Закон молчания.

      — Я так больше не могу! — ругался Лухан, собирая вещи в большой чемодан. — Говорила мне бабка, что все истинные козлы, нет же, я, тупой баран, её никогда не слушал! И ведь понёсся же на слепой радости за ним, сбежал же! Как я ей в глаза теперь смотреть буду?! Чёрт!       Он торопливо выкидывал из шкафа дрожащими руками футболки, рубашки, подбирал их с пола и неаккуратной горой сминал, пытаясь протолкнуть внутрь. Те, Лу был уверен, если были бы живыми, возмутились бы от такого обращения к себе, но в эту самую минуту Лухану было наплевать.       — И этот тоже хорош. Свалил как последняя тварь, променял омегу и на что? На грёбанную работу! Задрал!       Это не истинность, думал Хань, злясь на самого себя и на весь мир. Это ошибка природы, которая насмехалась над ним за то, что мать его оставила. За то, что все оставили, и он вынужден быть один. Ему всегда казалось, что он как белая ворона, был у всех на виду и не мог спрятаться от жалостливых взглядов. Только эти взгляды он посылал далеко и подальше, потому что ему не нужна жалость. Он хотел спокойно жить, хотел встретить своего альфу и ещё много чего сделать, чтобы быть счастливым. Но альфа-то встретился на редкость гадким, бесчувственным и полнейшим сукиным сыном, а о детях и речи быть не могло. За это было больше всех обидно, ведь те взгляды он забыл, а такое забыть нельзя.       — Сколько ж тут вещей? — шипел омега, нервно дёргая собачку замка. Та не поддавалась, не позволяя закрыть переполненный чемодан, будто бы прося в последний раз одуматься. Но Хань решил, что это последняя капля. Хватит с него. Он и так натерпелся за всю жизнь от своей бабки, — от её нравоучений, от опеки, от всего, — что теперь сил смириться не было даже с тем, что Сехуна уже трое суток нет дома. И Хань понятия не имеет, где тот пропадает, что с ним, жив ли он вообще.       Не было сил и на то, чтобы сдерживать слёзы. Они градом полились из воспалённых глаз, не принося ни облегчения, ни спокойствия, только щемящую боль в груди и чувство дежавю, заставляя истерично смеяться от комичности ситуации.       Он устал. Ему было жизненно важно закрыть глаза и перенестись в тот миг, когда он ещё не был по уши в этом дерьме, когда он ещё зелёный переступал порог новой жизни, готовился к первому курсу, сидя рядом со своими гэ-гэ в общажной комнате. Однако, закрывая глаза, Хань видел лишь пустоту и Его. Того, вокруг которого теперь обвилась вся жизнь жалкого омеги.       Сехун был всем: и небом, и землёй, бессонными ночами и сладким утром, жаркими поцелуями и горящей на плече меткой. Он был самим Ханем. Его началом и его концом, его воздухом, что так необходим, дабы жить. Бездонные глаза мужчины пленили, голос очаровывал, а запах теребил душу, заставлял подчиняться и хотеть его.       Заставлял покорно опустить руки, так и оставив в руке смятые вещи.       – Успокоился? — ровным голосом донеслось из-за спины. Лухан осел на пол и горько заплакал. Знал, что у дверного проёма стоит Сехун, вальяжно подперев его плечом. Знал и всё равно испуганно вздрогнул. Вместе с тем рассеялся и тот порыв, что заставил его бездумно разбросать свою одежду по комнате. Опять. В который раз.       Лухана душила глухая боль и отчаяние. Безысходность. Потому что было страшно: за себя и за этого болвана, который раздражал всё с большей силой. Потому что Лу его не понимал, оттого и бесился. Ругался так громко, как мог и собирал вещи в надежде скорее купить билет и уехать в Китай, назад в прежнюю жизнь, тем самым будто бы доказывая что-то самому себе и кому-то ещё. А потом оставался. Изнывал от томных ласк и сходил с ума от размеренных толчков на той самой кровати, где пёстрым взрывом раскинулась одежда. Наутро убирал всё обратно в шкаф, готовил завтрак и составлял планы на день, надеясь провести его со своей парой. И всё как бесконечный круг повторялось снова и снова. Желание уйти и желание остаться.       Сквозь пелену омега рассматривал бардак перед собой, стыдливо опускал голову и снова плакал. Плакал до тех пор, пока Сехун не приблизился на расстояние вытянутой руки, сел напротив него и долго всматривался в заплаканное лицо. Совсем невинное, лицо ангела, но чёрта воплоти. Маленький омега, который был слишком импульсивным для спокойного Сехуна. Самый родной и желанный.       — Я устал, Сехун, — заикаясь, выл Хань, не поднимая головы. Кожа на щеках покраснела, нос саднило, губы жгло от солёных слёз, которые всё никак не хотели прекращаться. — Мне страшно оставаться одному, я не могу каждый раз с содроганием ждать, когда ты вернёшься. Давай расстанемся, прошу. Умоляю.       Нельзя и дальше вариться в этом котле. Быть заложником чьих-то предрассудков, решений и желаний. В конце концов, томиться в невидении ничего вокруг себя, будто вместо глаз пустые дыры. Лухан сам себя точил о твёрдый камень, терзал мерзкими мыслями и всё чаще задумывался о том, что быть «сучкой» мафиози в фильмах и быть ею в жизни — два совершенно разных понятия. А Хань, уверен он, был подстилкой в чьём-то завистливом отражении и снова чувствовал себя белой вороной. Потому что глаза были везде. Хань бы не удивился, если бы однажды, он увидел эти глаза даже тогда, когда они занимались с Сехуном сексом.       Всё было банально и просто, но до страшного скрежета сердца сложно. Ничего не делает за даром. И когда убили Тахиро, все вдруг обернулись против. Конечно, винить в этом Сехуна или кого-то ещё не было смысла, но как же рвалась душа в те мгновение весны, в которых остался прежний Хань.       Слова сами легли на язык, вопреки слетая так тяжело, что Лухан задыхался от истерики. Но думал, что так будет лучше. Думал, сможет пережить потерю, если навсегда запомнит Сехуна живым, да вот незадача, сам не хотел отпускать. Молился, чтобы его альфа не позволил этому случиться.       От собственного противоречия Лухану становилось тошно.       Только в крепких объятиях стало по настоящему спокойно и, наконец, отпустило. Сехун прижал к себе крепко, не отпускал, не позволял вырваться. Молчал, потому что не умел красиво говорить. Гладил всхлипывающего омегу по волосами, кончиками пальцев трогал рубцы метки и только тогда, когда буря внутри сероволосого утихла хрипящим, измученным голосом заговорил.       — Когда же ты уже поймёшь, Лухан? — Потянув омегу на себя, альфа неуклюже сел на пол, впиваясь лопатками в кровать и стискивая Ханя в стальных объятиях. — Я не отпущу тебя никуда, слышишь? Никогда.       Сехун был грубым альфой. Не умел показывать эмоции, но умел жить ради другого, вцепиться за своё клыками, и рвать на куски, если захотят забрать. В отличие от Чанёля и Ифаня, он не рвался ни к чему. Пускай Паку было смешно, а ему так привычней. Он всю жизнь жил тем, что у него имелось, не брал большего, но, когда представился шанс, Лухана присвоил себе как плату за всё. Не устоял перед наивным, но не жалел, что дал слабину. Потому теперь не знал, как ему без Ханя жить.       Омега в его руках больше не плакал. Вжимался в горячее тело, дышал глубоко и рвано запахами тела и пытался понять, показалось ли ему, как выдохнул альфа "потому что люблю" или нет. Они никогда не произносили это вслух.       Подняв блестящие глаза на альфу, Лухан долго смотрел на Се, всматриваясь в каждый контур; пригладил ладонью спутанные волосы, отмечая, что с тёмными тот кажется ещё более статным, представительным и чертовски сексуальным. И сам он, казалось бы, выточен из камня. Выделан настолько искусно и неправдоподобно, что и видится всем пустым как гранит. Хань же видел внутри целую планету, дороги которой шли мелким морщинами по лицу, а реки разливались по редким седым волоскам.       — Прости, — просит Хань, целуя щетинистый подбородок и перебираясь губами на мощную шею. От удовольствия альфа прикрывает глаза, погружаясь в темноту, где место было только одному. Тому, чьи ореховые переливы радужек напоминали о лете. О таком переменчивом, иногда сухом, а иногда дождливом. Со своими законами и канонами. — Прости меня. Ты, наверное, устал, да? А я тут устроил невесть что, дурак. Иди в душ, я пока приберусь и постелю постель.       Он помог Сехуну встать, размял ноющие плечи альфы, отмечая, настолько они напряжены, да и альфа в целом выглядел замученным, усталым. Едва убедившись, что Се расслабился, Хань медленно снял помятую рубашку, пропахшую родным запахом и ответил на нежный поцелуй, в секунду забывая, что собирался делать, потому что губы альфы маняще приоткрылись, а язык проворно скользнул в рот к Лу. Хань тихо выдохнул в поцелуй, прижимаясь ближе. Теперь они целовались иступленно, почти на грани, чтобы потом альфа подхватил худое тело и вместе с ним опустился на кровать. Несобранные шмотки парня мешали им обоим раздеться, смешивались с только что снятыми и мялись сильнее под натиском Сехуна, который хотел испить своего омегу до дна. Хотел наказать за нетерпеливость, рвался доказать, что он рядом и совсем нет причин для беспокойства.       Здравого рассудка хватило лишь на то, чтобы выскользнуть из-под мужчины, выключить свет и закрыть шторы, погрузив комнату во мрак, и вновь окунуться в этот омут с головой, где главную роль играл альфа. О Сехун грубо мял соски омеги, оставлял засосы на животе, груди, руках, помечая мягкую кожу до ярких синяков. Входил в узкий проход размашисто, требовательно, тихо выстанывая чужое имя. А Лухану было мало. Омега умолял Сехуна, втрахивающего своего омегу в матрас, взять его настолько яростно, чтобы тот задохнулся от волны удовольствия, чтобы дрожали ноги и болели внутренности.       Как же Лу скучал. Скучал по этим узловатым пальцам, по властным толчкам и тихим хрипам в шею. Он отдавал всего себя в ответ, чувствуя, как глубоко был сейчас член О внутри него. Сжимал его мышцами, целовал в мокрый лоб, царапал спину и поддавался навстречу.       Мужчина брал его снова и снова до тех пор, пока Хань не охрип от бессилия и не погряз в теплой сперме, вытекающей изнутри, и едва слышном шепоте. За окном тогда только отступала ночь, а они лежали на неразобранной постели и целовались.       — Я тоже люблю тебя, — сонно шептал Лухан, соскальзывая с члена альфы и укладываясь рядом. Загорелые руки обвили талию омеги, а томные поцелуи вновь и вновь ласкали метку. И встало всё на свои законные места, всё так, как оно должно быть. Не порознь, а вместе. Рука об руку всю оставшуюся жизнь наперекор проблемам, работе Сехуна и глупого характера Ханя. ****       — Давно вас не слышно было. Ну как дела, гэ? — с улыбкой спросил Хань, прикрывая за собой дверь спальни. Уставший от долгого перелёта и целой ночи наполненной любовью, Сехун спал в крепком сне и не проснулся даже от шорохов, а сам омега уже бодро спускался на первый этаж дома, спотыкаясь о брошенный на пол Сехуном кейс.       — Чёртов О Сехун.       Омега поднял кейс, не имея никакого желания заглядывать внутрь, положил на диван и дальше пошёл на кухню. Прислуга в доме появится только после обеда, отметил про себя парень, поэтому было так тихо. Охрана же тенью скрывалась в стенах жилища, дежурила у ворот, и со вчерашнего дня никуда не делась. Слышала все, что происходило за дверью в комнате хозяина, и за это Луханю стыдно.       Наверное, кто-то из подчиненных всё же доложил альфе о том, что происходит в его отсутствие, потому что Хань был на редкость бесячим и неуловимым. Искать им его раньше приходилось без ведома хозяина, буквально вытаскивая из самолета в аэропорту. Сехун обычно появлялся к концу представления, - злой и усталый. Попадало за такие фокусы прежде всего охране, а потом уже Ханю.       Даже терпению этих бравых ребят пришёл конец, раз они так легко вытащили альфу с его треклятой работы.       — Всё хорошо, — засмеялся в ответ Тао, прогоняя от себя Ифаня. В трубке слышался отдаляющийся альфий смех в перемешку со смехом ребёнка, и Хань невольно заулыбался шире, — Ифань почти привык к тому, что еда тут совершенно отвратительная на вкус и совсем не острая. А Лиин медленно, но верно идёт на поправку. Нам всё ещё нельзя бегать и перетруждаться, но она часто гуляет и под присмотром Фаня позволяет себе немного заиграться. Знаешь, эти два неугомонных создания сведут меня с ума.       — А ты сам? Как себя чувствуешь?       — Три года прошло, Хань. Уже не болит.       Лухан задумчиво прикусил губу. Ещё бы не перестало. Крис делал всё возможное, чтобы его семья жила счастливо, за это Ханю хотелось сказать ему спасибо. Ведь без него бы Тао пропал, не осилил бы ношу, что могла свалиться на его плечи, останься он беременный один. В том числе, Хань не знал, чтобы бы они все делали тогда, когда кости заново ломало от страха.       Даже и не верилось, что это когда-то происходило с ними. Убийства, кровь. Ощущение общипанных крыльев за спиной и выдранного сердца. Всё спустя столько лет смешалось в кучу, почти исчезло где-то в памяти, но всё ещё давало иногда о себе знать. Время лечило, это верно. Но никто не сказал, каким путём.       Тао ещё много чего рассказывал, перебивая Ханя. В том числе о весеннем дождливом климате в Германии и о приближающемся лете. В сердце Европы едва закончился сезон цветения деревьев, но ЦзыТао с грустью в голосе всё чаще вспоминал о Азии, где цветущих деревьев намного больше, чем на Западе. Душа разрывалась между домом и семьёй, и Тао метался вместе с ней, прекрасно понимая, что не может по-другому. Лиин проходила реабилитационный период, который затянулся из-за обнаруженного порока сердца. Такие с возрастом исчезают, но из себя выбить детское затруднённое дыхание всё сложнее. Рассказал омега и том, что если в ближайшие месяцы изменений в худшую сторону не будет, они вернутся в Корею. Это радовало Ханя, грело теплом скорой встречи и давало надежду, что непременно у четы Ву лучшее только впереди. Каждый из них натерпелся, но вместе они справятся со всем. В этом Лухан не сомневался.       За разговором омега налил себе свежезаваренного чая, достал из шкафа новую пачку кокосового печенья и сел за стол, разрывая упаковку. Он охотно поддерживал разговор, делясь последними новостями с гэ-гэ, в том числе жалуясь на занятого Сехуна, который взял на себя большую часть обязанностей Ифаня и теперь совсем не появлялся дома. Остановился на том, что у сладкой парочки чанбэков почти иссяк запоздалый период ругани и страстного примирения, в последствии одного из которых по квартире Паков бегает стайка чертят в составе двух. Дети пошли не в омегу, факт, но были до ужаса милыми и очаровательными. Пока не начинали драться.       Тут взгляд омеги невольно упал на полку, где кроме каких-то трав больше ничего не было… почему-то. Не замечая настороженного голоса Тао, омега замер. А где-то в глотке появился мерзкий привкус крови и пыли. Бегло попрощавшись с гэ, Лухан неверяще приблизился к полке, на ходу гневно набирая номер Чанёля.       — Вникай в мои слова, ушастый хер, и очень тщательно, насколько позволяет твой недоразвитый мозг, анализируй, иначе я трахну тебя чем-нибудь по голове при первой же встрече, — шипит Лухан, перерывая всё содержимое на ней. — Где таблетки?       — Какие таблетки? — едва ли растеряно бормочет Чанёль, но потом взрывается громким хохотом. Этот звонкий голос выбивает в Хане огромные кратеры. Парень готов рвать на себе волосы от зарождающегося отчаяния. — Заметил таки? А я всё думал, когда до тебя дойдёт. Позволь дать один совет, парнокопытный мой дружок. Тогда обретёте радость, когда трахаться без защиты начнёте вы.       — Ты не знаешь, на что подписался, лопоухий, ты об этом крупно пожалеешь, понял?       — Что?       — Ты что, глухой?       — Мешок с мукой?       — Ненавижу, — хнычет омега и сбрасывает. Он тычется носом в оттянутые рукава махрового халата и позволяет себе запаниковать по-настоящему.       Дети — это цветы жизни. Дети — это крепкий замок, скрепляющий пару. Дети — это то, чего Хань избегал, позволяя страхам вылиться наружу.       Этот мир, в котором теперь вынужден находится Лу, жесток и опасен. Тут нет места детям, но они появляются, и какой ценой? Неоправданными жертвами во имя светлого, но о чём может идти речь, когда творится такой пиздец? Не позволяют опомниться воспоминания, как выкрали его и Тао, как со всех сторон сыпались удары градом, а он не в силах был с этим что-то сделать, связанный по рукам и ногам. Как ЦзыТао не мог разродиться двое суток, а потом долго лежал в больнице. Всё это неслось перед глазами нескончаемой лентой. Страшный сон наяву пах таблетками и хлоркой.       Они с Сехуном уже два с половиной года жили вместе. Не было длинных ухаживаний, свиданий, они просто решили, что рядом друг с другом им будет лучше, чем порознь. Тем более, что за пост главы Якудза люди жрали друг друга заживо, а они все оказались под большой угрозой. Помогла лишь Триада с подачи некого Исина, и на том спасибо, что удалось избежать обвала. С тех пор они и были тут. В доме, где когда-то жили Ифань и Чанёль. После этого времени многое тут поменялось, и ничего общего с прошлым не имело. Однако, просыпаясь в очередном кошмаре, Хань был убеждён, что никакая мишура не скроет всё то, что творилось под слоями обёрток и сладкого послевкусия. Он может бежать от чего угодно, но не от самого себя. Единственно правильным решением, считал омега, было просто отгородиться. И всё шло по задуманному, — Хань тщательно следил за своим циклом, пил таблетки и молился -, а потом появился волшебный Пак-мудак и всё пошло по наклонной. Он спёр противозачаточные, он виноват в том, что омега готов разреветься как ребёнок.       Это было похоже на приговор. А до Лу никак не могло дойти, что всё в прошлом. Можно выдохнуть и позволить отпустить себя. Обрести ту семью, которой у Ханя как таковой не было, ведь ничего нет дороже для альфы, чем его предназначенный. И тот готов его оберегать всеми силами. Увы, парень был слишком глупым, чтобы понять очевидное.       Обнимающий сзади Сехун вернул омегу обратно в чувства. Приходящий всегда вовремя, будто наперёд зная, что грядёт буря. Он убаюкивал, успокаивающе касаясь губами загривка. Такой сонный, ещё совсем не проснувшийся, он жался к омеге и тихо просил успокоиться.       — Сехун… Как же так?       — Замолчи.       Хань и вправду затих, хотя душил порыв закричать. Он совершенно не знал, что делать, зато ответ знал Сехун. Мужчина развернул Лу к себе, ловко подсадил на мраморную поверхность столешницы и оставил целомудренный поцелуй в скулу.       — Может быть и правда пора? — прошептал он, забираясь руками под халат, и ласково погладил плоский живот.       — Ты что, совсем не понимаешь? — взорвался Хань, оттолкнув мужчину. Омегу трясло от злости. — Это тебе не сказка со счастливым концом. Очнись, Сехун! Ты бандит, ты убийца, ты... ты думаешь только о себе, ясно? Я хочу спокойной жизни, а не всего того, что произошло с нами! Неужели ты настолько пропал в своей работе, что не видишь этого?       О том, что уже как три года Сехуном только и движет мысль о их благополучие, альфа не хочет говорить. Да и толку нет, ведь Лухан всё равно не поймёт. Он будет всячески упрямиться, и, наверное, никогда не осознает, что Сехун - его крепость. Много воды утекло с тех пор, как альфа впервые увидел бездыханное тело Ханя в крови и пыли, но он до сих пор помнил, как дрожали руки, когда он поднимал его и прижимал к себе. Помнил, как навещал омегу в больнице и не мог поверить, что он, Хань, самой природой ему предназаченный - вот лежит прямо перед ним, такой беспомощный. Бери, защищай, увози на край света, в конце концов стань для него опорой, которая так нужна, чтобы не сломаться.       Альфа крепче запахнул халат с омеги, согревая дрогнувшие плечи, руки с синими венами и упругие бедра без нижнего белья. Пододвинул поникшего парня к себе и примкнул к озябшему телу. Губами, ласкающими холодными ладони, хотел забрать всю дрожь себе. Хотел выкорчевать из Ханя все страхи и дать веру в светлое будущее.       А Хань думал о том, что ему было жизненно необходимо глотнуть спасительного воздуха, очистить мысли, иначе он не выдержит. Однако, заглядывая в черные глаза напротив, он вдруг увидел то, что заставило его задышать в полные лёгкие: обещание быть рядом, защиту, любовь и ещё много чего, что помогло бы искупить свою вину за то, что Сехун появился в его жизни так поздно.       В тот момент Хань понял, что пошло оно всё нахуй.       Им действительно уже тоже пора, как Фаню и Тао с их маленькой Лиин, как Чанёлю и БекХёну с двойней неугомонных альф: Чунмёном и Чонином. У них скоро свадьба. Ещё немного и Хань будет стоять у алтаря, держа за руку Сехуна и, наконец, скажет заветное «да». Станет действительно самым счастливым омегой.       И весь мир пождёт.