Танки «Грязи» не боятся
27 ноября 2018 г., 00:51
— Признаюсь, братцы, вам: я дедушку любил. — Так он же бил тебя. — Клянусь, за дело бил! Он хоть и строгий был, зато меня учил — Все то, что знаю я — от деда получил. Ну, а когда хотелось баловаться мне, Так тут святое — врезать палкой по спине. Не стало деда и мне грустно от того, Что не хватает подзатыльников его. — Так что же с дедушкой случилась за беда? Ведь у него здоровье было хоть куда. — Увы, охотников в округе нет теперь И стал все чаще нас лесной тревожить зверь. Я думал, сделаю из волка колбасу Да где ж обидчика, найдешь теперь в лесу?! Король и Шут (КиШ) — Жаль, нет ружья
…Сколько помню себя, в детстве каждое лето отдыхал у бабушки в деревне. Все здесь: и воздух, и вода, и атмосфера, — казалось чище. Экологически чистые места! И пусть деревенька, со звучным названием «Грязи», находилась всего в двадцати километрах от города и тридцати от местного градообразующего завода по переработке промышленных отходов. Казалось, я был влюблен безгранично и самозабвенно в те места, в природу, в домик на отшибе… Но думал я так не долго, ровно до появления железного друга в моей квартире. Мне было тогда лет двенадцать-четырнадцать, сейчас сложно вспомнить точно. Родители справедливо рассудили: «Мальчик вырос, пусть приобщается к информационным технологиям», — и махнули на меня рукой, позволив прозябать все свободное время за компом. С тех пор прошло немало времени, бабушка заболела и переехала в город. Вдали от природы и собственных «плантаций» (как ласково называл их отец), она начала быстро угасать. Пропал задорный румянец с ее щек, ушел зеленый блеск из глаз (они выцвели и стали серыми, пустыми). А руки, ласковые и нежные руки любящей бабушки, пахнувшие травами и пирожками, бессильно опустились. Она недолго мучилась… После ее смерти про домик с покосившимся забором никто не вспоминал (хотя заветный ключик, который она отдала за пару часов до своей кончины, я продолжал трепетно хранить). А вскоре город начал расстраиваться. И «Грязи» из отдаленной деревеньки превратились в пригород, а стоимость земельных участков там подскочила до заоблачных высот. И тут мои родители вспомнили про бабушкин дом. Продавать его никто не собирался, но семейный совет (мать, отец, кот, — меня никто не спрашивал) постановил: отреставрировать домишко и починить забор! Родители мои люди занятые, оба врачи, работают по сменам, и их нередко могут вызвать в клинику прямо посреди отпуска. В свете этого, самая ответственная часть восстановления инфраструктуры грязевского участка была возложена на меня — руководить процессом, пинать рабочих, поглощать чистый воздух в неограниченных количествах. Ноут предусмотрительно отобрали, дабы я не отлынивал от своих прямых обязанностей. Благо, телефон оставили, чтобы мог отзваниваться им и сообщать о ходе ремонтных работ. Но вот незадача, «Грязи» давно стали пригородом, но сеть там по-прежнему не ловила. Даже с крыши. Разве что у небольшой речушки можно было словить пару «палочек». И вот я оказался отрезан от цивилизованного мира. Один на один с котом (вот еще, оставлю я его этим извергам, пусть со мной муча… поглощает воздух) и несколькими соседками весьма почтенного возраста. Рабочие должны были приехать лишь через неделю, мне же поручили пока собрать в доме самое ценное и бережно прикрыть газеткой, чтобы не повредили и не запылили в битве за инфраструктуру. Так началась моя (почти) добровольная ссылка в родовом имении.***
— У-ти как ты вырос, Митенька, — я, важно почесывая лоб, оценивал масштабы трагедии, когда со стороны леса раздались радостные вопли. В мою сторону на всех парах, потрясая небольшой корзинкой для грибов или ягод, неслась старая подруга моей бабушки — Алевтина Григорьевна, или просто — Теть Аля. Кот, пребывая в благородной депрессии от того, что поблизости не наблюдалось его любимого лотка (изнеженная скотина никогда не позволял себе сделать свои грязные делишки где-то помимо своего «ароматного» счастья), откапывал лапкой землю под ближайшим кустом, стыдливо и воровато. Ничего, пушистый, я вот тоже уже испытал на себе все блага деревенского быта. Старенький деревянный туалет покосился от времени еще при жизни бабушки, а теперь и вовсе рухнул в чавкающую бездну, стоило мне коснуться дверцы. Хорошо, что не зашел внутрь! Только бы дома кошак теперь метить не начал… — Теть Аля, я вас тоже рад видеть, — натянутая улыбка появилась на моем лице, когда женщина приблизилась к калитке, каким-то чудом уцелевшей и почти не тронутой временем. — Я думал, вы переехали в город. — Ой, да чего, милок, я там не видела? Тут — экология! — бабуля, не смотря на свой девяностолетний возраст, чувствовала себя весьма бодро, щеки ее пылали здоровым румянцем, в глазах плясали озорные огоньки. Тут меня кольнула совесть, быть может, если бы мы тогда не перевезли бабушку в город, она бы и по сей день была здорова. — Может, пригласишь, милок? А то негоже без разрешения хозяйского заходить! — я равнодушно пожал плечами и пригласил женщину на участок. Никогда не понимал всех этих деревенских ритуалов. Бабулька счастливо ойкнула и воровато протиснулась в двери калитки. — Ты уже со всеми местными перездоровался? — я отрицательно покачал головой, пытаясь объяснить, что («сижу, починяю примус») делаю ремонт и вообще занят по самое «не хочу». Не было желания выслушивать от бабушкиных товарок воспоминания о прошлом или отвечать на их расспросы о семье. Все это бередило не очень приятные воспоминания в моей душе. Старушка, словно прочитав мои мысли, озорно подмигнула мне и, подхватив под локоток, потащила вдоль проселочной дороги. Наш дом стоял на отшибе, отчего-то бабуля предпочитала уединение «светским» раутам деревенской жизни. Она не чуралась общения, но когда ей предложили поменять участок на другой, поближе к соседям, и даже перевезти дом, наотрез отказалась. Уперлась рогом, мол: «Не хочу. И вам не советую, глупые дети. Жизни не хлебнувши, спорите с бабкой старой». Переубедить ее не удалось, впрочем, как и понять мотивов. Как Алиса за белым кроликом, я скакал за соседкой по ухабам и ямам, порядком выбившись из сил. Кот, заметив мое исчезновение, помчался следом (он у меня вообще социальное существо, один ну просто не может) и теперь безвольной массой свисал с моей свободной руки, бешено вращая глазами. В какой-то момент мне даже стало его жалко. Сидел бы сейчас дома, хрустел кошачьим кормом, грел пузо на защищенном стеклом подоконнике. И я бы сидел рядом с ним, играл на компе. Ну вот, уже началась ломка. — Пришли! — старушка затащила меня в какой-то двор, откуда доносились запахи свежеиспеченного хлеба и молока. Такие знакомые и родные, что тревога и апатия ушли на второй план. Кошак протяжно замяукал, теснее прижимаясь к моей руке. Мой безвольный и пофигистичный друг завыл? Может внутри собака? — Будучи маленьким, ты часто резвился с ребятишками соседскими. В отличие от тебя, — мне показалось, или в ее глазах светился укор? — они по-прежнему приезжают летом сюда. Пойдем, они будут рады тебя увидеть! Стоило мне поставить ногу на высокое крыльцо, как пушистый домосед взвыл белугой и попытался залезть под одежду. Утро было прохладным, потому я одел довольно толстый широкий вязаный свитер, чем и воспользовался кот. Вот так, придерживая свое «наметившееся» сопящее пузико, я зашел в дом, откуда раздавался веселый многоголосый гомон. — Смотрите, кого я к вам привела! — казалось, голос старушки пропитался ехидством и превосходством. Неожиданная перемена. А вдруг она ведет меня в логово маньяка? Ну, бред же! Правда? — Митя? — совершенно незнакомые мне голоса наперебой начали восторженно восклицать. Толпа молодых людей двинулась в мою сторону, норовя то похлопать по плечу, то пожать руки (желательно — обе сразу), то обнять в порыве дружеской страсти. Соскучились? А вот он я! Такой популярности у меня не было даже на редких семейных сборах, где каждая представительница женского пола старалась потрепать меня по щеке и отругать за худосочность. Видимо, я и правда выглядел жалко на фоне всех этих загорелых и крепких молодых людей, раз меня тут же потащили к столу и начали откармливать. В процессе я почти забыл о коте, прятавшемся у меня под одеждой. Но кот обо мне не забыл. Не знаю, что он учуял (собак поблизости не наблюдалось), но почуяв свежую сметану, он деловито высунул морду. Есть его никто не собирался. Он, грациозно пропоров мне одежду когтями, выбрался на свет Божий, подслеповато щурясь. — Ой, какая лапа! — взвизгнула одна из девушек. Кажется, ее звали Маша. Она была самая младшая из присутствующих. — Иди сюда, сейчас мы тебя покормим! — все еще побаиваясь, кот все же дал поймать себя, а после начал уничтожать съестные запасы, поглядывая в сторону моей тарелки. Да, он такой, дома иногда может отжать у меня самый вкусный кусочек, не церемонясь с выпрашиванием. Он просто подходит к моей тарелке и ест из нее, избаловали. — Родила царица в ночь не то сына, не то дочь, — рассмеялся кто-то, указывая на растянутый и покрытый зацепками джемпер, который можно было выбрасывать. Впрочем, для работы он еще мог мне пригодиться. Кот же просто ел, изредка посматривая в сторону двери, что-то (или кто-то) находившееся за ней ему ужасно не нравилось. — Ты надолго к нам? — спросила Маша, перекрикивая общий гул. Я неопределенно пожал плечами, не в силах ответить — рот был под завязку набит блинами и оладушками. Интересно, это все тётя Аля пекла? Как ни старался, вспомнить, где она жила, я не мог. Впрочем, у меня из детства сохранилось мало воспоминаний. Будучи совсем ребенком, я заблудился в лесу и наткнулся на змеиное гнездо. Ох и славно же они меня тогда покусали! Как выбрался на проселочную дорогу — не помню, только адская боль, шипение в ушах и золотистые змеиные глаза по-прежнему преследуют меня по ночам, в кошмарах. Змеиный яд успели вовремя откачать и ввели антидот, но с той поры родители не выпускали меня за пределы участка ни на сантиметр. Да и куда бы я делся с подводной лодки? Мне постоянно мерещилось, что из-за калитки на меня смотрят немигающие змеиные глаза, пугая и маня одновременно. Ну, а так как наш дом был на отшибе, с деревенскими ребятишками я видеться тоже перестал. Только изредка они заскакивали ко мне на огонек, но калитку отчего-то не пересекали. Старательно пережевывая мучные изделия, я напрягал память, пытаясь вспомнить хоть кого-нибудь из присутствующих. Тёте Але даже не пришлось меня им представлять. Вот это память! Мне бы такую, хотя бы на время сессии. В свою очередь я перебирал в памяти образы и лица, смазанные и затертые временем. Нет, безнадежно. Стоило признаться в своем невежестве, но было стыдно. Очень. С каждым такое бывает: идешь по улице, навстречу — незнакомый чувак, окликает тебя по имени, здоровается, улыбается… И чтобы не показаться полным дебилоидом, киваешь ему в ответ, расплываясь в приторно-сладкой улыбке и кивая ровно до тех пор, пока он не скроется где-то за углом. А потом стоишь и чешешь репу, таинственно пожимая плечами в ответ на расспросы своих спутников о личности незнакомца. Кот, словно все понимая, ехидно косил на меня своим карим глазом. Но молчал, и я был ему за это безгранично благодарен. Не удовлетворившись моими ужимками, присутствующие продолжили наседать, постепенно выведав у меня цель визита. — Рабочие когда должны приехать? — вдруг ожил один из молчаливых парней, скучковавшихся в углу кухни. Участие в одностороннем диалоге принимали преимущественно девушки. — Через неделю, может — раньше, — я с гастрономическим интересом рассматривал только что прикушенные пальцы. Поистине великий повар готовил эти блинчики! Нужно было обо что-то вытереть жир с ладоней, но салфеток поблизости не наблюдалось. Облизывать пальцы перед толпой незнакомых людей (которые знали меня, казалось, как облупленного) не хотелось. Кот, верно истолковав мой кровожадный взгляд, попятился и скрылся за печкой. Шустрый гад, хитрый. — А жить где будешь? — вновь подала голос Маша, усаживаясь рядом. Этот вопрос поставил меня в тупик. В доме бабушки стояло две печки: железная — в летней части дома, и кирпичная — в зимней. У второй — забилась копотью труба; у первой — прогорела. И все бы ничего, на улице было довольно тепло, но за годы простоя дом насквозь пропитался сыростью, а спальные принадлежности попахивали плесенью и землей. Но (настоящая загадка) оставались белоснежными и шуршащими, словно бабушка только с вечера поменяла их и ушла куда-то. За водой, к соседке… Хотелось закрыть глаза и завыть. Словно угадав мое внутреннее состояние, Маша ойкнула и засуетилась, о чем-то спрашивая у друзей, переходя иногда на шепот. — …только не ко мне! — донесся до меня голос того угрюмого парня. — Он же меня просто разорвет! — странно, агрессии за собой никогда не наблюдал: ни в детстве, ни сейчас. Я напряг слух но, заметив мои заинтересованно сощуренные глаза, собеседники перешли на почти шипящий шепот, гармонично сливавшийся с фоном. — Кажется, мы знаем, как решить твою проблему! — наконец просияла Маша, сверкнув белоснежными зубами. Девочка-девочка, а почему у тебя такие большие зубы? Хм, где-то я это уже слышал, deja vu? — Ты будешь жить здесь, пока рабочие не закончат ремонт! — А хозяин дома не против? — я было посмотрел на того парня, но он развел руками, отрицая свою причастность к жилплощади. Наверное. — Хозяин сейчас в отъезде, — ответил юноша, подходя ближе, сканируя меня взглядом. Что-то в его взгляде было мерзкое, скользкое, гипнотизирующее, заставляющее застыть, как кролик перед удавом. Неприятный тип. Зато у меня появился отличный стимул поторопить рабочих. И тут произошло то, чего я не ожидал от своего хвостатого пацифиста: он выскочил из своего укрытия и, встав между мной и этим парнем, яростно зашипел, ощетинив шерсть на загривке. Но ошарашен подобным поведением рыжего пройдохи был только я, остальные понимающе переглянулись. — Какая умная животинка, — усмехнулся собеседник и вышел в сени. — Но слабого хранителя ты выбрал себе, ведун, — долетели до меня слова этого странного типа. Ведун? Он, что, в онлайн-ролёвки переиграл? Кто-нибудь, объясните мне, в чем прикол, посмеюсь с вами… Кот тут же успокоился и, цепляясь когтями за джинсы, взобрался ко мне на колени, приняв позу сфинкса. Как мало я, оказывается, знаю о пушистом. После ухода того странного чувака и возвращения кота мне стало как-то спокойнее и уютнее, напряжение, искрившее в воздухе (не смотря на вполне дружескую беседу), растворилось.***
К концу дня я перетаскал свои скромные пожитки в дом, закинув их в выделенную на веранде комнатушку, отзвонился родителям, проветрил дом и заказал у местных дров. Нет, я могу и сам пойти в лес, но… Змеи, в общем. Да и рискую оттяпать себе что-нибудь топором, никогда не держал его в руках. Даже физру в универе прогуливал, выпрашивая справки у мамы. Хозяин жилплощади не появился ни в этот, ни на следующий день. Ни к исходу недели. Рабочие — тоже, что невероятно злило. Я не планировал убить все лето в Грязях. Все «ценное», что я нашел в доме, было осторожно упаковано в коробки, заботливо привезенные родителями, или накрыто простынями и парниковой пленкой. На очереди были погреб и чердак, но там ремонт не планировался (не считая починки протекающей в нескольких местах крыши), а потому я решил устроить себе выходной. Длиной в три дня. Кот тоже отрывался по полной. Первые два дня он осторожно исследовал чужой дом, а после скрылся под ним и, как бы я не старался и не выманивал его оттуда вкусняшками, не вылезал. Паника моя не знала пределов! Однако, вечером это гордое создание вылезло, принеся в зубах свой первый трофей — мышь. Живую. А потом отпустил. Где это видано, чтобы коты отпускали дичь? Хотя, может побрезговал есть сырой и живой? Я махнул рукой на все эти кошачьи странности, пусть развлекается хвостатый. На шестой день мы с ним стали похожи на домовят: оба лохматые, чумазые (хотя каждый день устраивали помывку в лохани, стоявшей во дворе) и обросшие. Будто и не неделя минула, а несколько лет. Современные Робинзоны! Понаблюдав за нашими мучениями еще немного, Маша сжалилась и предложила помочь с растопкой бани. Ключ от своей я пока так и не нашел, приходилось дальше злоупотреблять гостеприимством. Нет, я бы давно перебрался в родные пенаты, но никто из деревенских не согласился помочь с прочисткой трубы, даже не объясняя причины. Ну не может же быть так, чтобы в целой деревне не оказалось никого, кто бы был знаком с работой трубочиста? К вечеру баня была душно натоплена, я (изрядно вымотавшись и потянув руку) натаскал в неё свежей колодезной воды. И, когда все приготовления были завершены, начал с помывки кота. Кстати, о кличке. Оголодав или желая «почесушек», кот отзывался на все что угодно. А так как в его желудке было огромная черная дыра, в которой исчезала моя стипендия, долго звать его не приходилось. Я уже и не помню, какую кличку ему дали при рождении, но чаще всего он отзывался на Пузо, Бармаглота и Кушать. Уверен, именно последнее он по праву считал своим настоящим именем. Когда мыльно-рыльные процедуры для кошака подходили к концу (но не для меня), я стал счастливым обладателем расцарапанной физиономии, а, начиная с головы, по телу текли мутновато-сырые ручейки. Ну, наверное, к счастью зеркал в бане не было. Вдруг в районе предбанника раздались шорох и стук: кто-то отряхивал ноги, собираясь зайти внутрь. Странно, за эту неделю меня навещали не так уж и часто, бани тут были буквально в каждом доме, и на помывку (тем более что я и сам был не совсем легальным постояльцем) вряд ли кто-то бы заглянул. Маша? Да ну, она говорила, что вечером поедет в город за продуктами (даже с учетом затрат на проезд, покупать продукты там было дешевле, чем в местной «лавке»). Пушистый задумчиво притих, тоже поглядывая в сторону двери. И тут как некстати вспомнился фильм «247 градусов по Фаренгейту», где компания друзей оказалась запертой в бане, медленно загибаясь от жара и недостатка воздуха. Честно? Я струхнул. Не выпуская кота из рук, метнулся к двери и резко распахнул её, бешено вращая глазами и тяжело дыша. Зрелище не для слабонервных (если вспомнить еще то, что я грязный, мокрый и голый). Силуэт в дверном проеме застыл, наверное, залюбовавшись. Мне его лица видно не было. После пара и потемок бани я мог лишь слеповато щуриться, глаза от просачивающегося с улицы света и прохладного вечернего воздуха слезились. Котом я прикрывал причинное место, так как не знал точно, к какому полу принадлежит незнакомец. Хотя, судя по силуэту, все же к мужскому. — Эм… А ты кто? — выдавливаю из себя вопрос. Голос осип. — Хотел бы то же самое спросить у тебя, — усмехнулся незнакомец. Ну, точно, парень! Фух, пронесло. Или нет? — Не знал, что у меня в бане завелся банник-зоофил, — продолжал парень, заходя в предбанник и буквально загоняя меня обратно в парилку. — П-почему зоофил? — недоумеваю я и, проследив, куда незнакомец пялится, тоже опускаю взгляд. От увиденного, меня скрутило от смеха. Я все так же прикрывался тушкой кота, находящегося от пережитого в полуобморочном состоянии. И жалко его, и смешно. — Да вот, кота помыть решил, — потупился я, опуская кошака на лавку и резво подхватывая приготовленное полотенце, напоследок все же успев сверкнуть голой задницей. — И я не банник. — Значит воришка? — глаза незнакомца сверкнули желтизной. И черты лица такие знакомые… Волосы, опять же, русо-рыжие, с зеленоватым отливом. Сам парень выше меня почти на пол головы и шире в плечах. Я на его фоне казался заморышем. По сути, так оно и было. — Не воришка, мне разрешили пожить тут, — я неопределенно махнул рукой, намекая, что живу совсем не в бане, — пока хозяина нет. Ой, я — Дмитрий, можно просто — Митя, — тщательно вытираю мокрую ладонь, оставляя на полотенце грязноватые разводы. Надеюсь, отстираются. — Митя? — удивленно протянул парень, приближаясь ко мне вплотную. Его взгляд буквально в душу проникал. Он со странной заинтересованностью что-то выискивал у меня на лице и шее, отведя в сторону прядь мокрых волос. У меня на лбу что, хуй нарисован? Но, будучи ребенком домашним и воспитанным (не считая моментов эмоционального всплеска во время игровых рейдов), я перефразировал вопрос, вертевшийся на языке: — У меня что-то на лбу нарисовано? — незнакомец смотрел на меня уже удивленно. — Вы — хозяин дома? — А? Да, я, — он кивнул, отодвигаясь от меня и с усилием втягивая воздух в легкие. Обвел губы языком, будто смакуя что-то. В тот момент мне почему-то вспомнились кошмары со змеями. — Глеб, — он все же соизволил пожать протянутую мною ладонь. — Мы знакомы, — уверенно заявил он. — П-правда? — голос продолжал хрипеть. Я попытался прокашляться, но это почти ничем не помогло. — Прости, не помню, — лучше быть честным. — Я знаю, — и вновь непоколебимая уверенность в голосе. — Ты после того, как заблудился в лесу так ни разу и не пришел поиграть, — нотки грусти в его голосе обнадеживали. Бить меня никто не собирался. — Я пойду, помоюсь, — стою я перед ним весь такой «красивый», стыдно даже стало. — О, подожди, я с тобой, тоже ополоснусь с дороги, — странно, все это было сказано таким тоном, словно он месяц шатался по лесам и болотам, а не преодолел пару десятков километров на машине. Хотя, кто его знает, может он из тех ролевиков, которые в простыне по кочкам с луком скачут? Признаюсь, сам всегда мечтал о подобном, но перспектива встретить в лесу ползуще-шипящее, коими были наводнены окрестные места, напрочь отбивала охоту до приключений. Да и с клавиатурой и мышкой по «виртуалии» оно как-то проще выглядело. Я кивнул Глебу, но ждать его не стал. И полотенце снимать не стал, плотнее затянув его на бедре. Кот залез на подоконник и теперь сушился в лучах заходящего солнца, пофыркивая и чихая. На Глеба он косился настороженно, но явных признаков неприязни не выказывал. И я решил довериться скотинке. *** Помывка прошла без эксцессов. От предложения попарить меня березовым веником я вежливо отказался, никогда мазохистом себя не считал, но хозяина дома все же пришлось (неумело, царапая ветками кожу) им отхлестать. И в чем, спрашивается, кайф? Вышли мы из бани, когда солнце уже скрылось за горизонтом, но на улице было еще светло. Кот, ворвавшись в дом, тут же залез под одну из кроватей, собирать пыль и восполнять утраченные залежи грязи в шерсти. Я тихо выругался, но решил не лезть за ним, возвращаться в баню не хотелось. Тем более что все то время, пока мы мылись, Глеб мерил меня оценивающими взглядами. Словно корову покупал. Вот и сельский юмор из меня посыпался, еще пару недель в Грязях и я стану своим в доску. Облик современной русской деревни у меня почему-то всегда ассоциировался с вечно «синюшными» мужиками и бабульками на лавках. Грязи в этом плане выгодно отличались от среднестатистической деревушки, являясь скорее своего рода поселком. Среди жителей в основном преобладала молодежь, но, вероятнее всего это всего лишь дачники. Но до чего же странные жители: не ходи туда, не купайся на речке один, не задерживайся в бане до полуночи, — сплошные предрассудки. С такими нерадостными мыслями я выполз на кухню, откуда раздавались приятные ароматы. Неужели хозяин решил что-то приготовить? Даже стыдно как-то стало, гостеприимством злоупотребляю. Решено, завтра же переберусь к себе. Но нет, Глеб за обе щеки уплетал мясной пирог, запивая его квасом. Рядом стояли приборы на еще одного человека. — Ой, откуда это все? — на столе, помимо пирога, высилась горка салата из свежих овощей и вареники (с загадочной начинкой). — Садись, поешь, — пригласил Глеб, и я резво залез за стол, принявшись за еду. Невероятно вкусно! — Ты сам это все готовил? Или с собой привез? — сначала парень смотрел на меня как на идиота (мне так показалось), но после рассмеялся. — Нет и нет, а чем ты питался? — уходя от прямого ответа, спросил он. — Ну… Маша приносила что-то, в магазине продуктовом брал Ролтон, — Глеб насмешливо поморщился, выражая свое отношение к бич-пакетам. А я их очень даже люблю, хомячу иногда сухими запивая чаем. — То есть, ты ничего не брал на кухне? И на столе ничего не появлялось? — я помотал головой. Ну не скатерть-самобранка же у него? Хотя, может кто-то приходит и готовит для хозяина, та же Алевтина Григорьевна. Хотя, её с того дня я так и не видел больше, а где живет — не помню. — А должно? — с осторожностью спрашиваю у него, словно у психа. Ну а вдруг? — Нет, ничего не было. В углу раздалось недовольное ворчание и кряхтение, из темноты вышел невысокий дедок. Нет, дед как дед, разве что низковатый и одет слишком… этнически: лапти, рубаха широкая, подпоясанная, штаны с парой заплаток. — Ой, — от неожиданности я выронил ложку и подавился квасом. — Здравствуйте! — вскакиваю из-за стола и вытягиваюсь по стойке смирно. — Вы — дедушка Глеба? А где вы… эм… Недовольство с лица старичка как ветром сдуло, словно что-то пришло ему в голову. Он рассмеялся в густую седую бороду и сел на один из стульев. — Ну, будем знакомы тогда, раз раньше не заприметил, — он протянул мне сухую морщинистую ладонь, которая наощупь оказалась очень теплой и крепкой. От старичка пахло хлебом и дымом. Запах дома. — Я — Тимофей, — отчество он отчего-то опустил, — но Глебка зовет меня просто Дед, ты тоже можешь, — Глеб поморщился, но комментировать не стал. — А почему вы с нами не едите? — спохватился я, бойко усаживая слабо сопротивляющегося старичка за стол. Хозяин дома откровенно потешался, но дед Тимофей лишь широко улыбнулся на все мои метания. — Да я уже, пока вы в баньке резвились, — но от предложенного кваса не отказался. — А не признал меня оттого, что глубоко в тебя городская духота да чернота въелись. Зато теперь будешь видеть многое. Глаза у тебя, ведун, открылись, — Глеб предостерегающе посмотрел на него, не давая сболтнуть лишнего. — Ой, да не слушай ты меня, старого. Вон, пусть тебе глава рода просвещает, — качнул головой старичок в сторону притихшего Глеба. — А почему меня все ведуном называют? — спросил я у Глеба. Парень задумчиво вздохнул и, опираясь о стол локтями, задумался. — Бабушка твоя травами лечила и заговоры разные знала, вот и думают, что тебя тоже чему-то учила, — заметно было, что он тщательно подбирает слова. Дед недовольно фыркнул, но встревать не стал. Я же для себя решил позже выловить его и порасспрашивать. В мистику я не верил, но узнать о своей бабушке что-то новое был не прочь. Я очень скучал по ней. Больше ничего вытянуть из этих двоих мне не удалось. Дед Тимофей куда-то ушел, стоило мне на минуту отлучиться по зову природы, а Глеб, сославшись на усталость, завалился спать. Я тоже порядком вымотался за неделю, да и банька разморила, расслабила. Ужасно клонило в сон. Не мешкая, я забрался в свою комнатушку и, чувствуя как по моей заднице (люблю спать на животе) топчется кот, погрузился в объятия Морфея.***
— …Ух-ты, красота какая! — восторженно вопит мальчик лет восьми, оглядываясь по сторонам. И действительно, поляна, на которую его привел друг, окружена лесом со всех сторон. Создается впечатление, что они находятся в своеобразном природном доме, потолком которому служит небо. Они больше часа продирались через колючие кустарники и петляли по едва различимым среди опавшей листвы тропам; одежда мальчишек местами изодрана и испачкана, но результат того стоил. — Мне родители показали эту поляну, — улыбнувшись, отвечает второй. — Но без меня не смей искать дорогу сюда, заблудишься. Мало ли кто в наших лесах водится, — они устало садятся в центре поляны, а после и вовсе растягиваются на прогретой скупым осенним солнцем траве. Ощущение времени теряется, облака лениво ползут по небу. Где-то вдалеке шуршит листвой ветер, но здесь, на окруженной со всех сторон естественными стенами поляне, он почти не ощущается. — А почему у тебя такие большие глаза? И цвет необычный, золотой, — удивляется первый, нарушая долгое молчание. Он дергает друга за рукав просторной рубашки, пытаясь обратить на себя внимание. На улице довольно холодно, конец сентября, но второй словно не замечает этого, лениво покачиваясь из стороны в сторону, гипнотизируя спутника своими движениями. — Чтобы лучше видеть в темноте, — отвечает мальчик, устало зевая. — Пойдем, Мить, — он призывает друга подняться, но Митя упрямо мотает головой, жмурясь от солнечного света и мурлыкая себе под нос какую-то песенку. Пригрелся. — Зря я тебя сюда притащил, — второй уже начинает раскаиваться, но поздно спохватился. — У моих сегодня свадьба. Сестру, наконец, сосватали. Жаль ее мужа будущего, змеюка еще та ему досталась… Пойдем, скорее. У моего рода своеобразные традиции. — Глеб, а Глеб, а почему у тебя волосы с зеленоватым отливом? Тоже ветрянкой болел? — Митя игнорирует предупреждения друга и горделиво задирает свой свитер, демонстрируя усыпанную зелеными точками грудь. — Даже зад разукрасили! Хочешь, покажу? — Глеб отрицательно мотает головой и улыбается. На его лицо падает лучик солнца, пробившийся сквозь тучку, и в его свете улыбка мальчишки кажется довольно устрашающей, хищной. — Ого-о, вот это зубы! — первый мальчуган едва не залезает другу в рот, пытаясь разомкнуть маленькими пальчиками губы Глеба. После минутной борьбы второй начитает яростно щекотать Митю, и оба падают на пожухлую, пахнущую пряной перепрелостью траву. Откуда-то со стороны леса раздается многоголосый гомон. — Дебилка, ты сказу о Красной шапочке не читал? — Глеб щелкает друга по лбу, придавив мальчика к земле своим телом. Голоса звучат все ближе и ближе, и вот… — Беги! — мальчуган, с несвойственной для него прытью, рывком вскакивает и поднимает на ноги друга, пытаясь придать тому ускорения пинками. — Но… — пытается протестовать Митя, но его друг неумолим и мальчик сдается. — Беги! — повторяет Глеб свой приказ и резко замирает. — Поздно, — он со злобой шипит сквозь зубы, ругаясь. — Ох-о-хо, а мелкий нам закусь притаранил, — смеется кто-то за спиной Мити. От этого злого, чужого (казалось бы, самой человеческой сути) голоса тело мальчика покрывается липким холодным потом. Митя мелко вздрагивает, не решаясь повернуться. — Малыш, посмотри на меня, — уже более ласково просит незнакомец, но слова его так и сочатся ядом. — Не смотри! — одними губами шепчет Мите друг, с вызовом вглядываясь ему за спину. — Иди своей дорогой, он — мой! — глаза Глеба сверкают золотом, а в голосе чувствуется сила. Митя с испугом и грустью смотрит на друга, словно тот его только что предал. — А готов ли ты драться за него? — к первому незнакомцу добавляется новый голос. Женский. Он звучит более приятно, но в нем чувствуется какая-то неумолимая и спокойная сила. Митя почти поворачивается к его обладательнице лицом, но друг удерживает его за плечи, впиваясь в них ногтями. Даже сквозь толстый вязаный свитер мальчик чувствует колющую боль, но не может же человек ногтями пропороть такую плотную вязку? — О чем ты думал, мальчик мой, притащив человечка на нашу поляну? — Глеб понуро опускает голову, словно осознавая тяжесть своей вины. — Он мой друг, — Глеб хотел что-то еще добавить, но решил смолчать. — Что сделано — то сделано, своей глупой выходкой ты ставишь всех нас под угрозу, — в голосе женщины звучит почти осязаемая печаль. — Подумай и ответь, настолько ли он дорог тебе, чтобы драться за него, — и, не размышляя ни секунды, Глеб кивает, продолжая сжимать плечи друга. По рукам Мити струится что-то теплое и липкое, пропитывая свитер. Но он не чувствует боли, загипнотизированный блеском глаз своего друга. — Хорошо, сын, ты сделал выбор. Не пожалей о нем, — мальчик замечает кровь на ладонях и резко отнимает их от плеч друга, заставив Митю очнуться от оцепенения. — Обернись, человек! Теперь уже сам Глеб поворачивает друга лицом к незнакомцам. Взору мальчишки предстает красивая статная женщина, с такими же, как у его друга глазами и оттенком волос. Но, если кожа Глеба отливает ровным бронзовым загаром, то эта женщина бледна как мел. Ее золотисто-медовые глаза затягивают и завораживают, Митя делает шаг вперед, но вдруг резко останавливается и мотает головой их стороны в сторону. — Мама! — Глеб встает между ними, закрывая Мите обзор. — Вот, глупый, — на ее лице промелькнула улыбка? — Мальчику не нужна твоя защита, он достаточно силен, раз сумел выдержать мой взгляд, — улыбка гаснет. — А теперь укуси его. Он не должен ничего помнить до положенного срока. Его бабка — сильная ведунья. Думаешь, так-то легко увести будущего ведуна из рода? — Он ничего никому не расскажет, — убеждает ее мальчик, Митя соглашается с ним, кивая. — Он — мой! — мальчик хотел было возразить другу, но осекся, встретившись с насмешливым взглядом женщины. — Какой же ты еще ребенок, — голос женщины шелестел, словно листва на ветру. — Или ты это сделаешь, или я, — женщина делает шаг вперед и, не размышляя ни минуты, Глеб резко оборачивается к другу, впиваясь чуть удлинившимися клыками ему в сонную артерию. Мир плывет перед взором Мити, горькое чувство предательства закрадывается к нему в сердце и…
