свет, которая никогда не ошибалась, проводя черту между добром и злом. Одного неверного шага оказалось достаточно, чтобы поднять со дна души всю потаенную муть, всю грязь. Одна принесенная в жертву жизнь словно вырвала из груди сердце, навсегда заменив его камнем. Мужчина медленно провел подушечками пальцев по смятому снимку. Другая… Безумно похожая. Те же глубокие, чистые глаза, взгляд которых, казалось, проникал до самой сердцевины души, та же улыбка, на которую так легко откликалось даже самое черствое сердце, и волосы, легкими локонами обрамляющие лицо. Похожая, но другая! Последний осколок того невероятного света, что когда-то исходил от ее матери. И это все, что ему осталось. Дариус стиснул зубы, затем медленно, словно через силу, выпрямился. Взявшие верх эмоции слетели с лица, подобно треснувшей маске. Взгляд стал отстраненным и властным. Нельзя перестать быть тем, кем являешься. Чтобы ты ни делал, сколько бы ни пытался, не стоит ждать искупления, прощения для убийц не существует. Смятая фотография упала на камни. Главнокомандующий с силой толкнул закрытую дверь. Яркий свет больно резанул по глазам. Заккалай шагнул в белую массу, оставляя тень прошлого далеко за спиной, не способную пересечь появившуюся границу. Один день длиною в долгих семнадцать лет сегодня наконец для него закончится…

***

«Самой судьбой проклятый день длиною в долгих семнадцать лет… Ты обязан его закончить!» Несколько светлых прядей скатилось на глаза. Том не стал их смахивать. Много лишних движений. Кончик губы слегка дёрнулся. Если подумать, то вся его жизнь состояла из вот таких вот лишних движений, ненужных мыслей, ошибочных решений. Один сплошной комок липкой дряни, смердящий, как глотка гиганта. Не отмыться. Хотя разве он когда-то пытался сделать это хоть раз? Ради чего, собственно? Ради кого? «Снова отросли». Тонкие пальцы скользили вдоль щеки, путаясь в золотых нитях. Она наклонилась к его лицу, осторожно убирая непослушные волосы. Не заметила, что ее собственные уже безжалостно щекотали ему шею. Он терпел, вкладывал все силы, лишь бы не дёрнулся ни один мускул. В голове откуда-то появилась глупая мысль, что убивать титанов гораздо легче. А через пару секунд — в сто крат легче, чем лежать вот так на девчачьих коленях, пытаясь сохранить всю невозмутимость лица. Лишь бы чертова плутовка не догадалась, лишь бы не поняла. Потому что ещё не время. Тринадцать лет — слишком рано. Карие глаза ловили его собственные. Или наоборот — слишком поздно… — Опаздываешь, Разведка? За спиной раздался лёгкий шум сматывающихся в катушку тросов. Метрах в пятнадцати, может, ближе. Том не стал оборачиваться. Ещё одна цепочка лишних движений. Да и с нагретых камней вовсе не хотелось вставать. Наоборот, хотелось слиться с этой обласканной солнцем твердостью. Не думающей. Не чувствующей. Не живущей. Почти как он сам. Вот только миру, как оказалось, давно не нужно это его «почти». Миру вообще ничего не нужно, если подумать, кроме разве что смерти. Рука крепко сжала ручку привода. Ну, это вполне можно ему предоставить. Пусть наконец уже захлебнётся от человеческой крови, пусть… — Она просила… Что-то резко кольнуло под рёбрами. Носки чужих сапог появились в поле его зрения. — И с каких это пор мы выполняем просьбы глупых девчонок? Том медленно потянулся, ещё толком не понимая, кого хочет обмануть своим нарочито-расслабленным поведением: капрала или самого себя. Бешено колотящееся сердце совершенно не желало успокаиваться. Леви молчал, и пришлось все же признать своё поражение. Наверное, тысячное по счету. Снел чуть было не расхохотался от подобной истины. — Ты разве здесь должен быть в это время? Или наша неугомонная старушка решила вновь поменять планы? Том не мог определиться, что его больше всего раздражало. Внезапно занывшая спина или продолжавший молчать капрал. — Шёл бы уже… Сам разберусь. Острое лезвие коснулось подбородка, заставив слегка вскинуть голову. От стального блеска в смотрящих сверху глазах губы сами расплылись в довольной улыбке. — Герой, значит… Улыбка стала ещё шире. — Скорее убийца. Лезвие со звоном вонзилось в камень, заставив поморщиться от резкого звука. — Скорее трус. Снел не понял, когда успел вскочить на ноги. Осознал лишь момент, когда оказался напротив капрала с вытянутым вперёд мечом. — Повтори! Леви, прищурившись, смотрел на упирающееся ему в грудь лезвие, а затем неожиданно взмыл вверх. Снел чуть не задохнулся от нахлынувшей ярости. Острый болт пробил стену напротив. — Повтори, тварь! Это было совершенно необъяснимое ощущение. Одна единственная эмоция, полностью выжигающая его изнутри. Только боли совсем не чувствовалось. Лишь ласкающий кожу ветер, выбивающий из глаз совершенно ненужную там воду. — Я сказал: «Повтори!!!» Яростное гудение схлестнувшейся стали. В этот момент он буквально боготворил этот чистый звук, так разительно отличавшийся от мерзкого хлюпанья разрываемой плоти. Когда в последний раз ему было так хорошо? Когда он позволял отпускать себя? Вот так легко, поддавшись ярости, абсолютно забыв обо всем. Наплевав на все! В какой-то момент он, кажется, рассмеялся, уже даже не замечая, что битва остановилась, а чьи-то руки оторвали его от земли. Только когда голова как-то странно дёрнулась в сторону, а перед глазами вспыхнул сноп белых искр, сознание вновь вернулось к нему. Или благоразумие, Том не знал, как правильнее это назвать. Порыв угас, безжалостно швырнув на твёрдую землю, точнее на очередную крышу, если уж называть вещи своими именами. Снел сплюнул кровяной сгусток. — Поиграли, и хватит, да? Второй удар оказался гораздо болезненней предыдущего. Кажется, тело даже успело сделать полный оборот в воздухе, прежде чем в очередной раз впечататься в чёртову крышу. Он уже собирался подняться, но чьи-то руки ему услужливо помогли. Дернули вверх так, что Том на секунду успел удивиться, как выдержала ткань куртки. — Здесь играешь лишь ты, мальчишка. Остальные попросту умирают. Снел резко подался вперёд, чуть не столкнувшись с капралом лбами. — Не вижу особой разницы. Холод, сочащийся из глаз напротив, хотелось буквально пить. Долгими, мерными глотками, смакуя каждый из них и гадая, какой может оказаться последним. Главное, не останавливаться и не… Просить! — По-мо-ги!!! — Что? От неожиданности они оба одновременно застыли, не понимая, откуда здесь мог взяться еще один голос. — Леееее-виииии!!! Прошу тебя, помоги! Знакомый голос, звучащий откуда-то снизу. — Пожалуйста… Пожалуйста… Пожалуйста!!! Леви!!! Том не заметил, кто из них раньше оказался на пути, похоже, вконец обезумевшей лошади и вцепившегося в ее гриву ребёнка, который продолжал во всю голосить, тем самым ещё больше распаляя животное. Первым среагировал Леви, легким маневром сорвав с шеи кобылы находящегося на грани истерики мальчика. Снелу же оставалось неловко отпрыгнуть в сторону, так как саму лошадь капрал останавливать, видимо, не планировал. — Спаси ее… Спаси… Спаси… Спаси… Сэм безостановочно продолжал повторять одну и ту же фразу, не откликаясь ни на собственное имя, ни на попытки капрала встряхнуть его. И лишь когда буквально шипящий от напряжения Том отвесил ему затрещину, в глазах малыша забрезжил огонёк осмысленности, а вслед появился страх, когда он увидел, кто именно его ударил. Ничего не оставалось, кроме как срочно ретироваться подальше с поднятыми вверх ладонями. — Сэм? Леви чуть сильнее сжал худые плечи, возвращая к себе внимание мальчика. — Леви! Ты должен… Надо спешить… Быстрее… Кэти… Она… На сей раз Снел не стал себя сдерживать, молниеносным движением перехватывая малыша и буквально впиваясь в него взглядом. — Где она? Маленькое тельце в его руках уже во всю колотило. — Она… Она… Больница… Решила вернуться… Это я во всем виноват… Я хотел забрать дневник доктора… Там все его записи… Рецепты… Он мне показывал… Сэм все больше путался в словах, лихорадочно перескакивая глазами с него на капрала. — … Я выходил… Не знаю, откуда он взялся… Я его вообще не знаю… Он схватил меня… А потом появилась Кэти… Они начали драться… Почему она появилась?.. Она должна была дождаться… Это я во всем виноват… Снова я виноват!!! Ребёнок окончательно разревелся, и было ясно, что дополнительной информации из него больше не вытянуть. Том отпустил малыша и медленно поднялся. — Иди. Что ж, он был даже благодарен этой «легенде» Разведки за такую реакцию. Сквозь вечно невозмутимую маску прорвалась капля нормальных человеческих эмоций. Одно это полностью окупало то безрассудство, которое он сейчас собирался сделать. Снел махнул в сторону внутренних ворот. — В твоём распоряжении около получаса. Это все, что я могу дать тебе. Забирай ребёнка и лети за девчонкой. Если я ее хорошо обучил, то она должна быть ещё жива. Леви коротко кивнул и поудобнее перехватил малыша. — Постой! Том подошёл к нему и молча забрал несколько запасных лезвий. — Думаю, мне они больше понадобятся. Кажется, ему хотели что-то ответить, но мужчина намеренно развернулся и спокойно зашагал в сторону внешних ворот. — Не забудь принести через год в это место цветы. Только не белые! Ненавижу больничный цвет. Надо признать, лёгкость в голосе сохранилась до самого последнего мгновения и пропала лишь вместе со скрежетом разрывающих воздух тросов. А затем было целых пять минут тишины. Но он не мог точно сказать, где именно царила эта тишина: в доживающем свой последний час Антаресе или в нем самом. — Итак, Том Снел, кажется, мир все же сошёл с ума… От огромного взрыва сверху посыпалась черепица. Земля под ногами монотонно вибрировала, а затем над городом разнесся одинокий рёв. Командир запрокинул голову к небу и сделал глубокий вдох. Правый бок слабо ужалило. Слабо, но приятно. — …а вместе с ним с ума сошёл ты!

***

Совсем с ума сошла, Марлоу?! Сильные пальцы сдавили запястье, вынудив зашипеть от боли. Она не стала пытаться вырваться, понимая, что силы неравные. Но и отступать тоже не собиралась. — Не имею понятия, о ком ты. Мужчина холодно усмехнулся, и хватка усилилась. — Обманываешь саму себя, девочка. Она шагнула к нему, сокращая до минимума разделявшее их расстояние. — Лжёшь здесь лишь ты, Ролан. Умение сохранять хладнокровие вряд ли ей было присуще, но ситуация требовала именно этого. Кэтрин положила ладонь на удерживающую ее руку. — Я не ребёнок, тебе это известно. Не нужно быть моей нянькой. Карие глаза внимательно изучали лицо напротив. Она даже не замечала, как голос постепенно сошёл на шёпот. — Пожалуйста, не мешай мне. Мы оба знаем, что в итоге я все равно уйду. Так давай не будем отнимать друг у друга время. Его и так почти не осталось. Тиски на запястье немного ослабли, но это ровным счётом ничего не значило. — На том собрании… не все было сказано. Хелен умолчала о чем-то важном. О чем-то, что предназначалось лишь для ограниченного круга слушателей. Она внимательно следила за каждым его движением, за малейшей реакцией на ее слова. Хоть за чем-то, что могло дать подсказку, что делать дальше. Секунды просачивались сквозь пальцы. Неуловимые. Потерянные. Такие нужные. Но, стиснув зубы, Кэтрин умоляла себя не спешить, балансируя на тонкой грани между только зародившимся в чужих глазах доверием и абсолютным провалом. — Не только тебе она дорога, Ролан. Не только ты пытаешься… Девушка запнулась, с ужасом понимая, какую ошибку чуть не совершила. Ненависть — дверь, которую открывать не стоит. Даже в самом крайнем случае. Это путь в никуда. В отличие от… милосердия. — Не ты один пытаешься защитить… Мужчина вздрогнул, а может, ей это лишь показалось. Пальцы сжали запястье ещё сильней. Она задавалась вопросом, почему ещё не кричит. Несколько секунд гвардеец буквально нависал над ней, словно хотел прожечь взглядом, а затем зло цыкнул и отступил. Сквозь нависшую на глаза пелену Кэт с трудом различала его сгорбленную спину. Рот медленно наполнялся чем-то тёплым с четким металлическим привкусом. Но это было неважно. Как и рука, безвольно болтавшаяся вдоль тела. Хотелось улыбнуться широко и искренне, наплевав на кровь, сочащуюся из прокушенных губ. — Правое крыло городской больницы. Там в подвале есть вход. Хелен объяснит тебе все сама. Не горю желанием участвовать в бабский разборках. Она потянулась к нему, ещё толком не понимая, что хочет сделать. Но мужчина то ли почувствовал, то ли просто случайно сделал пару шагов от неё. Замер, будто к чему-то прислушиваясь. — Южный туннель… Кэтрин вскинула голову. — … Его не успели исследовать. Но, возможно, это твой шанс, когда станет жарко. Возможно! Большего я не могу гарантировать… Она кивнула, хотя прекрасно знала, что он не увидит, но мало ли… — Проследи за Сэмом… Мужское плечо странно дёрнулось. — По крайней мере не дай ему отсюда уйти. Гвардеец неопределенно махнул рукой и зашагал прочь. Кэтрин устало прикрыла глаза и наконец смогла выдохнуть. Казалось, до этого момента она и не дышала вовсе. Так, кормила лёгкие случайными клочками воздуха. Но уж лучше так, чем совсем ничего. Организм должен ещё продержаться. Ещё немного — каких-то пару часов. А потом? Потом она приготовит чай, отругает Сэма за то, что тот пытался тайком разобрать ее приводы, попутно поймает на себе взгляд серых глаз и поверит, что в мире ещё осталось место для глупой человеческой надежды. Всего на пару бесконечных минут она, правда, в это поверит. И даже не заплачет, когда во второй раз увидит, как сгорит родной дом и серый пепел закроет небо над городом. Городом, который пока крепко спал. Кэтрин отчаянно мотнула головой, пытаясь выкинуть маячившие перед глазами картинки. Кто мог подумать, что это будет единственное уцелевшее воспоминание из ее детства. Крошечного отрезка жизни, который так и не наступил или которому не дали наступить. «Ты — будущее, Бетти…» Ошибаешься, бабушка. Ради будущего не убивают. И не предают! Палец резко вдавил рычаг газа. Тело сильно дернуло. Каким-то немыслимым образом ей чудом удалось избежать столкновения с очередной хибарой. Или складом. Захотелось что есть силы ударить себя по щекам, но руки, к сожалению, были заняты. «Сосредоточься, птичка. Иначе угодишь в ближайшее дерево гораздо раньше, чем в пасть гиганта». Светловолосый юноша весело ухмылялся неуклюже поднимающейся с земли девочке. Лёгкий ветер играл кудряшками, выбившимися из двух хвостиков. «Вместо того чтоб издеваться, лучше б научил маневрировать». Синие глаза неприкрыто смеялись. «Практика — лучший учитель, детка». «Еще раз назовёшь меня деткой!» «И что ты тогда сделаешь?» Малышка поджала губы, хмуро смотря на него, а затем резко сорвалась с места. Неслась по высокой траве, но в какой-то момент споткнулась о спрятавшийся в ней корень, охнула от неожиданности, зажмурилась, упала… На что-то мягкое, дышащее, громко хохочущее. Обида в перемешку с выступившими от страха слезами наконец вырывалась наружу, и маленькие кулачки обрушились на широкую грудь. «Ненавижу! Ненавижу тебя, Том!» На последних словах пальцы почему-то больно впились в худые плечи. Девочка удивленно замолчала. «Все правильно, птичка…» Горячее дыхание опалило висок. Юноша крепче прижал малышку к себе. «Никогда не забывай это». — Никогда — слишком долгий отрезок времени, Том. Правая рука чуть приподнялась, задав вектор для очередного манёвра. — Слишком длинный даже, чтобы продолжать надеяться. Кэтрин плавно приземлилась на одну из крыш и, оглядевшись по сторонам, собралась спуститься, но замерла. Взгляд зацепился за распахнувшуюся дверь больницы. Неизвестно откуда здесь взявшийся Сэм, держа в руках небольшой пакет, побежал к привязанной за углом лошади. Мальчик так торопился, что даже не заметил, как от соседней стены отделилась тень, направляясь ему навстречу. — Хотя, наверное, для кого-то надежда ещё осталась... Утреннее солнце выползло из-за стены, опалив ресницы. Девушка смахнула с лица навязчивый свет и медленно вынула лезвия. — Просто мы с тобой, Том, уже по другую сторону.