Страсть как апокалипсис

Заниматься чем-то, а не бездействовать, оказывается с одной стороны проще, а с другой тяжелее. Да, теперь он занят делом и может сфокусироваться на чем-то другом, кроме мыслей или попыток избежать мыслей о Мёнсу. Он поднимается утром с кровати даже не дождавшись окончания звона будильника, ему всегда есть, что делать, например, усовершенствовать какой-то аспект в своем плане или в очередной раз обдумать все с самого начала. «Нас только и учили тому, как работать, - привык повторять Сонджон. – Работать, и все». Эти его слова всегда звучат горько, но Сонёлю сейчас приходится очень кстати этот навык. Однако от огромных объемов предстоящей работы – мучительно, и тяжелее всего переносить то, что ему неизвестно, сколько времени это займет. В книге про взломы компьютерных систем есть все необходимое, но крайне расстраивает необходимость изучать ее с начала, тогда как Сонёль уверен, что ответы на все его вопросы находятся только в конце. Его так и подмывает пролистать сотню страниц до нужного места, но он не может себе этого позволить, он обязан убедиться, что все сработает правильно. Он не может допустить, чтобы Мёнсу оказался в беде из-за его нетерпения. Что касается химии, тут дело обстоит еще хуже. Сонёль четко знает, что хочет сделать, он начинает разрабатывать нужную формулу в первые же дни, после зарождения плана, но он не может завершить начатое без медицинской карты мужчины, с которым живет Мёнсу, а то как скоро он получит доступ к ней, зависит от взлома системы. Также он не может просто придти в лабораторию и прямо перед остальными работниками смешать все нужные ингредиенты. Он должен хитрым путем откладывать их для себя, не вызывая подозрений в ходе обычных проверок. Он прячет их в ящик своего рабочего стола (никто не станет проверять его, если не выяснится, что что-то пропало, но как Сонджон неохотно признался ему, в их мире нет такого явления, как воровство), и он отчитывается, что разлил какие-то вещества по неосторожности во время работы, хотя на самом деле этого не происходило. Он выливает в раковину, когда все отворачиваются, вещества, которые ему не нужны, и прячет колбу в ящике, описывая в файле, что неправильно выбрал пропорции соединений и был вынужден отказаться от результатов. Сонёль пытается растянуть эти происшествия во времени так, чтобы не вызвать подозрений, но он слишком торопится, привлекая косые взгляды со стороны Сонгю, и в итоге его вызывают в кабинет к наставнице. Сонёль жалостливо сморкается под ее пронзительным взглядом и говорит, что таблетки совсем не помогают, его разум затуманен, поэтому, к своему сожалению и стыду, он совершает так много ошибок в последние дни, вместо безукоризненного выполнения работы. Его наставница оживленно кивает и направляет его обратно в больницу, чтобы в будущем ему увеличили потребляемую дозу витамина С. Сонёль очень оживлен в тот вечер за ужином, вертится перед Сонджоном, раздражая его собственным триумфом. - Я лгу ей прямо в глаза, а она совсем ничего не замечает! Все сходит мне с рук, Сонджон! Сонджона это нисколько не впечатляет: - Она ничего не подозревает, потому что, возможно, никто никогда не лгал ей до этого. Почему она должна думать, что ты начал делать это, зная, как сурово наказывается ложь? Этот цинизм совсем не портит хорошего настроения Сонёля. - Я думаю, что просто я очень хорош в – как это называется? Когда люди кажутся теми, кем на самом деле не являются? - Лицемерие? – сухо предлагает Сонджон. – Манипуляции? - Нет, не то. Я помню, ты говорил об этом как-то раз. Ты говорил, что это относится к искусству? Сонджон отвечает, как всегда в таких случаях, многострадально вздыхая: - Актерское мастерство, хен. - Да, актерское мастерство! У меня талант! Но даже учитывая этот маленький триумф, Сонёлю иногда кажется, что он не выдержит испытания временем и просто сломается, будучи не в состоянии ждать дольше. Однажды он видел, как это произошло с кем-то из профессионалов, он не помнит, из какого отдела, но память отчетливо сохранила невнятные крики того, пока его тащили по коридорам, мужчина кричал, что «коробки слишком малы». Все только таращились на него во все глаза, никто не видел ничего подобного раньше, а потом Сонёль, конечно, разыскал Сонджона. Хотя они и были тогда только студентами, он уже понял, что Сонджон знает гораздо больше об устройстве этого мира, чем было допустимо. Когда Сонёль спросил, куда вели этого мужчину, Сонджон выглядел мрачным: «Я не знаю, хен. Я правда не знаю. Но вряд ли это хорошее место, так ведь?» Сонёль никогда особенно не заморачивался мыслями об этом человеке, о страхе в его глазах, о том, как он изо всех сил пытался выкрутиться из рук, удерживающих его. Но в последнее время он все чаще вспоминает о нем, и – понимает его. Так много сил нужно на то, чтобы следовать своему плану, чтобы работать, и, самое главное, ждать (и жить все это время без Мёнсу, зная, что он сейчас с кем-то другим, постоянно видеть его испуганное лицо перед глазами, такое, которое было у него, когда они впервые встретились), иногда Сонёлю кажется, что он не выдержит и сорвется. - Возможно, тебе следует прислушаться к себе, хен, - говорит Сонджон, когда они играют в шахматы. – Ничего хорошего не случится, если игнорировать свой внутренний голос. Это очень, очень плохая идея. - Я не сдаюсь, Сонджон», - отвечает Сонёль резко, и Сонджон сворачивает тему. Сонёль знает, что он волнуется: его бледное красивое лицо все еще измождено и под глазами залегают тени. Но он не может ничего с этим поделать, ничего, кроме как сдаться, но этого никогда не произойдет. Никогда, пока Мёнсу нет с ним. - Я должен был сказать ему, что я найду способ вернуть его обратно, - говорит он однажды ночью Эллин, когда они лежат бок о бок на его кровати, глядя в потолок и беседуя. – Я хотел бы, чтобы он знал, что я не сдамся. - Нет, хорошо, что все так, как есть, - не соглашается Эллин. – Он хотя бы не будет страдать, если ничего не получится. Сонёль не разговаривает с ней после этого весь остаток ночи, и Эллин учится даже не упоминать о возможном провале. Наконец, наконец, наконец, Сонёль готов ко взлому. Это должно занять ночь или две – чтобы добраться до медицинской карты и замести следы. Он не может сохранить ее на своем компьютере, - если кто-то вдруг случайно заглянет в ящик его рабочего стола, он всегда сможет сказать, что только что положил туда эти вещества, потому что поленился выбросить – и этому запросто поверят. Но хранить медицинские сведения о ком-то на компьютере – за это можно и исчезнуть. Мало шансов, что кто-то обнаружит это у него, но Сонёль не хочет рисковать. Поэтому ему нужно еще раз взломать систему, чтобы запомнить всю нужную информацию. Он избегает смотреть на фотографию мужчины. Тот симпатичный, совсем не жестокий на вид, впрочем, добрым он тоже не выглядит. Он не так стар, как Сонёль, возможно, бессознательно – ожидал, может, немногим за тридцать. Он выглядит очень… солидно. Сонёль игнорирует фотографию, концентрируясь на данных, до тех пор, пока они не отпечатываются намертво в его мозгу. Позже, в лаборатории, он разрабатывает формулу и начинает готовить вещество. - Ты уверен, что это подействует только на него? – снова спрашивает Сонджон. – Ты можешь случайно причинить вред и Мёнсу. Сонёлю, уставшему и капризному от целой ночи, проведенной над ДНК мужчины, очень не хочется сейчас слышать этих вопросов. - Весь смысл в том, что мишень одна, и это только он. Почему ты думаешь, я столько вожусь с его ДНК? Это не никак не подействует на Мёнсу. Считаешь, что я какой-нибудь профан? Что я стал бы так просто рисковать Мёнсу? Сонджон вздыхает, массируя виски: - Нет, хен. Я знаю, что ты хороший специалист. Я ничем не могу помочь, кроме как переживая. Сонёль не переживает совсем. У него нет на это времени. Каждую частичку своей энергии он вкладывает в то, чтобы приблизить выполнение плана. Чтобы Мёнсу вернулся назад. Сонёль работает, потом ждет, потом снова работает. - Завтра, - говорит он, когда ставит свой поднос с едой на стол. – Завтра все будет готово, и я сделаю это. Он думает, что это должно было прозвучать более оптимистично, живо, может быть, даже нервно, но все что он чувствует сейчас – это усталость. Он устал и полон мрачной решимости. Он прогоняет план в своей голове снова и снова и убеждается: он абсолютно готов. Сонджон ничего не говорит, даже не поднимает к нему голову, но его палочки застывают в руке. Сонёль садится рядом и принимается есть, совершенно не чувствуя вкуса пищи. Он различает зернистость риса и волокна мяса, и это предел для него. Столовая наполнена звуками – ударами палочек о тарелки, скрежетом подносов, и гулом несмолкаемых голосов, ведущих пустые беседы. Спустя какое-то время, Сонджон откладывает палочки и поднимает голову. - Хен, - произносит он. – Я хочу попросить тебя подумать кое о чем. Мне стоило давно сказать тебе об этом, но я старался не слишком сильно критиковать тебя. Сонёль недоверчиво смеется: - Ты серьезно? По-моему, ты только и делал, что критиковал мой план с самого начала. - Верно. И я бы снова сделал это. Но я имею в виду, что не хотел… не хотел лишний раз ранить тебя. Но тем не менее остается кое-что, о чем тебе необходимо подумать. - Если ты опять о том, что все это только временное решение проблемы, можем мы не продолжать этот разговор? Я знаю, Сонджон. - Я о другом. Но это тоже верно. Представь, что все сработает. Мёнсу вернут обратно к остальным обслуживающим, и ты сможешь видеть его раз в неделю – или раз в месяц, или тогда, когда он будет свободен. И это будет счастьем для тебя, хен, видеть его снова. Но как долго? Он снова получит постоянное размещение, рано или поздно, хен. И что ты собираешься делать тогда? Ты не сможешь опять провернуть этот глупый план – кто-то обязательно заметит, если второй подряд сожитель Мёнсу неожиданно умрет, безо всяких предпосылок к этому. И они устроят проверку, и докопаются до истины. Мёнсу возможно – возможно – избежит наказания, если ты хорошо потрудишься, доказывая, что он ничего не знал о плане. Но ты, хен, ты исчезнешь. Сонёль не может посмотреть в глаза Сонджону, когда тот говорит подобные вещи. - Я не собираюсь повторять это снова, Сонджон. Только один раз. Я не настолько глуп. - Тогда в чем смысл, Сонёль? Он был с тобой, и ты любил его. Ты до сих пор любишь его. Это было прекрасно, и я рад, что тебе довелось испытать такое, и мне очень больно, что ты лишился этого. Но возвращать его на несколько недель, несколько месяцев, в лучшем случае? Не будет ли еще больнее, когда его заберут снова? - Смысл есть, - Сонёль осознает, что говорит сейчас как упрямый ребенок, но ему все равно. Конечно, это имеет смысл, ведь он снова увидит Мёнсу. Даже если всего на одну ночь. Сонджон выдыхает, долго и измученно, и встряхивает головой: - Но это не то, о чем я хотел поговорить с тобой, хен. Меньше всего на свете, Сонёль хочет слушать сейчас очередную критику от Сонджона. Он хочет просто уйти к себе в комнату пораньше и немного отдохнуть. У него не получится выспаться завтра. Но в то же время он чувствует вину перед Сонджоном за то, что сказал ему тогда, и за то, что у него просил. Он извинился, по крайней мере, попытался это сделать. Сонджон устало улыбнулся, и сказал: "Хен, ты совсем не умеешь просить прощения. Почему я совсем не удивлен?" - и они продолжили общаться, как раньше. И книга, которую передал ему Сонджон, оказала ему неоценимую помощь. Так что он не уходит сейчас от Сонджона. Он не может. Но это не значит, что он собирается безропотно выслушивать его. - Ради Бога, в чем дело, Сонджон? Сонджон смотрит в сторону, распрямляя плечи, и встречается взглядом с Сонёлем. - Ты не думал о том, что, возможно, Мёнсу не хочет возвращаться к работе обслуживающего? Сонёль никогда не думал, что сможет снова разозлиться на Сонджона, но чувствует, как знакомая огненно-кислотная лава начинает плавиться у него внутри: - О чем ты, черт возьми… - Хен, - голос Сонджона твердый, предостерегающий, и режет его без ножа. – Обслуживающие мечтают получить постоянное размещение с кем-то более-менее достойным. Когда я попросил распределить ко мне Минху, мы уже… - щеки Сонджона покрываются румянцем, и Сонёль впервые видит у него такую реакцию. Если бы он не задыхался сейчас от попыток сдержать гнев, он нашел бы это милым и забавным. – Она сказала, что даже не зная меня, все равно была бы рада получить это размещение, потому что я был добр к обслуживающим. Ты думаешь, им всем нравится спать с каждым, кто их выбирает? Кому-то, конечно, возможно и нравится, и они бы так и жили, если бы имели выбор. Но большинство из них не испытывает никакого удовольствия. И Мёнсу, определенно, тоже. Сонёль чувствует, что еще немного, и волна неуправляемого гнева охватит все его существо. - Ты не смеешь, Сонджон, даже не продолжай… - Он любит тебя, хен. Я знаю, что любит. Если бы он мог постоянно жить с тобой, он бы с радостью согласился, это было бы осуществление мечты всей его жизни, так же, как и твоей. Но он не из тех людей, которые хотят спать с кем попало. Он мог бы сказать, что это стоит тех редких моментов, которые он будет проводить с тобой, и это бы меня не удивило. Но ты не спрашивал его. Ты не можешь знать наверняка. Возможно, для него лучше будет остаться с этим человеком. Потому что, хен, вдруг следующий окажется не настолько добр к нему?» Сонёль не собирается слушать все это. Он не собирается слушать все это. - Я иду спать, - говорит он, поднимаясь. – Можешь убрать мою посуду, когда будешь относить свою. Он уходит, даже не оборачиваясь, когда Сонджон зовет его. Сонёль действительно прекрасно спит в эту ночь. Он просыпается от звука будильника со смутным ощущением, что ему снилось что-то не очень приятное, хоть и хорошо знакомое. Но он тут же заставляет себя забыть об этом, полностью сосредотачиваясь на подготовке к предстоящему дню. Этот день длится бесконечно. Сонёль знал, что так и будет, но это нисколько не помогает ему и не ускоряет ход времени. Это самый длинный день в жизни Сонёля, и, по ощущением, он кажется даже длиннее тех дней, когда он ждал визита Мёнсу, хотя раньше это казалось немыслимым. Он прилагает все силы, чтобы предельно фокусироваться на своей работе, и в узких глазках Сонгю, которые с недовольством следили за ним на протяжении последних недель, появляется что-то похожее на одобрение. Впрочем, Сонёля это совсем не волнует. После работы они ужинают вместе с Сонджоном, но не перекидываются и словом. Сонёль даже не поднимает на него глаз, тогда как Сонджон следит за ним на протяжении всего приема пищи. После того, как он заканчивает механически запихивать в себя еду и поднимается, Сонджон, продолжая смотреть на него, произносит: - Удачи, хен. Я надеюсь, что у тебя все получится. Гнев Сонёля полностью исчез за прошедшие сутки. Все, что он чувствует сейчас, это смесь любви и скорби от того, что он причиняет ему боль. Он хотел бы никогда этого не делать. Очень бы хотел. - Я сожалею, что должен поступить так, Сонджон. Мне правда очень жаль. - Я знаю, хен, - отвечает Сонджон. Сонёль возвращается к себе в квартиру, укладывается на кровать, и снова прогоняет в голове весь план. И снова ждет. К удивлению очень легко оказывается обнаружить чертежи вентиляционных систем. Конечно, те необходимы ремонтному и обслуживающему персоналу, чтобы было возможно устранять возникающие неполадки, так что ничего особенно удивительного в том, что он находит расположение самых малейших деталей, нет, но все складывается так идеально, что от этого почти страшно. Теперь он точно знает, куда ему надо пробраться, и как именно это сделать. Он так же в курсе, спасибо книге Сонджона, как манипулировать камерами, установленными в коридорах, чтобы они какое-то время повторяли запись предшествующих минут, вместо того, чтобы фиксировать фигуру Сонёля, продвигающегося к лифтам и не имеющего права находится здесь посреди ночи. Камеры установлены только для вида, Сонёль сомневается, что кто-то просматривает записи регулярно, но это наверняка сделают завтра утром, когда они будут гадать, почему совершенно здоровый администратор так неожиданно скончался. Вещество, разработанное Сонёлем, сымитирует остановку сердца, а по факту, оно и вызовет остановку сердца, не влияя ни на что остальное. Потом соединения разрушатся, и никакое вскрытие не способно будет обнаружить следы, Сонёль знает толк в своем деле. Но это не значит, что расследование не будет проводиться. Пальцы кажутся неуклюжими в слишком больших перчатках, которые он принес из лаборатории, хотя ему всегда было в них удобно. Забраться в вентиляционную систему и обнаружить трубу, которая идет в покои администраторов, оказывается таким простым, что даже смешно: все ровно на том месте, как и указано в чертежах. Достать контейнер и шприц из кармана оказывается сложнее, он почти роняет их. Нужно всего минута-две для того, чтобы открыть клапан, пустить газ – и снова закрыть его. Всего минута или две на совершение убийства. Сонёль знает, это такое убийство, конечно, благодаря Сонджону. Он никогда не задумывался об этом, пока у них не возник разговор на такую тему – скорее всего, большинству людей вокруг них тоже никогда не пришло бы в голову, что можно забрать жизнь у другого человека. Сонёль помнит, как его раздражал один мальчишка, который учился с ним в одном классе, и тогда он просто хотел, чтобы он перестал приходить. Но все же то желание было далеко от желания оборвать чью-то жизнь. Когда Сонджон рассказал ему об этом на одном из своих уроках истории, Сонёль был потрясен настолько, что не собирался никогда даже думать об этом, это казалось слишком варварским, нецивилизованным. Ему бы и в голову не пришло, что когда-то он сам будет иметь отношение к этому. И вот теперь он здесь, и когда эта идея впервые родилась в его голове, он принял ее, не колеблясь. Никаких сомнений нет у него и сейчас. Он закрывает вентиль и возвращает пустой шприц и контейнер в свой карман, отряхивает перчатки и засовывает их туда же. После он поднимается и прислоняется к холодной стене затылком, и картина, как молекулы газа проникают в квартиру сожителя Мёнсу и подбираются к мягкой кровати, встает у него перед глазами. Это глупо, он знает, что газ не имеет цвета и запаха и полностью рассеивается в течение часа-двух. В этом и фишка. Но он ничего не может с собой поделать, и видит, как серая дымка проникает сквозь вентиляционное отверстие в комнату, стелется по полу, настигая и опутывая шею человека. Он предпочел бы, чтобы Мёнсу не увидел этого. Сонёль пытался осуществить все как можно позднее, чтобы они спали, но тут сложно угадать. Что, если в этот момент мужчина будет на Мёнсу, будет толкаться в него, и вдруг начнет кричать, хватаясь за грудь? Испугается ли Мёнсу? Попытается ли помочь ему? Позовет ли на помощь? Или все произойдет, как Сонёль и надеется, и Мёнсу с тем мужчиной будут крепко спать на очень мягкой кровати, пока убийственный газ станет проникать в комнату? Испугается ли Мёнсу, когда проснется утром и попытается разбудить своего сожителя, а тот окажется очень холодным? Конечно же, он позовет на помощь, и в комнату забегут люди, и заберут тело, чтобы тщательно исследовать его. Возможно, они обследуют и Мёнсу. Сонёль хотел бы, чтобы этого не произошло – конечно, это испугает Мёнсу, но он надеется, что его быстро отпустят, поняв, что он ни к чему не причастен. И потом его вернут к остальным обслуживающим. А потом он вернется к Сонёлю. Ноги Сонёля очень тяжелые и колени подгибаются, когда он наконец возвращается к себе в комнату. Сонёль ожидает, что профессионалы начнут сплетничать о смерти влиятельного администратора, но он не слышит ни слова об этом, впрочем, это даже логичнее. Сонджон ничего не говорит, дождавшись его резкого кивка, после он отворачивается и ест молча. Проходит два дня без единого подтверждения, что его план был успешным. Он мог бы снова взломать систему и выяснить все, что хочет, несколькими нажатиями клавиш, но наверняка безопасность файлов, касающихся этого мужчины, усилена, а, возможно, и всей системы в целом, и такой риск был бы безрассудным. Так что пока к нему не приходит Эллин, он не знает наверняка. Он все понимает в тот момент, когда заходит в комнату, а она поднимается поприветствовать его. Она выглядит потрясенной. Не счастливой, не разъяренной, как Сонёль мог бы ожидать. Все, что она произносит, это. - Сработало. Сонёль бросается к ней: - Они вернули его? Она медленно кивает: - Вчера. Он выглядит еще более опустошенным, чем был в тот раз, когда я впервые увидела его. - Но он здоров? Он в порядке? - Да. Они допрашивали его в первый день после случившегося, но я думаю, было вполне очевидно, что он ничего не знает. Они все еще понятия не имеют, почему у совершенно здорового мужчины вдруг случился сердечный приступ. И в то же время, ничто не указывает на то, что это было что-то еще, кроме сердечного приступа. Я думаю, все сошло тебе с рук, - в ее голосе звучит удивление. Сонёль падает на диван, и чувствует, что его руки и ноги становятся будто ватными. - Он свободен. Эллин ничего не отвечает. Сонёль встряхивает головой спустя несколько мгновений, и смотрит на нее: - Ты сказала, что он выглядел опустошенным – сейчас ему лучше? - Да, он немного оттаял и стал похож на себя прежнего. Может быть, ведет себя немного тише, чем раньше. Сонёль все это время не позволял себе думать о последнем замечании Сонджона. Он запретил себе. Но сейчас мысли подкрадываются незаметно, и он не может удержаться от вопроса. - Ты думаешь, он был счастлив вернуться? Эллин переводит на него долгий взгляд: - О чем ты? - Я о том… Сонджон сказал, что по утверждению Минхи, обслуживающие мечтают о постоянном размещении. Что они счастливы оказаться с любым приличным человеком, потому что не любят обслуживать многих. Ты думаешь, ты думаешь Мёнсу предпочел бы остаться с…, - он не может закончить предложение. Эллин наматывает на палец прядь своих волос: - Я думаю, что в идеале Мёнсу хотел бы постоянного размещения. Быть подальше от обычной работы обслуживающего. Но все не так просто, верно? Ты мыслишь совсем по-другому, когда ты влюблен, так? Сонёлю остается только надеться на это. Проходит еще неделя, прежде чем он может увидеть Мёнсу. В его голове нескончаемо звучит голос Сонджона, спрашивающий, хотел ли такого развития событий Мёнсу, вопрошающий, стоило ли это делать, ведь он потеряет Мёнсу снова. Сонёлю все равно, что он потеряет его снова. Жизнь не имеет смысла, если в ней не будет Мёнсу, даже если рядом останутся Сонджон и Эллин. Да, есть вещи, которые он любит: удовлетворение от открытий и успехов на работе, секс, вкус определенной еды, привычка дразнить Сонджона и раздражать Сонгю, то, как Ниэль слушает его, будто он знает ответы на все вопросы, видеть Сонджона и Минху вместе, смотреть, как Эллин танцует. Все это хорошо, и даже, как Сонджон бы сказал, прекрасно. Но ничто из этого не сравнится с улыбкой Мёнсу, с тем, как дергается его кадык, когда Сонёль целует его плечи, с сиянием его глаз, когда он покоряет очередную задачку по математике. Вот это все – имеет смысл, имеет смысл, даже если Сонёлю придется ради этого исчезнуть. И это может случиться. Если Мёнсу попадет в руки жесткому человеку во время своего следующего постоянного размещения, Сонёль тоже убьет его. И конечно, они найдут его, поймут, что это сделал он. И потом он исчезнет. Но это будет неважно. Потому что он сможет провести какое-то время с Мёнсу, и будет знать, что люди, которых он любит, в безопасности. Сонджон прав, конечно, Сонёль никогда не будет счастлив, потому что Мёнсу никогда не сможет оставаться рядом с ним навсегда. Но они могут быть вместе, они могут быть счастливы хотя бы на несколько мгновений. Это уже кое-что. Сонджон говорил, что в этом мире никто не может выбирать, но Сонёль сделал свой выбор. Сонёль не помнит, как добирается из столовой до своей квартиры в следующий пятничный вечер. Часть его хочет сорваться и бежать – нестись со всех ног – быстреебыстреебыстрее – а другая, опасаясь того, что будет дальше, наливает тело свинцовой тяжестью. В конце концов у него получается, он двигается, он тут, он открывает дверь, и кто-то ждет его в комнате. И это Мёнсу. (Он улыбается). -- …Разве ты не знаешь, разве ты не знаешь что я люблю тебя, - сказал он. Он дрожал. Он сказал: Я люблю тебя. Во всем есть искусство. В том, что я сделал с этой жизнью, чего не хотел сделать, или, возможно, сделал бы, если бы понимал больше, но я ни о чем не жалею. Не сломанный, но все еще цветущий кизил. Не белая акация. И даже не призрак грецкого ореха с ветвями, которых нет, каждая тень от которых - память, память... Как он сказал мне однажды: Теперь все это мусор, уплывший по реке. Поворот – но поворот безнадежно потерянного, потому что привязан он навсегда – и теперь надо отступать вновь, к самому началу. Это только выглядело, это должно только выглядеть как прощание. Во всем есть искусство. Даже в том, как уйти. Как, в конце концов, и голод может стать пристанищем. Как из бесстыдства создавали они нечто прекрасное так долго, как только могли. Отрывок из "Цивилизации" Карла Филлипса.