Перекресток тьмы и света

      Кривая кардиограммы Когами скачет, как бешеная, рисуя на электронном графике резкие рваные зигзаги, заходящие далеко за края допустимого поля. Показатели пульса и давления подскакивают до максимального предела. Он дергается в кресле, как в припадке эпилепсии. Судорожно хватает воздух, будто что-то сильно сдавило его грудь. — Каранамори, что происходит? — строго спрашиваю я, уже всерьез начав беспокоиться за его жизнь. — Похоже, Когами подвергается сильной физической нагрузке, например борьба или погоня. Сигналы во все органы и мышцы идут от мозга, поэтому его тело ЗДЕСЬ реагирует. Все в порядке, если что-то пойдет не так, будет выброс. — Успокаивает меня Каранамори, но ее слова не производят на меня впечатления.       То, что происходит дальше, только усиливает мои сомнения. Когами неожиданно расслабляется, дыхание постепенно нормализуется, все показатели приходят в норму, но лишь на пару минут. Датчики снова пищат, засекают повышение кровяного давления и учащенное сердцебиение, но его тело сейчас реагирует совсем иначе, как будто он… — Ух ты, — с трудом сдерживая улыбку, проговаривает Шион, — резкий гормональный всплеск и повышение уровня эндорфинов в крови, он… возбужден, — констатирует она, подтверждая мои собственные мысли, и начинает тихо хихикать. — Да, что там вообще происходит? — злюсь я. — Чем он там занимается? Его на задание послали, а не на курорт. Работать, а не получать удовольствие! Ты можешь отключить его, похоже, он уже узнал все, что нужно, — ядовито проговариваю я. — Могу спровоцировать выброс, — недовольно отвечает она, — вы — злюка.       Бросаю на нее уничтожающий взгляд, но молчу. Шион набирает что-то на панели, и Когами начинает приходить в себя. Морщится от боли, с трудом разлепляет веки, стараясь сфокусировать взгляд на мне. — Голова болит, — бормочет он еле слышно. — Конечно болит. Ты бы видел свою кардиограмму несколько минут назад. Это выброс, и вовремя, — отвечает Каранамори, посылая мне укоризненный взгляд.       Он моргает и старается сосредоточиться, но удается ему неважно. Медленно касается пальцами груди и ребер, не то морщась, не то улыбаясь и глубоко вдыхая. Да, что он там вытворял?! Я перестаю беспокоиться и уже собираюсь отчитать за «повышенный уровень эндорфинов», как датчики снова фиксируют новые скачки давления и пульса. Его глаза мутнеют, дыхание учащается. Что-то не так. — В медблок, немедленно. И не смей покидать его, пока я не позволю! — снова начинаю беспокоиться.       Когами пытается подняться, но тут же падает назад в кресло, теряя сознание. Датчики пищат, и все показатели приходят в норму, а на экранах — четкие прямые линии. Перевожу тревожный вопросительный взгляд на Каранамори. Она серьезна, как никогда. Берет в руки маленький врачебный фонарик и проверяет его зрачки. — Что с ним? — Не реагирует. Похоже, кома, — обреченно отвечает. — Что? Как? Ты же сказала все в порядке! — почти кричу. — Не знаю! Это вы попросили вывести его! — Она тоже повышает голос. — Что делать? Он умрет?! — Не знаю! Можно попробовать снова подключить его… Это должно помочь. — Она торопливо надевает на него шлем и вводит данные в компьютер. — Ну? — нетерпеливо спрашиваю я. — Он жив. Все показатели стабильны. Но отключать его опасно, его мозг все еще в виртуальной реальности.       Это было два дня назад. С того момента Когами не приходил в себя, все его жизненные показатели стабильны, но датчики констатируют глубокую кому. Он под постоянным наблюдением Каранамори. Она поддерживает в нем жизнь, вводя питательные растворы и стимуляторы, чтобы не было физического истощения.       Я предоставил Сивилле подробный отчет о произошедшем, на что она отреагировала спокойно. Нам было позволено поддерживать его жизнь, но только неделю. Если ничего не изменится, у меня прямой приказ отключить исполнителя Когами от системы игры и констатировать смерть…