Blindfold

- Денис Станиславович, там... Белобрысая голова интерна на миг появляется из-за приоткрытой двери, но тут же исчезает, когда дверь окончательно открывается и в кабинет, опустив плечи медленно, входит усталая Полина. - Дениска, он опять... - Она тяжело вздыхает и падает в кресло, запрокидывая голову и закрывая глаза. Он откладывает в сторону очередную историю болезни и, с хрустом потянувшись, щёлкает кнопкой чайника. - Я отправила к нему ребят, но сам понимаешь... - Она говорит не открывая глаз, и у него создается впечатление, что в кресле перед ним сидит механическая кукла, а не живая девушка, настолько устало и безжизненно звучат ее слова. Он понимает, прекрасно понимает. Более того, он на сто процентов уверен, что в этой чертовой клинике все всё прекрасно понимают. Понимают и шепчутся за спиной. Жалеют втихушку. Кто-то исходит ядом, не в силах простить, что место завотделением досталось именно ему - "отмороженному крестничку". И плевать, что крестный, увидев его среди новоприбывших интернов выдал такую речь, что словарный запас обогатили даже видавшие виды техники, профи по этой части. Странная особенность небольшого коллектива - никто никому ничего не говорит, но стоит какой-то новости проникнуть на территорию, о ней моментально узнают все, будто на все четыре десятка человек персонала приходится одна общая пара ушей. И, судя по всему, одна извилина... - Понимаю. - Он встает из-за стола и достает из шкафчика две кружки. В одну насыпает две ложки растворимого кофе, в другую - с лохматым пятиглазым фиолетовым монстром - измельченные листики мяты, мелиссы и чего-то еще, что Полина держит здесь в банке из-под сгущенки. - Жалко... - Роняет она, разворачиваясь в кресле, и смотрит на него снизу вверх очень теплым и совершенно больным взглядом. Щелчок закипевшего чайника заставляет ее вздрогнуть и отвести глаза. Он старательно разливает кипяток по чашкам, наблюдая как в прозрачной воде крутятся мелкие листочки. Некоторые вещи ему лучше не видеть. Для всех лучше. - Жалко, - соглашается он, обхватывая длинными - как выражается иногда Полина, музыкальными - пальцами горячую кружку и отворачивается к окну. За окном серые дождевые струи размазывают в невнятное зеленое пятно куст жасмина и заливают оранжевые огоньки бархатцев. Вечно холодные руки приятно согреваются о горячую керамику. Он не любит холод. Наверно, это еще один привет из прошлого. На самом деле он мало что помнит из того, что было ТАМ. В памяти остается только стерильная белизна, холод и боль. Много ослепительно-белой, обжигающе-холодной боли. Иногда он удивляется сам себе. Как после всего этого он мог оказаться здесь. В месте, где в стерильно-белых помещениях он сам вынужден причинять боль другим. Или наблюдать, как боль причиняют другие. Скорее всего, это все же какие-то подсознательные выверты, которые так удачно помножились на его упрямство. Только так он может перебороть себя. Ежедневными напоминаниями. Боль это не плохо. Боль это не всегда страх. Иногда боль НЕОБХОДИМА. Чтобы излечиться. Чтобы стало лучше. Потом. После. Другое дело, что это самое "после" наступает не у всех и не всегда, но это дело случая и статистики. - Дэн, я хотела... Он резко вздрагивает, когда маленькие теплые ладони ложатся ему на плечи. Надо же... Даже не заметил как она поднялась из скрипучего гостевого кресла и подошла вплотную. Раньше с ним такого не случалось. Сколько бы людей ни находилось в одном с ним помещении, он всегда, с самого детства, мог четко отследить любые, самые незначительные перемещения и жесты, за что был прозван крестным Золотым Петушком*. Петухов-старший на такое его поведение лишь хмурился и стискивал зубы, а вечером с особым старанием укутывал его в одеяло и дольше обычного не гасил ночник у его кровати... А сейчас вот... Задумался о других, даже сейчас уверенных и твердых шагах, других, широких и горячих ладонях... - Извини... - Ее руки безвольно падают вдоль тела, когда он поспешно - слишком, черт возьми, поспешно! - отходит на полшага. - Полина, - ровно произносит он. - Я знаю, - она грустно улыбается уголками губ, - просто... Может, ты не пойдешь? Там уже ребята... и кофе у тебя... - Я зайду сегодня после смены, - говорит он, отставляя кружку на подоконник. - Не жди меня. Отец был сегодня у крестного, он тебя подвезет. Дверь за ним с тихим щелчком закрывается, хотя ему хочется от души приложить ею о косяк. Собственная слепота, пусть тысячу раз вынужденная, оставляет в душе горькую муть. *** - Хей... - Под ладонью гулко и часто бьется чужое сердце. Это совершенно ненормально, но от этих ритмичных толчков кончики пальцев начинает покалывать. Он делает знак и ребята-санитары бесшумно исчезают за дверью. Когда у Теодора Лендера случаются затмения, успокоить его может только он, Денис Станиславович Петухов. - Дэнька... - На выдохе. Теплое дыхание ерошит волосы на макушке. Закаменевшие плечи расслабляются и Теодор как-то весь разом обмякает и будто бы даже делается чуть меньше ростом. "Дэнька". Значит, уже нормально, легче, чем две недели назад. - Ну, ты чего? - Говорит он, отводя мокрые темные пряди со вспотевшего лба. - Сто раз тебе объяснял, придурок. Тед, ну действительно, какого черта... Лендер виновато улыбается и разводит руками. Денис до хруста сжимает челюсти. Больноооо... Когда он такой - невыносимо больно. Потому что с каждым разом интервалы все больше и больше, а приступы слабее раз от раза. Первый раз не был самым страшным. Долгим - да, выматывающим - пока санитары пытались сначала успокоить, потом уговорить, потом удержать и не дать покалечиться, пока догадались вызвать его, - абсолютно точно. Но не страшным. Тогда он просто всю ночь провел рядом, растирая ладонями широкие запястья со следами фиксирующих ремней и тихо, чуть нараспев, рассказывая старинные горские сказки, которыми в детстве точно так же его самого успокаивал отец. С этого, наверно, все и началось. С ощущения нужности. Когда кто-то такой - большой, шумный, яркий, язвительный, веселый, каким ты не был и не будешь никогда, - зависит от тебя более чем полностью, это подкупает. Когда только с тобой он, напропалую флиртующий с медсестрами, травящий байки санитарам, вечно улыбающийся, сидит ссутулившись, комкая покрывало: "не могу, Дэнь, никак не получается вспомнить..." и утыкается горячим лбом в плечо, подставляется под ладонь как огромный лохматый пес. За всем этим так легко не обращать внимание на то, что себе совсем уже не принадлежишь... А когда замечаешь - уже поздно что-то менять. Все уже изменилось окончательно и бесповоротно. Теперь страшно это не когда трое санитаров безуспешно пытаются скрутить Теодора, чтоб вколоть успокоительное. Страшно это когда его Тед, едва не поскуливая от раскалывающей череп боли, хватает за запястье: "Доктор, мне оооочень боооольно..." , и дергается в попытке уйти от прикосновения к виску. Две недели. А это значит, что им осталось совсем немного. Может, всего пара месяцев, может, немного больше. Так ничтожно мало, чтоб всего лишь попытаться хоть немного отогреться рядом с вечно горячим, как печка, Лендером. Позволить теплым рукам и губам растопить панцирь, который намерзал и намерзал год за годом... Несколько недель, чтоб впечатать в сердце сокровенное знание - каково это, быть нормальным. Не "отмороженным", "киборгом", "терминатором", или как там еще развлекаются скучающие медсестрички... Живым. Несколько коротких недель, и все, что останется ему - крепкое рукопожатие, "спасибо, доктор", и "Restitutio ad integrum"**, выведенное в медкарте с именем "Теодор Лендер" на корке. И пусть вся ситуация чудовищно неправильна, дика и настолько далека от нормы, насколько это вообще возможно, он будет наслаждаться каждой секундой. Потому что ради того тягуче-сладкого и теплого, что от каждого прикосновения губ разливается в груди, можно закрыть глаза на весь остальной мир, ослепнуть, малодушно представляя, что каждый поцелуй - неловко, сначала пальцами по контуру, а потом уже губами, на ощупь, каждая лучащаяся нежностью улыбка, каждый взгляд медово-карих, устремленных в темную бездну глаз, принадлежит именно ему. Петухову. Денису. Станиславовичу. ----- * "Сказка о золотом петушке" А.С. Пушкина. Золотой петушок был подарен мудрецом царю Дадону, которого оповещал о нападении, поворачиваясь в сторону опасности. ** Restitutio ad integrum - полное восстановление (выздоровление)