Аптека

Она работала в аптеке шесть дней в неделю, с восьми до восьми, и каждый, кто приходил сюда, долго не мог оторвать взгляд от ее сосредоточенного лица. Женщина за стойкой была не просто красива. Она казалась пришедшей из другого мира: всегда корректная, подчеркнуто вежливая и отстраненная, словно ледяная статуя. Когда она выходила к клиентам в своем безупречно чистом халате, подчеркивающем тонкую талию, в изящных очках без оправы, с приятной, но отстраненной полуулыбкой на лице, то хотелось смотреть на нее без конца. Хотелось вызвать ее на разговор, на что-то большее, чем профессиональная вежливость, однако никто никогда не видел ее флиртующей или болтающей не о деле. Многие мужчины приходили в аптеку, надеясь разговорить прекрасную брюнетку, но никому не удавалось не то что пригласить ее на свидание, но даже просто заставить улыбнуться. Она была неприступна. На флирт и заигрывания она отвечала с такой убийственной холодной вежливостью, что даже самые настойчивые вскоре сдались, и в городе ее прозвали «аптечной королевой». Она и вправду вела себя как королева. Ее царство было здесь – среди безупречно чистого зала, окутанного приятным запахом стерильности и порядка, в мире баночек, коробочек, шкафов с лекарствами и рецептов. Здесь она властвовала безраздельно. Все лежало на своих местах, и священный этот порядок никогда не нарушался. Когда она принимала заказ, то, прочитав рецепт, не делала ни одного лишнего движения. Своей плавной походкой, сводящей мужчин с ума, она шла к нужному шкафчику и безошибочно доставала то лекарство, которое было нужно. Все занимало меньше минуты. Затем тонкими изящными пальцами (обручального кольца на руке не было) она принимала деньги, отсчитывала сдачу, клала заказ в бумажный пакет и, приятно, но холодно улыбаясь, прощалась с клиентом. Если у нее спрашивали совета, то, глядя на вас своими прекрасными карими глазами, она подробно и четко разъясняла, раскладывала все по полочкам, терпеливо и спокойно общаясь даже с самыми занудными жителями Сторибрука. Все знали ее. Все доверяли ей безоговорочно. В городе был еще один фармацевт, но к нему мало кто ходил, потому что по сравнению с аптекой, где работала Регина Миллс, его заведение выглядело как хлев по сравнению с дворцом. В городе о ней знали мало. Она жила в большом доме (говорили, что он достался ей в наследство от тетки) на Миффлин-стрит, у нее был роскошный сад, где летом она разводила розы, заказывая их из самых дорогих питомников страны. Ее газон всегда был безупречно выстрижен, как и изгородь вдоль ограды. Иногда соседи видели ее за работой в саду: сменив белый халат на удобные, но элегантные брюки и рубашку, повязав талию фартуком, она ходила по дорожкам, сдвинув на затылок соломенную шляпу, с садовыми ножницами или опрыскивателем в руке; а иногда она ездила в город за покупками, всегда с иголочки одетая, в строгом деловом костюме, с сумкой и туфлями от известного дизайнера, входила в супермаркет, не обращая внимания на заинтересованные взгляды и шепот, шла по проходу, мимо докучливых и любопытствующих лиц горожан – с прямой, как струна, спиной, подтянутая и холеная, высокомерная и гордая, как вдовствующая герцогиня. Мужчины из города, которые собирались вечерами в баре «Кроличья нора», все как один потерпевшие неудачу с аптечной королевой, пытались очернить ее имя, зубоскалили и отпускали пошлые шутки, но это были потуги отчаяния. Все понимали – Регина Миллс не шлюха, не стерва, не фригидная ледышка. Она была слишком хороша для них. Она была слишком хороша вообще для кого бы то ни было. На этих посиделках, которые женщины бы назвали безудержным сплетничаньем, главенствовал всегда Лерой. Все знали, что он сходит с ума по Регине, сходил с самого первого дня, как увидел ее – стройную, красивую, элегантную, в белом халате, таком ослепительном, словно она только что вышла из прачечной, с заколотыми вверх волосами, пахнущую чистотой и свежестью. Она будто бы воплотила все его мужские фантазии в одной – белый невинный цвет, окружающий ее, рождал в нем дикое желание разрушать и брать. Он знал – она лишь казалась холодной и неприступной, а на самом деле ждала того, кто смог бы ее разбудить – Лерой твердо верил, что он и есть тот мужчина. Рот ее был ртом шлюхи – с полными губами, чувственный, созданный для поцелуев. На верхней губе виднелся шрам – и бог знает сколько раз Лерой смотрел на этот рот, представляя себе, как он мог бы целовать его, как царапал бы бородой эту нежную кожу, как сорвал бы с нее халат, растоптав кажущуюся невинность и чистоту, заставил бы задыхаться и кричать, кончая под ним. Он ходил к ней чуть ли не каждый день, тоннами скупал обезболивающие – в первую очередь потому, что был беспробудным пьяницей, а еще бинты и вату – потому что работал на лесопилке и постоянно обо что-нибудь ранился, но, как ни старался разговорить прекрасную аптекаршу, она не поддавалась. Тогда он изменил тактику, стал грубо и пошло шутить, делать ей намеки, от которых бы покраснела и проститутка, иногда откровенно хамил – но Регина на все его грубости отвечала так холодно и корректно, что ему оставалось только в бессилии скрипеть зубами. Он перестал посещать эту аптеку, начал злословить в городе, распускать слухи, что видел в аптеке Регины тараканов, что она на самом деле пьет в своей подсобке и втайне продает наркотики и тому подобные бредни. Но горожане прекрасно знали, почему он так говорит. Сначала его слушали – терпеливо, с улыбкой, как слушают краснобая, сотрясающего воздух. Потом горожанам надоело его откровенное и неприятное вранье, и его заткнули, высмеяв как неудачника, не способного охмурить женщину. И Лерою ничего не оставалось, как сидеть по вечерам в баре с такими же пьяницами и неудачниками, заливать горе виски и обсуждать стати Регины Миллс в самых грубых выражениях. Обычно все заканчивалось плачевно – Лерой напивался до безобразия, ехал к аптеке и устраивал какую-нибудь пакость – то писал краской из баллончика «Сдохни, шлюха» на витрине аптеки, то мочился под дверь, а однажды так и вообще разбил окно, залез в аптеку и устроил погром. Утром Регина обнаружила его спящим на полу в обнимку с ее рабочим халатом. Она вызвала шерифа Нила Кэссиди, тот растолкал вонючего пропойцу, поднял его за шкирку и увез в участок. Регина осталась стоять посреди осколков, рассыпанных таблеток и шприцев, растерянно озираясь, а когда она подняла свой измятый халат, то обнаружила на нем доказательство того, что Лерой, перед тем как уснуть, совершил над ним противоестественный акт. Лероя приговорили к общественным работам, и он поутих. Но по вечерам в баре, разглагольствуя о шлюхах, которые не понимают, что такое мужик, он похвалялся своими мнимыми подвигами и рассказывал, что теперь-то аптечная королева заметит его и непременно раздвинет свои скованные льдом ножки. Собутыльники весело кивали и делали вид, что верят. Конечно, Лерой мог только мечтать о Регине. Она была абсолютно неприступна. У нее не было друзей, она жила одна, ни в ком не нуждалась – или делала вид, что не нуждалась, любые попытки сдружиться с ней пресекала на корню, и так было всегда. Никто уже не помнил, когда она появилась в Сторибруке, и все привыкли к ней, как к неотъемлемой части города – вот вы входите в аптеку, а за прилавком - ОНА – поднимает голову, отрываясь от документов или очередного списка лекарств, полные губы слегка раздвигаются в улыбке: - Добрый день, чем могу помочь? Вы говорите ей, что вам нужно, глядя на безупречно красивое лицо, черты которого выдают ее латинское происхождение, на ясные карие глаза, длинные ресницы и, конечно, не можете оторвать взгляда от тонкого и ровного шрамика на губе, который не портит ее, а придает какую-то невероятную чувственность. Вы смотрите на ее стройную фигуру в белом халате, чуть-чуть не доходящем до колен, когда она идет к шкафчику, достает лекарство, затем возвращается, обдавая вас приятной смесью запахов медикаментов, антисептика для рук и чуть-чуть духов с ароматом свежескошенной травы. Вам хочется узнать, чем она живет, кого любит и кого ненавидит, хочется заглянуть туда, в эту непроницаемую душу, за эту ледяную стену, и вы открываете рот, чтобы что-то сказать, как-то по-человечески пошутить, но вам уже протягивают заказ, спокойно и ровно глядя на вас из-за очков, и вам ничего не остается, как поблагодарить и откланяться, уходя с чувством сожаления и утраты. Так летят годы, и ничего не меняется. Не менялось. Потому что Сторибрук всегда был очень маленьким городом, где все друг друга знали, все жили рядом, и никто никогда не уезжал и не приезжал. Все катилось по накатанной колее – Грэнни в своем кафе пекла тонны блинчиков и оладий, ее внучка Руби флиртовала со всеми мужчинами, которые приходили поесть, Лерой пропивал свой заработок и устраивал по субботам диверсии в аптеке Регины Миллс, антиквар мистер Голд (тоже, кстати, знатный затворник) продавал свои старинные штучки, шериф Нил арестовывал Лероя и разнимал дерущихся рабочих в баре, учительница младших классов Мэри Маргарет Бланшард учила младшие классы и собирала по вечерам огромные паззлы, Уэйн Август Бут строгал мебель, а Регина Миллс в своей аптеке продавала лекарства. Причем у каждого жителя Сторибрука была своя особенная болезнь, которая не давала ему покоя. Например, Бут долгие годы страдал от артрита, и каждую неделю приходил к Регине за мазью для суставов. Грэнни Лукас мучилась от начинающегося склероза и депрессии, потому что слишком волновалась за свою внучку, которая «до сих пор не замужем, а ведет себя как шлюха, ей-богу». У мэра Альберта Спенсера были проблемы с сердцем – он родился с врожденным пороком, и ему постоянно требовались ингибиторы. Мистер Голд заходил за мазью для ноги – он повредил ее в молодости, упав с мотоцикла. Руби заходила за презервативами и за лекарством, которое ей выписал главный доктор сторибрукской больницы доктор Вейл, и Регина знала, что это нейролептик, который призван уменьшить половое влечение. У психиатра Арчи Хоппера были проблемы с потенцией. У Мэри Маргарет Бланшард - многолетнее бесплодие, они с ее мужем Дэвидом никак не могли зачать ребенка и все время лечились. Шериф Нил отчаянно пытался вывести огромную бородавку на спине. И много было их – жителей, каждый из которых страдал от той или иной болезни, иногда постыдной и тщательно скрываемой, и все они приходили к Регине, которая была так безупречно тактична, так вежливо отстраненна, что ни у одного человека не возникало чувства стыда или неловкости, когда они просили свечи от геморроя, или Виагру, или чай для похудения. И никто не знал, какая болезнь была у самой Регины. Она казалась абсолютно здоровой, ни разу за все время не взяла отпуск или больничный, и все же она была больна. Регина Миллс никого не любила. Она не могла полюбить ни одно живое существо. Она не могла ни к кому привязаться. Не то чтобы она не пыталась, но никто из горожан, ни один человек не вызывал у нее ни малейшего желания говорить с ним о чем-то, помимо его заказа. Ни с кем не хотелось разделить плед и кружку какао. Ни с кем не хотелось встречаться глазами. И так было всегда.