Закон молчания.

      Только через день я решил сесть за машину и поехать к Тао.       Все то время, что я провёл у Джонга, думалось с трудом, а неконтролируемая злость, подпитываемая мыслями о провале и засаде, только усугубляла положение. Бесил Тахиро, его мелкие сосунки и весь грёбанный мир.       Перевязывая волосатую ногу бинтами, Пак контуженно заметил, что настал тот раз, когда каждый уже сыт всем этим дерьмом сполна.       И ничего не оставалось, как искать источник тепла, чтобы успокоиться. И он был.       Тао стал единственным, кого хотелось видеть. Я отчётливо понимал, что скучаю по его телу, по его стонам. По его розовым губам и мягким щекам.       Оставив машину у обочины, я прошёл через калитку и без стука вошёл в дом. Внутри никого не было, и только на лестницу, ведущую со второго этажа, падал свет.       — Ифань?       Услышав хлопок входной двери, Тао спустился вниз, спрыгивая с последних четырёх, и кинулся мне на шею, прижимаясь всем телом, что было облачено в домашний свитер и коротенькие шорты. Мои руки моментально сомкнулись на его спине, чувствуя пропавший лёгкий запах вишни; он вновь вернулся.       И стало так спокойно.       — Я скучал, — выдохнул он, прижимаясь бедрами ко мне. Внизу живота неприятно затянуло, накатывало легкое возбуждение, и я поймал себя на мысли, что неплохо было бы растянуть омегу на полу в зале, когда никто не сможет нас остановить, и мелодичные стоны будут, подобно музыке, разливаться по комнате. И это то, что нужно.       Рукава в три четверти цвета лаванды не скрывали тонких ухоженных рук, по которым пальцы скользили, будто по шёлку, и тоненьких синих вен, что словно змеи обвили аккуратное запястье; ноги, что почти не прикрыты джинсовой тканью шорт, гладко выбриты и буквально ждут, когда до них дотронутся. Пальцы покалывает от удовольствия, дыхание сбито, а колени дрожат только от одного моего прикосновения: Тао млел и шумно вздыхал, шепча себе что-то под нос.       И я был уверен, через пару минут Цзы полностью нагой будет развратно раздвигать худые ноги и тихо хныкать, когда первый палец войдёт в узкую дырочку; носик сморщен, губы искривлены в немом стоне, а щеки горят от стыда, потому что я хочу целовать его везде, облизывать мягкую загорелую кожу, оставлять на ней укусы и засосы и ловить ушами вздохи и тихое «Крис». Животное желание кричало во мне скорее взять Тао, который нужен был мне сейчас как обезболивающее.       Омега висел на мне всем телом, позволяя забраться руками под ткань шортов и легко смять упругие ягодицы, на которых нет даже белья. Такой невзрачный, но до дури возбуждающий жест заставил меня грубо зарычать, непроизвольно поддаваясь вперед, чтобы прижаться к Тао. Омега звучно стонет в ответ, мягкие омежьи губы касаются подбородка, щёк, шеи, и весь его настрой так и кричит: «Оттрахай меня прямо здесь и сейчас!»       Тихо постанывая, ЦзыТао легонько повёл носом по шее, вдыхая запах… Мои пальцы почти коснулись сжатого колечка, когда податливое тело вдруг напряглось, и омега медленно отстранился, а глаза с неподдельным испугом смотрели на кобуру с пистолетом.       Он хватает мою руку, бесшумно кусая губы, и взгляд устремляется на неглубокий порез на руке, что ещё вчера был обработан Минки.       — Это что? — удивленно прошептал ЦзыТао, а потом поспешно добавил. — Ты где был?       Тао, будто ожидая страшного приговора, боязливо замер. Его голос охрип, он сухо сглатывает, будто это поможет протолкнуть в глотку внезапную горечь.       — Это так важно? — я усмехнулся, облокотившись о холодную стену вместе с ним. Омега отстраняется, упирается руками в грудь и до последнего хочет вырваться, когда я с силой сжимаю его бока.       — Важно, — кивнул он, нахмурив брови.       — Тебе страшно? — задал я риторический вопрос, усмехаясь. Закусив внутреннюю сторону щеки, омега молчал, уставив неясный взгляд в пол.       Я бы на его месте тоже боялся.       Возможно, сейчас лучше бы объясниться. Сказать как есть, но язык не поворачивается впихивать в омегу всё то, что творится вокруг меня. Да и незачем.       Тао воспринимает это молчание как приговор.       — Я не тот, кого называют хорошим парнем. Тебе не стоит лезть в это, — добавил я, замечая, как на меня переводит взгляд китаец, а зрачки так и бегают по лицу. Что-то с треском лопнуло внутри омеги, и я буквально слышал, как осколки остро впиваются в сердце, заставляя Цзы болезненно поморщиться.       Вытащив мои руки из-под ткани шорт, он отошёл на шаг назад, едва не запнувшись пяткой о край ковра, и обнял себя за плечи.       Заглядывая в разочарованные глаза напротив, я видел, как одна за другой меняются эмоции. Я чувствовал, как он медленно падает на дно, рассыпается и кричит от разочарования и страха. Всё это отражалось в темных зрачках так явно, будто проектор решил показать очередной фильм о чём-то неизбежном. О том, что каждый переживёт и перестанет верить.       — Уходи, — дрожащим голосом прохрипел он, едва сдерживаясь, чтобы не закричать, - уходи, слышишь?!       Усмехнувшись, я уверенно оторвался от стены, подходя к пошатывающемуся Цзы. Взяв его лицо в свои ладони, я заглянул в злые и до дрожи расширенные в страхе глаза напротив, замечая, как по загорелым щекам уже текли первые солёные слезинки, оставляя на загорелой коже мокрый след.       — Ты будешь молчать, Тао. Не скажешь, даже если тебе будут угрожать смертью, — вкрадчивый шёпот, от которого Цзы теряется. Мечется, как загнанный в угол.       Тао понимает всё. Понимает, но не принимает. Но я знаю, он будет молчать. Не скажет никому, и будет съеден этим молчанием.       — Вон! — зло взвизгнул он, и, прежде чем захлопнуть дверь с той стороны, я наклонился и оставил на губах Тао едва заметный поцелуй, поспешно выходя.       Я слышал, как за толстой преградой омега глухо падает на пол, громко всхлипывая. Из груди вырываются хрипы, потому что внезапно нечем дышать, а губы кривятся в беззвучном рыдании. И, шагая по каменной плитке, я знал наверняка - тот сейчас зажимает рот рукой, чтобы не зарыдать в голос. ****       Пхеньян отличается от нашего Сеула, словом, совсем. Тут нет той изюминки, что привлекает туристов, но благо, здесь как нельзя спокойно. Никто не отвлекает, а значит, и думается даже по-другому.       Спустя десять дней полного и не разборного балагана ложишься на кровать и просто засыпаешь. Не думаешь о том, что завтра будет солнце, а послезавтра обещали дождь. Не замечаешь, когда заканчивается ночь и начинается утро. И это самое лучшее, что мог тебе предложить мир. Всего секунду тишины. А потом снова за стол переговоров.       Стоит отдать должное, мафия Северной Кореи оказалась куда сговорчивее своего правительства. И через час у меня на руках будет подписанный договор о мирном нейтралитете.       Всё лучше, чем могло быть.       В номер входит прихрамывающий Ёль, счастливо улыбаясь, и плотно прикрывает за собой дверь, на ходу снимая туфли. В новом костюме Чанёль кажется мне вполне взрослым, состоявшимся альфой. А потом Пак открывает рот, и я могу смело забрать свои слова назад.       Чанёль басит о чем-то далёком, попутно доставая из кейса стопку исписанных печатным шрифтом бумаг, а на его голос из комнаты выходит помятый Се с полной меланхолией на лице. Чанёль тут же кивает в сторону кухни, подталкивая Сехуна. Сев за стол, он долго и нудно расставляет по полкам всю принесённую с собой информацию.       Узнав у ЧинХо последние новости всей «чёрной» Азии, Пак сильно удивился. А когда ему сказали о том, что Якудза на время залегли на дно, а их отсутствие на ежегодном собрании только подтверждало это, он забил тревогу. И как только стало известно, что в Японии готовят грандиозный переворот, стоило подстраховаться и объявить о нейтралитете со всем близлежащими странами.       Неудивительно, что сейчас — в такой переломный момент — имя Номура проскальзывает почти в каждом нашем разговоре. Особенно учитывая то, что он скрылся с глаз долой не зря.       Однако, сидя в гостиной бок о бок с Хуном и Ёлем, где мы долго и подробно обсуждали дальнейший действия, я никак не думал, что уже ночью Тахиро впервые официально даст о себе знать.       Вполне казалось, что это просто шутка, от которой можно отмахнуться. Ну или, в конце концов, послать на долгий хуй и забить. Только не получилось, как ни крути. Вставая глубокой ночью на звон телефона, я ощутил на себе, каково это, когда из тебя выбивает воздух. Стискивает глотку и бьёт по голове.       — Доигрался, парень, — нервный смех по ту сторону раздражает. И морщишься, сжимая между ног сбившееся одеяло. И думаешь, что безразличие в тебе возьмёт верх. А на деле подрываешься с кровати, поднимая спящих Сехуна и Чанёля.       — Твоя блядская омега у нас, и если через сутки я не увижу тебя напротив себя, получишь китайца по частям.