Соперники

Валерка считал себя самой заурядной личностью и первым хулиганом в их поселке городского типа. Поселок уже как пять лет входил в черту разросшегося как раковая опухоль города Ж… и ничем не был примечательным, ну разве что институтом сельского хозяйства, из-за которого и был создан. Еще лет десять назад, так сказать в раннем детстве, Валерку окружали дети людей, работающих только в этом институте, но в последнее время в их поселке стали селиться все, кто ни попадя. Сказалось близкое расположение к городу, чистая живописная река, да и тихое уютное для жизни место, коим Валерка их дыру не считал, а пришлых тихо ненавидел. Было тому несколько причин. И если бы кто спросил Валеру о них, парень даже бы, наверно, задумался с чего начать, так как все они для него считались чуть ли не главными. Начать хотя бы с его фамилии — Ромашка. Не Ромашкин, не Ромашов, а именно Ромашка! И сами все поймете. Ну кто к тебе будет относиться серьезно, если тебя зовут Валерий Ромашка. А в школе и того хлеще — Валерка Ромашка. До Валерия Всеволодовича надо было дорасти, и чувствовал наш главный герой своей шкурой, что это будет очень долго. Второй пунктик — внешность. Когда Валерка подходил к зеркалу — ну, если он вообще к нему подходил, ибо случалось данное событие крайне редко, и парень всеми силами избегал этот чертов предмет интерьера — то на него уставлялись крупные ярко-голубые глаза в россыпи светло-рыжих веснушек. Вкупе со светлыми, выбеленными солнечными лучами кудряшками смотрелось это крайне не мужественно и, честно говоря, по-детски. И просто бесило подростка. Ну, сами подумайте — внешность божьего одуванчика плюс дурацкое имя и фамилия. Валерка Ромашка это даже не суровая данность — это диагноз. В детстве от него сходили с ума все прилипчивые мамаши, визжа «ой, какой хорошенький, прямо девочка!». Шамкающие бабушки, любящие потискать чадо, обсуслить беззубыми ртами и ущипнуть за щечку, и толстые увальни-папаши, которые работали с его отцом. Те часто лохматили его и так стоящие дыбом кудряшки и старались облапать упругую попку или хлопнуть по ней, старательно выбивая из коротких мальчишечьих шортиков дворовую пыль. Правда, когда Валерка подрос, он решил положить конец всей своей не нужной девчачьей смазливости и хорошести раз и навсегда. Он занял у тогда еще живой бабушки, маминой мамы, пенсионных денег на парикмахерскую и срезал чуть ли не на лысо все долбанные кудряшки. День, когда причитали парикмахеры над его срезанными волосами, пока сбривали все это чертово великолепие, и когда мама — худенькая блондиночка с похожими круглыми голубыми глазами и белыми завитыми локонами — рухнула в обморок, увидя его практически лысый череп, он запомнил на всю жизнь. Единственный, кто его поддержал, это отец. Всеволод сощурил серую сталь глаз и, тряхнув темно-русыми волосами, одобрил выбор сына: — Решил повзрослеть? Что ж, давно пора, а то выглядишь, как кукла! И огреб полный комплект фи от очнувшейся мамочки Ирины и бабушки, то бишь для него тещи. Та даже и не представляла на что пойдут ее деньги. Она-то думала, любимый внучек решил себя побаловать, купит понравившуюся игрушку. А получилось черти что. Теперь Валерка поставил себе обязательное правило — длина его волос не должна превышать трех сантиметров, так как уже при четырех он превращался в кудрявую долбанную болонку и вызывал подозрительные визги восхищения у большинства населения независимо от пола и возраста. Следующим пунктом были веснушки. Как избавиться от них? Решение просто только для тех, у кого кожа склонна к нормальному загару, а не солнечным ожогам. И Валерка подошел к этому с полной отдачей, благо хоть кожа приятной легкой смуглости досталось ему от отца. И посему ему хватало всего несколько дней поваляться весной на крыше их дома в гордом одиночестве, и этих чертовых веснушек было уже не видно так отчетливо, если шибко не приглядываться. Ну а чтобы никто не соизволил это сделать, Валерка стал вырабатывать суровый взгляд отца. Ему очень нравилось, как тот зыркает на болтающую всегда легкомысленную маму, и как та сразу осекается под его взором и становится очень даже серьезной. А потом понеслось. Валерка стал ввязываться во все уличные драки, не давая спуску никому, кто только пытался взглянуть как-то не так на не нравившуюся ему внешность. И очень скоро снискал славу самого отпетого хулигана в своем околотке. Валерка Ромашка! Теперь звучало не по-идиотски, а громко и раскатисто. И большинство местных пацанов старалось тут же смыться в кусты от первого поселкового забияки. Мамочка при этом охала и ахала, правда уже не падая в обморок, и с сожалением вспоминала те прекрасные дни, когда ее любимый мальчик был милой очаровашкой. А отец, хмыкая под нос, только отмахивался. Все-таки уж лучше сын хулиган, чем смазливая размазня. Пока Валерка лепил из себя человека, он и не заметил, как мама и отец стали чужими людьми, а когда ему наконец-то это бросилось в глаза, было уже что-то поздно менять, да и предки его не шибко слушали. Началось все со смерти бабушки. Когда появляется в семье трещина, то без взаимопонимания она в очень короткий срок становится пропастью, осыпающиеся края которой уже нельзя чем-то скрепить. Наверно, сказалось то, что отец всю жизнь чего-то добивался и всегда своим трудом. Он защитил кандидатскую и занял пост зама по науке в их поселковом институте. А мама... Мама как была легкомысленной щебечущей птичкой-синичкой, лаборанткой, так и осталась. По первости они очень хорошо друг друга дополняли, но Всеволод ушел вперед, а Ирина осталась на старых позициях, кудахча как наседка над семейным бытом. И видно отцу Валерки стало просто скучно жить рядом с таким недалеким существом, поющем о тупых мексикано-бразильских сериалах и хлопочущем о шмотках и их домашнем уюте. А потом появилась она — Натали Францевна Бергбах. Ее распределили из Москвы, она была уже кандидат биологических наук, занимающаяся болезнями растений. Красавица с пышной грудью, тонкой талией и длинными ровными ногами. Где та фабрика, на которой делают таких умных, шикарных красавиц-женщин, спросите вы? Но умный человек спросит по-другому. Почему такая шикарная красотка оказалась в такой дыре, практически в Жопинке? Ответ оказался еще проще, чем жизнь. Натали Францевна была поймана не в совсем приличных связях любовного плана с одним из государственных чиновников и ее просто сослали от греха подальше, потому как любовник был довольно известным человеком в правящих кругах с очень властной и имеющей связи женой, родившей ему к тому времени четырех детей. Натали с ее яркой внешностью и сногсшибательным контрастом черных волос, агатовых коровьих глаз и белой мраморной кожей особого труда не составило окрутить отца Валерки, тем более благодатная почва была уже готова. И в один прекрасный день отец решил уйти из дома. Валерка, поздно вернувшийся домой, застал маму в слезах лежащей пластом на кровати. В квартире был бедлам: раскиданные вещи, разбитая посуда осколками хрустела под ногами. Ирина пила водку прямо из горла и истерично ржала в потолок. — Ты такой же паскуда, как и все мужики! — пьяно рявкнула она на замершего у порога сына. А когда получила от него емкую пощечину, залилась горькими слезами, переходящими на вой смертельно раненого зверя. Валерка тогда отобрал бутылку, а потом подставил матери тазик, так как ту начало с непривычки рвать. Так начиналось его лето, первое лето почившей смертью храбрых семейной жизни. Он только сдал экзамены и получил промежуточный аттестат, но вот только кому его показывать, когда такое в доме, Валера честно не знал. Отцу все равно, а маме было явно не до этого. А ведь он закончил десятый класс и перешел в одиннадцатый. Он помнил, как директор пытался его вышибить из школы в какое-нибудь училище, но при всех закидонах и враждебности Ромашка учился хорошо. Посему отстоял свое место в одиннадцатом классе сам. А еще резануло, что на его выпускном собрании после десятого никого из родителей не было. И он оказался один такой единственный неприкаянный. Валерка устроил прямо там, в школе, драку, так как двое придурков слишком громко стали перемывать кости его отцу и этой дуре Натали Францевне, о существовании которой парень давно знал и ненавидел всей душой. А еще он помнил, как на него, подранного и скрученного двумя амбалами физруками прямо в центре актового зала, смотрит издевающимся хитрым взглядом Светлана. И это, наверно, было самое больное воспоминание всей его короткой мальчишечьей жизни. Света, Светочка, Светик, Светлана... Светка — пипетка, конфетка. Светлячок! Она была его первой и единственной любовью. Когда он говорил это имя — сердце рвалось из груди, душу щемило так, что хотелось сочинять стихи или писать прекрасные портреты девы. Но поэтом Ромашка не был, а художником тем более. И что он только умел — это драться, причем до смерти, сжимая кулаки. Конечно, ей подавай принца на коне и желательно белом, а не такого хулигана и драчуна, как Валерка. Но самое противное было в том, что Светка издевалась над его фамилией, говоря, что Ромашкой не станет никогда. Наглая деваха просто чувствовала, что Валерка к ней неравнодушен, и позволяла себе многое, что парень не давал даже помыслить другим. Ну а о его влюбленности знала не только школа, но и весь поселок, оно и понятно, ибо только у Светки появлялся очередной ухажер, как он сразу знакомился с кулаками Валерки и его дружков. И чего он только в ней нашел, да и все парни в округе? Ну что делало эту нахальную, большеротую, пухлогубую, с выпуклыми глазами и носом уточкой девчушку первой красавицей их небольшого научного поселка? Были здесь девушки и более красивые. Грудь мелкая, характер вредный и стервозный, одним словом — подъебистый. Единственное, ровные длинные ноги, как говорится, от коренных зубов и водопад каштановых густых волос до задницы. Наверное, это и подкупало. А еще та изюминка, с которой все это подавалось. Такой расклад в виде бесплатного приложения в роли благородного рыцаря из Валерки девушке пер как никогда. В глазах других мужчин она, благодаря безответной любви Ромашки, была недоступным желанным сокровищем, набивающим себе цену. Мать Валерки дебоширила до конца июля, напиваясь в зю-зю, и буянила, кидаясь на своего сына, обвиняя его во всех смертных грехах. Договорилась до того, что именно Валерка стал причиной их с отцом развода. Пыталась покончить с собой — резала вены и травилась. А потом все ее буйство также резко закончилось, как и началось. Однажды Валерка пришел домой и застал мать спокойно моющей полы квартиры, как будто ничего и не бывало. — Мама, — позвал опешивший Валерка, он не знал, как реагировать на такое поведение, и боялся, что мать сорвется вновь. — У меня завтра кончается отпуск, — сказала Ирина ровным голосом, — и нужно выходить на работу. Ты пока на моей шее и не заработал ни копейки. Мог бы, как подростки, на бензоколонках машины мыть! Лето в разгаре. Мать, не поднимая глаз, усердно возякала по полу тряпкой, а потом добила Валерку: — И не следи тут. Я все колодезной водой вымыла! — Но у нас ведь никто не помер… — опешил застывший сын от такого, он прекрасно знал, что колодезной водой мыли после покойника, очищая дом в их местности. Когда умерла бабушка, мама делала именно так. — Ничего. Это только на время, твой папаша скоро сдохнет! — прошипели в ответ, натирая с яростью до блеска половицы. Валерку такое заявление передернуло в край конец. Как такое могло случиться, чтобы его мамочка, добрая и всегда веселая по жизни, всего за пару месяцев превратилась в такое чудовище, желающее смерти живому человеку, а ведь она его любит. Любила… Он еще посмотрел несколько минут на сгорбленную спину и, развернувшись, ушел из дома, делать в нем подростку было нечего. Побродив по поселку, пыля ногами по проселочным дорогам, Валерка остановился у дальних ангаров, здесь сушили убранное зерно с опытных полей. Он помнил, как мать бегала проверять температуру зерна по ночам, чтобы то не вспрело и не задымилось. И как было весело носиться сюда с ней вместе с фонариками по темноте в начале жарких сентябрьских деньков. Это была сказка из детства, именно сказка, которая осталась далеко позади. Здесь за пустующими сейчас ангарами у его банды было тайное место в одном из прилегающих сараев. Вообще, в мире детской преступности их шайка-лейка звалась «Интеллигенцией», так их окрестил Картофельный Папа — местный бандюган, после того, как Валерка побил его шестерок и сразился с ним один на один, огребя по полной от этого здорового бугая. Папа дал разрешение на жизнь их банды официально на его территории, пошлин и поборов не взымал, да и к Валерке относился с уважением. А получить уважение от такого пахана и пройдохи это надо было постараться. Даже друзья Валерки до конца не понимали, как он такое заслужил, так как наркотой парень не занимался, денег больших не имел, перед Картофельным Папой на пузе не ползал, на задних лапках не бегал, говорил даже с ним всегда дерзко, да и очко для ебли не подставлял. То, что Папа любит мальчиков — было известно всему поселку, так же как и о влюбленности в Светку Валерки. А его изврат по запихиванию в задний проход нерадивых своих шлюшек особо крупных клубней картофеля и сыграл злую шутку на приобретение этого странного имени Картофельный Папа, которое со временем прикипело крепким нагаром к местному уголовнику. Валерка, подойдя к сараюшке, понял, что он не один сегодня будет ночевать вне дома. И как показывал шум и мерцающий свет, пробивающийся из щелей, а в очень даже большой компании. Открыв дверь, он застал всю свою команду в полном сборе за столом со свежеиспеченной молодой картошкой, нарытой с соседнего колхозного поля, и парой распластанных селедок, купленных в круглосуточном магазине по дешевке, да пучком зеленого лука — стыренного в первом же огороде. Ко всему этому богатству прилагалось несколько бутылок пива, две буханки хлеба и принесенный кем-то из дома майонез. — О-о-о, шеф пожаловал! — махнул рукой из угла худой парнишка с кликухой «Самокрутка», потому как курил все, что только можно курить, окромя табака. — А я говорил. Чего упирался-то, а? — Ну, извиняйте, — усмехнулся Валерка, скаля свои чуть сколотые спереди когда-то ровные зубы, его покоцанное вечно в небольших шрамиках и порезах от постоянных драк лицо расплылось в похабной лыбе. — Я ж не думал, что у вас сегодня дом свиданий, девочки! Парни хором заржали и уступили место своему другу за столом, протягивая штрафную пива и кусок селедки с пучком зеленого лука. Васька Самокрутка снова завел свою шарманку, сидя в одной пропотевшей майке алкоголичке, показывая всем перекатывающиеся под кожей сухие узловатые мышцы. — Как маманя? — пальцы автоматически скрутили косячок и прикурили от свечи на столе. — За ум вроде взялась… Даже страшно, — пробормотал потускневший тут же Валерка, вспоминая помывку полов. — Не грузись, Ромашка! Предки все такие, только о себе и думают. Настругали детей и считают, что на этом их роль как родителей закончилась, — из темноты выплыл с побитым лицом другой субъект. Широкоскулый с выступающим кадыком и карими глазами, дерзко сверкающими из-под темной челки. — Тебе ли, Кувалда, жалиться? — хмыкнул Самокрутка, затянувшись от всей души. — У тебя отец мировой. Кузнец — на всю округу один такой. — Ага, и пьет, как сапожник, — Кувалда, которого вообще-то звали Алексей, с наслаждением присосался к своей порции пива. — Как что — так сапожник! Ну, он же не виноват, что вся округа с ним самогоном расплачивается, как мамаша не ругается, а все одно, — рядом нарисовался похожий парень, и дураку было сразу понятно, что это родные братья-двойняшки. С одинаковыми мордами аля кирпич. — Ссорятся, мирятся, задрали всех — даже мелкую задергали! У Наковальни, такая была кликуха Андрея, на которую он сильно дулся — младшего брата Кувалды, рожденного вторым спустя полчаса после Алексея. Так вот у них с братишкой была еще маленькая сестренка Аленка пяти лет отроду, в которой оба этих мордоворота души не чаяли. Этакая мини куколка с шоколадными глазищами и двумя задорными хвостиками по бокам. — Твой отец что, мамку бьет по пьяни? — в кругу света пляшущей свечи появился последний участник их ночных посиделок — Федор, его звали либо по имени, либо по фамилии Скворешня, и никак иначе. Хотя многие пытались обозвать Ботаном или Очкариком. Только вот очкарик из него был не стандартный, не такой, как обычно бывают люди, носящие на носу хрупкие стекла. Очки Федора обычно были вечно битыми, дужки обмотаны скотчем, а зеленые глаза, яростно выглядывающие над этим всем безобразием, всегда смотрели дерзко и убивающее, ничего хорошего не обещая зарвавшемуся оппоненту. Парни иногда даже не понимали, зачем вообще Федька их носит, все равно чаще зыркает поверх них, проникая прямо в душу. Да и сам подросток своим прокачанным телом с походкой хищной кошки — ботаника не напоминал, увлекаясь всеми видами спорта разом. Так уж у них повелось и замешалось — Ромашка инициатор всех их безобразий. Скворешня и Самокрутка — стратеги разрабатывающие детально весь план, ну а Кувалда с Наковальней физическая непробиваемая бронь. Хотя узкой специализации как таковой в их банде не наблюдалось, если дело доходило до драки, то и Федька, и Васька, сжимая кулаки, вставали плечом к плечу рядом со всеми остальными, а в разработке стратегии замечания Алексея и Андрея часто были незаменимы. Но все прекрасно знали, что если нужно подготовить и совершить какую-то подлянку или пакость, то Ваське Самокрутке в этом не было равных, как и отмазать от наказания любого для Федьки. А выбить дурь лучше всего получалось у братков-качков. Ну а Ромашку лучше вообще не трогать, если не хочешь огрести неприятностей на свою ядреную жопу. — Ага, бьет! Она его — по его же пьяни, — усмехнулся Кувалда. Парни присвистнули, ибо тетю Лену, щупленькую маленькую женщину, мать братков и Аленки, знали все. И как та умудрялась колотить этакую детину–орясину, их отца, в уме ни у кого не укладывалось. — И как она только умудряется? — прошептал Самокрутка, даже выплывая из грез навеянных дурманом легкого наркотика. — Да вот так — то скалкой, то сковородой, что уж попадется под руку, — прыснул Наковальня. — А батяня все равно по пьяни ничего не помнит, а утром, увидя свое подбитое лицо, просит у матери прощения за очередную пьянку, а вечером снова приходит на рогах. — Мда-а-а уж… Весело! — усмехнулся криво Васька, он подтянул ноги к груди и положил лохматую русую голову на свои колени, показывая свою гуттаперечивость. Его светло-голубые, практически прозрачные, белесые глаза задумчиво посмотрели на пляшущее пламя свечи. Парни Самокрутку никогда про отца не спрашивали, и так все в поселке знали, что его мать Галина, работающая в институтских теплицах, настоящая русская красавица, дает всем — кто попросит. Васька на приколы про шлюху-маму дрался поначалу со всеми поселковскими парнями, впрочем безрезультатно, потому что бит был всегда в итоге он. А потом, примкнув к Ромашке, понял, что легче изводить более сильных противников, из-под полы устраивая козни, нежели дубасить в лоб. — Ромашка, затянуться хочешь?! Самокрутка всегда такой был, как бы вылинявший и неприметный на фоне своей красавицы мамаши, тонкий, непонятный и в то же время легко отходящий и меняющий темы. — Опять к Картофельному Папаше ходил? — Ромка сокрушительно покачал головой. — Васька, не лезь ты к нему, если не хочешь попасть на его член. И потом, быть должником за наркоту у Папика, это полный пиздец. — Это просто невозможно, так как он влюблен в тебя, шеф, а не в меня. И если я ссылаюсь на твое имя — мне курево дают всегда бесплатно, — усмехнулся щуплый пройдоха. — Доскешься, Самокрутка, — Федька закусил селедку горячей картошкой, которую уже как минуты две скрупулезно очищал от пачкающейся углями кожуры. — Папик знает, что Ромашка наркотой не балуется, так что не в любви дело. Жопа-то твоя будет под ударом! Потом не плачься. — И будешь ты у нас единственной девкой с порванной попкой! — рассмеялись дружно братки. — Типун вам на язык, — отмахнулся Самокрутка. — Авось пронесет! — Угу, только член у Папика не понос, если пронесет, сраться будешь не говном, а кровью, и хорошо если только неделю, — Ромашка сцапал молниеносно за шкварник Ваську и, завалив на стол, прошипел в округлившиеся от страха прозрачные глаза. — Я сказал — завязывай! А то изобью до полусмерти. Сколько ты ему должен? — Валера, ты чего? — запурхались в железных тисках на столе, сметая запеченную картошку и скребя заскорузлыми ногтями по дереву, оставляя в руках занозы. — СКОЛЬКО?! — Два по двести грамм… — Самокрутка закусил губу и отвернулся от горящих ярким светом злобы синих очей, сердце стучало предательски громко и готово было вырваться наружу. — Пусти, черт, больно! — По-другому еще больнее! Я заплачу, получу деньги на этой неделе и отдам за тебя, но если узнаю еще раз, что берешь травку у Картофельного Папаши — убью, — Валерка отпустил Ваську, а тот забился в темный угол, успокаивая свой взбесившийся организм. Так как даже своей банде не мог сказать, что вот уже несколько лет с головой влюблен в своего друга и шефа по шайке — Валерку. И не просто влюблен, а с ума сходит от ревности к этой дуре Светлане. Нет, конечно, легкая влюбленность наблюдалась по отношению к Ромашке всех его друзей. Потому что именно он помог каждому из них в свое время, каждого выдернул из дерьма жизни и сплотил в единую команду. Но только Васька Самокрутка в серьезную задумывался, а сможет ли он подставить свою задницу под мощный Валеркин член, если бы тот соизволил им заинтересоваться в этом плане. Вывод паренька был неутешительный — еще как бы смог! Да вот только все думы Валерки были об этой чертовой девице. Не нужен был ему блеклый, прокуренный отравой паренек с худым телом, с яйцами и членом промеж ног. А в свете того, как отшил Валерка Картофельного Папу, а тот был смазливым не в сравнении с Самокруткой, то парнишке оставалось только заткнуть свою любовь куда подальше, чтобы не быть высмеянным или не огрести по полной от друга. И в который раз Васька пожалел, что не родился девкой. Картошку с пола подняли, снова разлили пиво, выпили, помолчали. — Все, я спать, — Валерка бухнулся на протраханный не одним поколением диван, принесенный с помойки. — Мне завтра на работу. Ромашка уже полгода как подрабатывал чернорабочим в местной мастерской, помогая возякаться с тракторами и прочей колхозной техникой. Устроил его туда отец, причем, втайне от матери, так как та не хотела видеть своего единственного сына технарем. Хотя, как ни странно, была не против временной подработки в помывке машин. Но Всеволод рассудил здраво и попытался хотя бы часть бешеной энергии сына влить в нужное русло. И когда сын попросил в очередной раз карманных денег, заявил — хочешь деньги — заработай и трать куда вздумается. Этим Валерка был благодарен своему отцу как никогда и чувствовал гордость за свои кровно заработанные. Парни уважительно стали собираться по домам, вернее передислоцироваться к Федьке. Мама у Скворешни была медсестрой скорой помощи, посему дома ночевала редко, а отец работал вахтами на нефтянке. К работе пацаны относились все серьезно, наверно поэтому их и прозвали Интеллигенцией, другие группировки так не зарабатывали. А подрабатывать практически приходилось всем, братики очень часто помогали папке в кузне, Федька матери в местном отделении больницы, а Васька на сезонных работах в теплице и в институте. Кувалда, собрав хавчик и оставив порцию на утро Ромашке, спросил у все еще сидящего в темном углу Самокрутке. — Ты с нами или как? — и, услышав в ответ тишину, похабненько усмехнулся. — Понятно! Айда, ребятки, тут сегодня разговор серьезный намечается не для посторонних ушей. И, схватив застрявшего в дверях Федьку, оставил Ромашку и Самокрутку наедине. Как бы не шифровался Васька, но вся банда с недавнего времени стала замечать, что что-то между этими двумя происходит не так. И дело было даже не в том, что Самокрутка снова, в который раз, подсел на косячки, и не в кознях, устроенных в адрес Светки в обход атамана. Парни чувствовали приближение грозы, которая готова была разразиться в любую минуту, и посчитали за благо убраться подальше от этих двух ненормальных. Ромашка послушал сердитое сопение из угла и, вздохнув, позвал Самокрутку: — Иди сюда. Чего дуешься, скажи, что я неправ?! Вася выскользнул из темного угла и, подойдя к дивану, улегся под горячим боком друга. Валерка натянул свою ветровку и на его оголенные худые плечи, устраивая хрупкого парнишку у себя на груди. — Дурак ты, Васька! Для парня подставиться под хер другого мужика — участи хуже нет. Вот скажи, на кой ты снова ходил к Папе? Самокрутка пыхтел под боком и молчал как партизан. А что ему было сказать, что рад был бы надеться на Ромашкин елдун своим очком, да вот только вряд ли такое откровение порадовало бы Валерку. И так из слов видно, что Ромашка не из таких. А Валерка, слушая чужое сопение, благодарил Бога за то, что Васька молчит о своих чувствах, так как давно догадался, что творится в голове у Самокрутки. Да вот радости объясняться с влюбленным в него парнем не было никакой. Тем более как ему объяснить, что ему это вовсе не нужно, Валерка просто не знал. Но и не хотел терять Ваську как друга, тем более что тот первый примкнул к нему и считался старожилом. — Молчишь? Ладно, спи, шалопай, — Ромашка пригреб холодное и напряженное тело к себе сильнее, погладил по непослушным жестким волосам и, буркнув: — Спокойной ночи, — провалился без сновидений в обволакивающую темноту. Самокрутка чувствовал, как Ромашка заснул чуть ли не на полуслове, его всегда удивляла способность друга вырубаться мгновенно в любых условиях. Он счастливо понежился в любимом тепле и, закрыв глаза, дал себе расслабиться, погружаясь вслед своей безответной любви. Пусть хоть так, но он сегодня разделит постель со своим другом, на большее надеяться не приходилось.