И небо над нами не будет серым

Элиот не был тихим, и Лео знал это, как никто другой. Только совсем уж невнимательный человек смог бы назвать Элиота спокойным, эмоциональным и рассудительным; нет, разумеется, и таким Элиот бывал, но… Но подобные моменты были редки. Куда чаще Элиот вел себя очень громко, а сам по себе казался взрывоопасным – и пыл его не угас даже спустя несколько уроков, что прошли после занятий у мисс Стинсон. – Эта карга… – шипел он снова и снова, снова и снова, снова и снова; слава богу, ума хватило посмотреть, нет ли рядом кого из учителей. – Ей не место уже лет сто в этой академии! Он был отчасти прав; мисс Стинсон была злобной престарелой девой, ведущей какую-то религиозную мутотень. В их стране религия не была популярна, а особенно – среди знати, и потому люди казались более… свободными? А вот мисс Стинсон, однажды съездив за границу, прониклась их… верой. Кто знает, почему в академии Латвидж вообще появился такой предмет, как… А как он назывался? Толком никто из учеников не мог сказать. Все знали одно: мисс Стинсон нанималась как учитель философии и риторики, но вместо этого стала преподавать нечто свое. Нечто особенное. И, разумеется, никому из жителей современной Риверры и прочих близлежащих городов не нравились навязываемые старухой правила. Правила, к слову, довольно глупые и до невозможности отвратительные – они отбирали в большинстве своем свободу слова, человечность, свободу и желание помогать ближнему, хотя должны были, наоборот, развивать в детях положительные качества. За это мисс Стинсон и не любили. Элиот не был исключением; он, скорее, был типичным нелюбителем мисс Стинсон, и это знали все. Лео не то чтобы поддерживал своего господина, нет, он не был обыкновенным слугой, послушно следующим за хозяином, но… Но мисс Стинсон умудрилась разозлить его, и не раз. Умудрилась разозлить такого тихого для почти всех людей Лео, каким он старался перед одноклассниками казаться. – Ты даже не представляешь, как я хочу, чтобы она себе что-нибудь сломала! – процедил сквозь зубы Элиот, и Лео тяжело вздохнул. – Ты же понимаешь, что желаешь зла старой женщине? – поинтересовался он, хватая друга за руку и замедляя его шаг. В конце концов Элиот вообще остановился, обернулся, посмотрел слуге в глаза – Лео даже призадумался, а видно ли его глаза за толстыми стеклами очков, – и поджал губы. – Не строй из себя святого, – освободил он руку от цепких пальцев Лео. – Уж я-то знаю, что у тебя в голове тараканы похлеще моих порой бегают. Лео замер на секунду. Лицо его чуть помрачнело, и он поправил челку так, чтобы почти ничего на своем пути не видеть – и только тогда пошел вслед за своим господином. Элиоту было за что ненавидеть мисс Стинсон. Найтреев она не переносила всей душой, верила абсолютно всем слухам – помнится, когда только Винсент в первый раз вышел в свет, пошла сплетня, что Найтреи усыновили не совсем мальчика. И вроде бы Винсент не обижался, и вроде бы быстро об этом все говорить перестали и забыли, но… Мисс Стинсон каким-то неведомым образом умудрялась в эту чушь верить. И так было во всем. Элиот не знал, кем на самом деле были его предки. Быть может, они действительно были предателями – кто знает, – но Элиот, его братья и любимая сестра жили сейчас, жили так же, как и все остальные три Дома… Но, в отличие от Домов Рейнсворт, Барма и Безариус, Найтреи должны были доказывать, что они – люди. Что они способны на человечность, что они способны быть честными, что они заслуживают доверия – в то время как перед теми же Безариусами в высшем свете все двери были открыты. Элиот страдал из-за такого отношения к себе, а Лео страдал из-за несправедливости, что окружала семью самого важного для него человека. Мисс Стинсон же давила на больное, и уже за это старуху хотелось чем-нибудь тяжелым огреть. Кстати говоря, ту же Аду Безариус карга очень и очень любила, называла ангелочком – только сама Ада, как говорят, была от внимания старухи не в восторге. Элиот этого не понимал, а потому в его чувствах по отношению к ни в чем не виновной девушке появился еще один отрицательный пункт. Лео же просто не мог объяснить Элиоту, почему Ада заслуживает человеческого отношения – пожалуй, это была одна из немногих тем, обсуждать которую им двоим было слишком неприятно. Элиот замер. Он будто почувствовал, как ухудшилось настроение Лео, и потому обернулся – а потом неловко произнес: – Прости. Элиот не знал о том, что видел Лео, каким представал для него мир – весь в золотых огнях, вроде бы теплых и мягких, но часто режущих взгляд и болезненно давящих на сознание… Но, наверное, догадывался о чем-то. Быть может, он даже хотел сказать: «Прости, если обидел» – но не договорил. Интересно, почему? – Пару дней назад ты бы извинился гораздо более чувственно, – печально ухмыльнулся Лео, слабо ударяя кулаком господина в плечо – простил, невелика проблема. – Ты сам сказал, что я веду себя слишком глупо, – послышалось из-за спины. Лео качнул головой; Элиот был прав, и спорить смысла не было, но… что-то тут было не так, и Лео не очень нравилась вернувшаяся грубость Элиота. Его грубость была слишком грубой. Может быть, Элиот просто соскучился по ссорам? От этой мысли Лео слабо улыбнулся. А ночью стало как-то и не важно, что Элиот почти напрашивался на разговор на повышенных тонах. Лео не чувствовал те моменты, когда Элиоту снились кошмары; но он слишком уж чутко спал именно в эти ночи и просыпался тогда, когда Найтрея нужно было разбудить. Так вышло и в этот раз – и Лео поднял голову с подушки. Скрипнула кровать. Элиот дышал резко, неглубоко, рвано; это было в порядке вещей, он редко кричал во сне или стонал, но… вцеплялся в подушку, в одеяло, ворочался, бормотал что-то под нос – и Лео это беспокоило. Он не мог привыкнуть к этому зрелищу за столько раз, и он искренне желал, чтобы кошмары Элиота прекратились; но вот у кошмаров были другие планы. Они возвращались вновь и вновь. Лео опустил ноги на пол и вздрогнул: пол был очень холодный, и идти босиком по нему было не очень приятно, а особенно – после теплой постели. До кровати Элиота было совсем недалеко, и это радовало; но вот разбудить его было не так-то просто. Его нужно было просто потрясти, он просыпался, но… Но Лео, как и всегда, пришлось увернуться от его удара в темноту. Элиот будто боялся чьего-то нападения, закрывался каждый раз, не понимая, не видя – а доставалось Лео. В челюсть, в грудь, в бок – совсем не приятно, но без этого было никак. Но, наконец, ледяные глаза открылись – и Элиот будто попытался схватить губами воздух. Посмотрел на Лео, вцепился в его рукав, вцепился сильно, будто все еще не вынырнув из кошмара – и Лео склонился над ним, осторожно касаясь теплыми пальцами холодной щеки Элиота. – Тише, – прошептал он, чувствуя, как губы его обсыхают. Голос свой он слышал как будто со стороны, и от собственного шепота же сердце замирало – такого бархатного, спокойного и нежного… Элиоту это должно было помочь, должно. – Ты уже проснулся, тише… И Элиот глубоко вдохнул, прикрывая глаза. Лео нашел его руку – несложно было, ведь она сжимала рукав его пижамы. Элиот всегда был холодным, всегда, но сейчас казался просто ледяным – и Лео сжал его ладонь в своей, опускаясь на колени около кровати. По дощатому полу дуло, но он поджал ноги так, чтобы не мерзли – и уткнулся подбородком в толстый матрас Элиота, смотря на него, – а Элиот смотрел на него. Как будто очень нуждался – но больше Лео сделать не мог, просто не мог, и только вторую ладонь положил сверху своей первой. Элиот глаза не закрыл. Лео моргнул первым – и почти сразу погрузился в сон, в свой самый простой, самый обычный сон, сон, в котором не было надоедливого золотого света… Но даже сквозь пелену того прекрасного мира он почувствовал, как сжались пальцы Элиота на его ладони в ответ.