Animos

Я проснулся ранним утром от боли в плече и страха. В горле пересохло, в висках стучала кровь, а в животе урчало от голода. Я не поужинал вчера. Перед глазами все еще стояли образы — бескрайняя степь, окровавленные тела, застывшие в предсмертном ужасе глаза, и винтовка, направленная прямо на меня. Мне постоянно снились кошмары, постоянно, после того как я вернулся с фронта. Я вздохнул, пытаясь усмирить бухающее в груди сердце, и встал на пол, нащупывая трость. Без нее ходить я не мог, поскольку страдал сильной хромотой. Опираясь на трость, я дошел до кухни и заварил себе травяной чай, пытаясь хоть как-то усмирить чувство голода. Кухонька в моем номере была маленькая, выкрашенная в светло-голубой цвет, словно больничная палата. Готовить не хотелось, даже доставать колбасу из холодильника, чтобы сделать себе бутербродов, мне было лень. Была еще причина — колбасу пришлось бы резать. А у меня больное плечо, как назло, левое. Правой рукой я почти ничего не могу делать. Я вздохнул, отпил немного чаю и сел на единственный, жесткий деревянный стул, бездумно уставившись в темное окно. На черном небе не было звезд, но через тучи желтела бледная луна, освещая своим тусклым светом комнату. Свет я не включил. Постепенно взбалмошное сердце успокоилось, а смутные образы перестали мелькать перед глазами. Я сидел, оперевшись на спинку стула, вытянув больную ногу, и медленно потягивал горячий чай. Кажется, я даже сумел расслабиться. За окном мелькали машины и горели огни, сотни людей уходили на вечерние смены, веселились в ночных клубах или просто гуляли по ночному городу. Влюбленные, сухие, несчастные, деловые, уставшие люди. Никто из них не задумывался, что их много, каждый думал, что он такой один: неразделенно влюбленный, обделенный, несчастный, озадаченный, возбужденный. Каждый думал, что город к нему равнодушен, каждый думал, что другим нет до него дела. И это было истиной: людям нет дела до других. Мне было дело до людей. Мне они были интересны. Я понимал людей. Понимал многих. Тех, кто был рядом со мной, тех, кто был на расстоянии. Я чувствовал их чувства. Я был не просто проницательным. Человек, которого можно было назвать проницательным, мог бы понять чувства человека по глазам и жестам, определенно мог, но таких, как он, очень много. Таких, как я — очень мало. Я не проницательный. Я эмпат. Я могу не просто понять, что чувствует человек, я могу увидеть это, если хорошенько посмотрю, я могу услышать это, если хорошенько прислушаюсь. Я могу ощутить чувства людей, находящихся за сотни миль от меня. Раньше, когда я спал или когда просто закрывал глаза и погружался в мысли, мне казалось, что я летаю. Подо мною был Лондон, во всем своем великолепии, горящий и живой, только вместо машин и людей были неясные силуэты, вокруг которых пылало, в разной степени яркости, что-то разноцветное и бесформенное, сгусток энергии, передающий мне эмоции. У многих этот сгусток был особенный, не похожий ни на чей другой, со своим цветом и узором. Были и те, у которых узора не было, был только цвет. Эти люди мало чем интересовались, внутренний мир у них был самый заурядный, и для меня они не представляли никакого интереса. Скучные и серые, продавшиеся одной эмоции, застрявшие где-то в самом низу и нежелающие выбираться. Пьяницы, наркоманы, бомжи и тому подобные. Бывали еще сломанные, растоптанные, живые мертвецы, так сказать, и аура у них была белая. Бесцветная. Иногда она горела очень ярко, и она представляла собой людей, считающих жизнь тонкой пыткой, и таких людей мне хотелось спасти. Таким человеком была Гарри. Если аура меня заинтересовала, я спускался и исследовал этого человека, рассматривал его узор, узнавал потаенные страхи и желания. Все это было видно по сиянию. Я создал у себя в мозгу такой город не просто так. В семь лет у меня впервые стал проявляться дар, и три года после этого стали для меня настоящим адом. Я не мог контролировать способности, и чувства чужих людей навалились на меня одной огромной горой. Я не мог спать, есть, говорить, в голове постоянно шумели обрывки чужих мыслей. Я считывал людей вокруг, информация лезла мне в голову, путаясь, не давая жить. Я сходил с ума. Меня водили к психиатрам. И я чувствовал, как они устали решать загадки чужих душ. Никакой ауры я не видел, смотреть в глаза боялся, кому бы они ни принадлежали. Мозг отказывал. Но потом я встретил Эллу. Молодую девушку, стажерку, которая тоже была эмпатом. Она и научила меня видеть ауру, научила контролировать способности, чувствовать чужие эмоции только тогда, когда захочется, а также посоветовала создать "Лондон в голове". И он служил мне довольно долго, пока я не попал на войну, где чужая боль снесла мне крышу и лишила его, а собственная заставила хромать. Я до сих пор вижу ауру, я до сих пор могу почувствовать эмоции людей, находящихся в радиусе десять-двадцать метров от меня, если эмоции сильные. Но мне приходится смотреть в глаза, чтобы понять, хотя раньше зрительный контакт давал полное осознание. Я мог принять чужие чувства, я мог управлять чужими чувствами, контролировать их, лишь глядя в глаза, я мог стать самым родным человеком всего за пару минут, привязать к себе человека. Для изучения мне нужна была лишь аура, которую я мог запомнить, а после изучить, всего за пару секунд. Но я забыл значение линий, я не вижу во сне ничего, кроме жары и крови, я утратил больше половины своего дара, и я жалею об утрате. Но я снова встретил Эллу. Она забыла, что была эмпатом, поскольку потеряла свой дар насовсем, но осталась довольно талантливым психологом. Она сказала мне, что боль пройдет, если я привыкну, если перестану жалеть. И она помогла мне. Только я не знаю, как помочь себе, я не знаю, как забыть. И мне тоскливо. За своими размышлениями я не заметил, как выпил чай. Я встал, поставил чашку на стол, и пошел спать, все так же опираясь на трость. Завтра будет еще один трудный день, Джон Ватсон. Надо будет искать квартиру.

***

Майк Стемфорт как и был, так и остался веселым, немного тщеславным домоседом. Толстый и смешной, как плюшевый медведь, он дарил спокойствие. Он сам был спокоен. Мой давний друг хорошо мне помог. Сказал, что знает человека, который тоже ищет себе соседа. Человека звали Шерлок Холмс. Однако, Майк окрестил его как "странный парень". Мне не очень это понравилось — мало ли, какой он. Может быть, это скрытый псих, жаждущий захватить мир? Майк сказал, что он сейчас в Бартсе? На мой вопрос, не доктор ли он, Майк только усмехнулся. В Бартсе многое изменилось, но меня не очень это беспокоило. Скорее, я был к этому равнодушен. Меня привлекло другое. Человек. Сначала я и не понял, что это был человек — пламенное сияние окутывало всю его фигуру. Лишь потом я понял, что сияние принадлежит странному долговязому парню, стоящему над столом, повернувшему на меня голову. Его глаза поразили меня больше всего — пронзительно серые и невероятно живые. Я стоял и смотрел на него, он стоял и смотрел на меня, у Майка на лице и без эмпатии можно было с легкостью прочитать выражение "я знаю, что вы потрахаетесь", а в его ауре цветами вились замысловатые узоры, нити разных цветов, настолько красивые, что мне было трудно вымолвить даже слово. А потом во мне словно что-то проснулось. Нити и цвета вдруг стали понятными, словно вдруг сплелись в буквы, образуя в воздухе досье на этого человека. Он открылся для меня во всей красе своей невероятной души, я словно окунулся в мир прекрасной книги и читал ее, читал, а она все не заканчивалась... Я словно вынырнул из зыбкого кошмара, а проснувшись, обнаружил, что светит солнце. Худое, сероглазое, такое манящее. — Шерлок Холмс, — я очнулся. Ощущение эйфории исчезло. Осталось приятное ощущение внутри груди и радость от того, что мои способности, кажется, потихоньку начали восстанавливаться. Я снова видел все, все закоулки, а может, я видел только его. — Джон Ватсон, — я улыбнулся. Настолько тепло и радостно, насколько только мог.