Я и альбинос

POV Седрик Когда я проснулся, на часах, висящих на обшарпанной стене, было шестнадцать минут восьмого. Минут десять я тупо лежал и рассматривал грязно-белый потолок, покрытый россыпью мелких серых трещинок, но потом какое-то сопение справа привлекло моё внимание и заставило поднять голову, высматривая источник звука. На соседней кровати обнаружился сосед. Он представился Василием, тут-же окрестил меня малоприятным прозвищем "Снежок" и оказался ворчливым мужиком лет шестидесяти с пивным пузиком и язвой двенадцатиперстной кишки. Вытащив трубочку от "Фрутоняни" изо рта, он охотно сообщил мне, что врач Холодов будет делать обход в девять вечера, и, когда я разочарованно откинул голову обратно на подушку, принялся втирать мне кучу всякой фигни про больницу. Из его витиеватой речи, обильно приправленной матом, я узнал, как зовут "трёх самых симпатичных медсестричек", что "эти врачи-жопоторговцы совсем оборзели, телевизор из палаты убрали" и что каждый день в больнице множество новых поступлений. — И вот недавно, часик назад где-то, привезли мальчонку какого-то, — вещал Василий, нажравшись "Фрутоняни" и точным броском попадая её пустой баночкой в мусорку. — Судя по виду долго не протянет... Ручонки все изрезанные, а сам бледненький такой, бледненький, как трупик прямо, представляешь? А неделю назад девку в голодном обмороке привезли – ножки як ручки, ручки як спички, сама на скелет похожа – онорыксия у неё какая-то, говорят. Да и кормят её насильно, связывают сначала – добровольно есть не соглашается, орёт так, шо аж здесь слышно. Ой, молодёжь пошла, ой, молодёжь... Я медленно кивнул, соглашаясь с сокрушениями Василия насчёт нынешнего поколения. — А ты-то чегой-то киваешь, Снежок? — воззрился на меня сосед, откупоривая новую пачку детского питания. — Сам-то нажрался як безбожник, батька-то всё носился да горевал шо холодильник теперича пустой... Почём сметелил всю провизию, ась? — Проголодался немножко, — еле разлепив губы, сообщил я. Ну а что я мог ещё сказать? — Проголодался он, — укоризненно покачал головой собеседник, делая глоток. Я попытался приподняться на локтях, но провода, опутавшие моё многострадальное тело, не позволили и угрожающе заскрипели. — Лежи уж, горемычный! — оживился Василий, сверкнув на меня мутно-серыми глазами. — Сейчас Хо... Его слова потонули в грохоте отворяющейся двери и в громогласном женском...мате? Я во все глаза воззрился на влетевшее в палату тело. Зелёная толстовка с крыльями свободы, сине-голубые волосы... — Где этот чёртов мудила? — проорала мама Тоторо, вперившись разъярённым взором в прихуевшую от развития событий тушку Василия. — М-м-мудила? — заикаясь, переспросил бедный мужик. — К-какой именно? — Врач ваш этот! — взвилась женщина, сверкая изумрудными глазами. — Мужик, ты что, вообще тупой? У меня сын умирает, срочное переливание нужно!.. — Извините...— прошептал я. — Ой блять, здесь кто-то ещё есть?— подскочила родительница, оборачиваясь ко мне и разевая глаза в неподдельном удивлении. — Седрик, ты-то какого чёрта в этом клоповнике делаешь? — Булюмия у него, — подал голос Василий, затравленно поглядывая со своей койки. Женщина схватилась за голову и принялась тереть виски. — Так. Седрик, поговорим потом, — тихо начала она, поднимая глаза на меня. — Тоторо вскрылся и мне нужен медбрат, который пошёл за кровью для переливания. Ты знаешь, где он? Я медленно покачал головой, переваривая полученную информацию, и вдруг из коридора раздался мужской крик : "Холодова, живо идите сюда!" Женщина развернулась и ураганом вылетела из палаты, тряхнув голубыми кудрями. Я поражённо уставился на дверь, закрывшуюся за родительницей. Тоторо вскрылся. Тоторо. Вскрылся. Тоторо. Вскрылся. Тоторо... Тоторо... Он... — О Господи, — выдохнул я, резко поднимаясь и начиная отрывать провода от себя. — Эй, Снежок, ты чегой-то творишь? Ану-ка, ляжь на место!— засуетился Василий, вскакивая с постели и подбегая ко мне. — Отвянь! — простонал я, ногой отпихивая мужика и выдирая из катетера на руке трубку. — Ты...ты не понимаешь! Не трогай меня!.. — Ты шо, мозгой повредился? — просипел сосед, делая бесплодную попытку уложить меня обратно на кровать, но натыкаясь на удар ногой в пах. Я уже не слушал его и, подхватив какой-то халат со стула и надев белые тапки, похромал к выходу в коридор. Натянув по пути халат, я вывалился в освещённое белёсым светом энергосберегающих ламп пространство и стал вертеть головой. Слева обнаружились какие-то бабуськи, которые сразу-же замолкли при виде меня, а справа — столпотворение людей в белых халатах напротив входа в соседнюю палату. Туда-то я и потопал, держась за стенку и так и норовя упасть, сцепившись непослушными ослабевшими ногами. Из-за спин было трудно что-то увидеть, но я краем глаза всё-же смог разглядеть маленькое тельце на кровати, рядом с которым вилась голубоволосая женщина и штук пять врачей, которые присоединяли к руке тельца какую-то трубку. Я стал протискиваться через людей, прорываясь в палату, но тут-же был схвачен за запястье и вырван из гущи врачей и медсестёр. — Королёв, что вы тут делаете? — гневно прожигая меня голубыми глазами, поинтересовался худощавый брюнет, облачённый в белый врачебный халат. — Живо возвращайтесь в палату! — Дядя, подожди, — взмолился я, цепляясь за врача. — Я не могу... — Это ещё почему? — раздражённо спросил врач, глядя на меня сверху вниз. — Просто я... Я... Я люблю того парня! — зажмурившись, выпалил я, не осознавая, что несу. —Прошу, пустите меня к нему! Брюнет удивлённо воззрился на меня, приподняв брови. Повисла неловкая пауза. — Вот как? Ну...ничем не могу помочь, — наконец, выдал он, устало потирая тонкую переносицу. — Идите в палату, сейчас вы всё равно не сможете с ним увидеться. Он отцепил мои руки от своего предплечья и решительно двинулся в палату, распихивая толпу. Я остался один, тупо пялясь на спины, обтянутые белой тканью, и не осознавая, что плачу. Вдруг на моё плечо опустилась рука. — Снежок, блять! — просипел голос Василия. — Живо пошли в палату! Не давая мне ответить, сосед схватил меня за локоть и потащил за собой. Я поддался, неловко ступая слабыми ногами. Глаза застилала мутная плёнка слёз, и мне уже было фиолетово, что происходит вокруг. Как в тумане, я доплёлся до палаты, влекомый матерящимся Василием, и устало плюхнулся на кровать. Ко мне тут-же подлетел кто-то, облачённый в белое, и принялся ловко присоединять к моему телу провода. Я индифферентно отнёсся ко всему этому, лёжа на постели тряпичной куклой и орошая щёки горячими слезами. Даже когда присоединение проводов было закончено, мой плач не прекратился, превратившись в настоящую истерику. Я трясся как эпилептик и рыдал, содрогаясь всем телом и судорожно вздымая грудную клетку. Вдруг в мою щёку ткнулось что-то холодное. Я скосил глаза, наполненные слезами, и увидел стеклянный стакан с какой-то шипящей прозрачной жидкостью и белой таблеткой на дне. — Пей. Живо, — приказал мне голос врача-брюнета. Я послушно припал к стакану и осушил его тремя большими глотками. После этого я откинулся обратно на подушку. — Молодец, — смягчаясь, сказал брюнет. — Теперь поспи. Потом увидишь своего Тоторо. Я хотел спросить, откуда он знает имя, но не успел, провалившись в сон. ... Я проснулся от мучительной головной боли и дикого сушняка. — Воды... Воды... — просипел я, не открывая глаз. В губы мне тут-же ткнулся стакан. Приподнявшись на локтях, я с жадностью осушил его чередой глубоких глотков. Выпив, я разлепил-таки веки и воззрился на своего благодетеля. Зелёная толстовка, голубые пряди... — Здрасьте, — прошептал я, обнаруживая на стуле рядом со своей кроватью маму Тоторо. — Салют, — сказала женщина. — Ты как, парень? — Жить буду, — отозвался я, ложась обратно. — Как там Тоторо? — Еле спасли, — тихо сказала она, покусывая губу. — Он потерял очень много крови. Сейчас спит. — Ясно, — сказал я. — Из-за чего-же он так?.. — Не знаю, — ответила женщина. — Я пришла с работы в пять и нашла его в ванной. В луже... В луже крови. — Ебаный в рот, — я закусил губу до боли и зажмурился, сдерживая вновь под ступившие к глазам слёзы. — Согласна... Я – Кира, если что, — сказала родительница, вздыхая. — Кстати, угадай кто теперь врач Тотошки? — Кто? — Мой бывший! — ядовито прошипела женщина, морща носик. — Он ушёл от нас пятнадцать лет назад, когда Тотошке почти два годика было. Просто исчез! Я даже развод оформить не смогла, вот и ходим с сыной под его фамилией... Я поражённо уставился на Киру. Пауза длилась минуту. — Ахуеть, — наконец, проговорил я. — Свезло как утопленникам... — Согласна, — проговорила женщина, поднимаясь со стула. — Ну, я пойду к Тотошке, гляну, как он там. Я ещё приду. — Окей, — сказал я, закрывая глаза. Множество мыслей озлобленными шершнями жужжали в голове. Тоторо, его отец, пятнадцать лет назад, суицид, переливание, отравление, булимия, две недели без еды, головная боль, разрыв желудочной стенки, перитонит, гомон врачей, холодный стакан, мягкая кровать... Я открыл глаза. В палате было двое врачей, которые о чём-то шушукались у двери. Один из них поднял голову и оказался отцом Тоторо. Второго я не знал. И тут мне вошла шлея под хвост. Кровь забурлила, мозг отключился и... — Эй, ты, — хрипло позвал я. Брюнет вопросительно вскинул брови, указывая на себя. Я кивнул, и тот подошёл, отослав из палаты второго врача. — Чего тебе, амурных дел мастер? — снисходительно поинтересовался он, теребя синюю папку. Я поманил его пальцем и, когда тот наклонился, прошептал ему на ухо: — Какого чёрта ты их бросил пятнадцать лет назад, гнида? Брюнет резко посерел, став по цвету как стена, и отшатнулся, поражённо сверкая на меня глазами. — Что?.. И ты тоже... Откуда ты это знаешь, ты, щенок? — пролепетал он, нервно тыкая на меня дрожащим пальцем. — Ты не ответил на вопрос!.. — угрожающе сказал я, приподнимаясь с кровати и чувствуя, как всё внутри закипает от злости. — Отвечай, падла! Говори! — Я... Мы... Да что ты себе позволяешь, ты?!.. — пискнул брюнет, исходясь красными пятнами. — У меня на то были свои причины, знаешь ли!.. — Какие могут быть причины для того, чтобы уйти от жены с ребёнком, ты, чмырь?! — сжимая кулаки, звенящим голосом проговорил я, на последних словах срываясь на крик. — Какое вообще твоё дело? — крикнул врач в ответ, заламывая руки. — Как я уже говорил раньше, я люблю Тоторо, и любого, кто причинил ему боль, ждёт наказание. — выдал я, вырывая из своей руки провод вместе с катетером и вставая с кровати. С руки длинными бордовыми полосами потекла и закапала на пол тёплая кровь, но я не обратил на неё внимания, медленно приближаясь к отцу Тоторо. — Быстро сядь на место! — как загнанная свинья взвизгнул тот, вжимаясь в стенку. — Я сейчас санитаров позову! — А я сейчас тебя кастрирую вот этой расчёской, — прошипел я, нависая над сжавшимся в комок мужчиной. Тот вдруг выбросил руки вперёд, толкая меня в грудь, и выбежал из палаты. Я вздрогнул и осел на пол. В глазах закрутилось, потемнело, и я завалился к стене, судорожно сжимая кровоточащую руку пальцами. Вдруг в палату кто-то вбежал. Перед моим носом возникли ноги, обутые в чёрные "Мартинсы", за которыми вбежали еще четыре ноги в белой обуви врачей. Меня подхватили чьи-то сильные руки и понесли к кровати. Когда мою бренную тушку опустили на неё, тьма снова накатила, и я отключился. ... Голоса. Два голоса. Женский и мужской. Ругаются. Громко. Рядом со мной. Не могу разобрать слов... Я резко сел, распахнув глаза и тяжело дыша, будто только что вынырнул из-под воды. Голоса тут-же замолкли. Повернув голову, я увидел Киру и брюнета рядом с моей кроватью. Руки женщины сдавливали брюнетово горло, а Василия нигде не было видно. — Что...здесь...происходит? — прошептал я, поднимая глаза на Киру. — Я вершу правосудие, — сообщила та, не сводя плотоядного взгляда с отца Тоторо, который уже слегка посинел. — Ты...его...держи...— с трудом ворочая языком, проговорил я. — А я... Дам ему... По яйцам! Кира звонко рассмеялась, не отпуская горло. — Я бы с радостью, — расплываясь в уже знакомой мне улыбке Чеширского кота, выдала она. — Но, Седрик, у этого существа, кажется, нет яиц! Брюнетова физиономия резко покрылась ярко-красными пятнами, а Кира еще сильнее рассмеялась и крепче стиснула руки. Отец Тоторо начал махать руками и судорожно хватать ртом воздух как рыба, выброшенная на берег. Вдруг в палату ворвался незнакомый мне высокий пожилой мужчина с белыми усами и в белом халате. Двумя размашистыми шагами он приблизился к Кире с врачом и расцепил их. — Успокойся, женщина, — пробасил усатый, обращаясь к тяжело дышащей маме Тоторо. Потом он повернулся к брюнету. — Сын! Что здесь происходит? — пророкотал он, скалясь на голубоглазого. — П...папа... Это... Это та... Моя бешеная... Бешеная бывшая... — пролепетал красный как рак мужчина. — Бывшая? — взвилась Кира, вмиг оклемавшись. — Я всё ещё твоя жена, ты это помнишь, ублюдок? Усатый обернулся к ней с лицом, исполненным изумления. — Ты... А я помню тебя! — выдал он, с чисто зоологическим интересом глядя на женщину. — Овца-иллюстратор из Дружбы Народов... Точно, помню! Ты тогда всё время мешала моему сыну с карьерой! И ещё, кажется, родила кого-то... — Не кого-то, а сына!! — яростно вспыхнув, заорала Кира. — И он, к вашему сведению, живёт на свете уже шестнадцать с половиной лет!!! — Пфф! Брехня! А ты - всего лишь лгунья, пудрившая мозги моему мальчику! — презрительно скривившись, произнёс усач. — Даже допустим, что это так и ты не врёшь.... Тогда где он, этот твой сын, сейчас? — В соседней палате, старый пёс! — прошипела женщина, сверкая глазами. Усач недоверчиво захлопал глазами, переводя взгляд с Киры на своего сына и обратно. — Владимир, это правда? — наконец, грозно спросил он у брюнета. — Правда, — поникнув и даже как-то сгорбившись, ответил тот, затравленно сверкнув глазами. Усатый молча развернулся и широкими шагами покинул палату. — Каков пиздец, — развела руками Кира, плюхаясь на мою кровать. — Ты это слышал, Снежок? Заебали со своим Снежком!! — Ээ... Да, и я сам в ахуе, — сказал я, с трудом садясь и облокачиваясь на спинку кровати. — Кир, ты бы пошла глянула, как бы этот старый хер ничего с Тоторо не сделал... — Ты кого это старым хером назвал, щенок? — подал голос брюнет, вскакивая на ноги. — Ну-ка полегче, муженёк, — рядом вмиг возникла Кира и схватила супруга за шкирку. — Снежок, а ты дело говоришь. Вот мы с моим суженым и проверим, всё-ли там на мази! Сказав это, она тут же испарилась, таща за собой сопротивляющегося брюнета. Я вздохнул. Как же всё сложно... Вдруг многострадальная дверь вновь распахнулась, и в палату ввалился напевающий "каннам стайл" Василий с огромным пакетом. По-хозяйски засунув пакет в шкаф, он плюхнулся на свою кровать с двумя банками "Фрутоняни" в руках. — Эй, Снежок, — сказал он, откупоривая одну. — Ты как? — Лучше не бывает, — буркнул я. — Слышь, мужик, а твоя кишка обратно не вывалится из-за того, что ты столько "Фрутоняни" хлещешь? — Неет, — хохотнул сосед, довольно поглощая яблочную пюрешку. — Не завидуй, ты тоже через пару недель такое с удовольствием вкушать будешь. — Мечтаю прям, — закатил глаза я. Повисла тишина, нарушаемая лишь чавканьем Василия. Было безумно скучно, голова болела, а на тело то и дело накатывала слабость, поэтому я вскоре снова провалился в сон. ••• POV Тоторо Больно. Запястье левой руки очень болело, как будто его чем-то обожгли. И голова тоже отваливалась... Я с трудом открыл глаза, разлепляя тяжёлые веки. Белый потолок, белые стены... Ну что, я уже в раю или как? — Пострадавший очнулся, пульс нормальный, — послышался справа чей-то голос. Ко мне кто-то подбежал. Лицо размыто, вижу только белый халат. Он (она? оно?) принялся над чем-то колдовать возле меня. Я мог лишь расслышать писк каких-то приборов. Моргнул, чтобы согнать пелену с глаз, зрение начало с трудом фокусироваться. — Я... Умер?.. — еле слышно прошептал я, щурясь от света. — Нет, парень, ты живчик, — ответил мне возникший рядом мужчина в белом халате, закончив возиться с каким-то прибором у моей постели. — Сейчас ты слаб, поспи. Он ушёл, я снова закрыл глаза. Блять. Умереть не получилось. И вообще, ради чего я собирался умирать? Ради кого? Ради Седрика? Человека, которого я знаю три дня, который дал мне ложную надежду на дружбу и не оправдал её ожиданий? Как я вообще мог повестись на всё это? Как? Ведь знал же, что все люди одинаковые, и всё равно надеялся, как глупый ребёнок... И как я теперь в глаза маме смотреть буду? Я перевернулся на другой бок,натянув провод, тянущийся откуда-то сверху к внутренней стороне сгиба моего левого локтя. Пофиг. — Сын, ты передавливаешь трубку, прерывая поступление крови в вену, — послышался мамин голос. Я вздрогнул. О, нет, нет... — Тотошка, я знаю, ты не спишь, — сказала родительница. — Повернись ко мне, я не собираюсь тебя жрать. Я медленно повернулся на спину. На стуле рядом с моей кроватью и впрямь сидела мама в своей любимой зелёной толстовке. — Мама...— я зажмурился, не зная, что сказать. — Прости. Мама тяжело вздохнула, и я почувствовал её руку на своей голове. — Дуралей ты, дуралей, — устало проговорила она, ероша мои волосы. — Опять ты взялся за своё... Мы же с тобой говорили об этом, ты сам уверял, что суицид – не выход, и вот опять. — Я... Я... Прости, я не хотел, чтобы всё было так... — я закусил губу, чтобы не расплакаться. — Эх... Главное, тебя спасли, — сказала мама. — Кстати, врач сказал, что тебе сейчас очень нужно есть калорийное, потому что ты потерял много крови... Я тут тебе шоколадок притащила из буфета, будешь? Есть не хотелось, но, чтобы не расстраивать маму, я взял парочку. С трудом раскрыв обёртку (запястье безбожно жгло), я аккуратно откусил кусочек "Пикника". Зубы слегка кольнуло. Сладко, даже слишком. — Я хочу пить, — сказал я, жуя шоколадку. — На, — мама протянула мне открытую банку яблочного "Милкиса". Я взял её в свободную руку и сделал большой глоток. Вкусно. Это даже немного скрашивает боль. Как в запястье, так и на душе. Мои единственные друзья, которые всегда рядом. Мама и еда. — Спасибо, — доедая последний кусочек "Пикника", сказал я. — Аж жить захотелось. — О-о, жить – это хорошо, — улыбнулась мама, но тут же её улыбка угасла, стоило ей взглянуть на экран своего "Гэлэкси". — Что такое? — спросил я, открывая упаковку вишнёвого круассана, стянутого с прикроватной тумбочки. — Редактор вызывает, нужно срочно переделать раскадровку, — расстроенно подняла на меня глаза мама. — Сын, ты меня простишь?.. — Иди, только шоколадки оставь, — я выдал натянутую улыбку. Вроде сработало. — Держи, остальное - в тумбочке, — она опустила пакет, полный всякой всячины, на мою кровать. — Ну, давай, я побежала. Скоро вернусь! — Удачи! — сказал я, откусывая от круассана внушительный кусок и слизывая вишнёвое повидло с верхней губы. Мама усмехнулась и, подхватив рюкзак и поцеловав меня в лоб, быстро ретировалась. Хлопнула дверь. Я невозмутимо доел круассан и потянулся за "Милкисом" к тумбе, но наткнулся на что-то гладкое и продолговатое. Скосив глаза, я увидел свой телефон. Оп, это уже интересно. Подхватив его вместе с баночкой, я принялся потягивать напиток, попутно лазая в Фейсбуке и Твиттере. Сообщения от Седрика я принципиально не открывал. Новостная лента пестрила новыми уведомлениями и твитами, ждущими моего прочтения. Я углубился в виртуальный мир, и это занятие так увлекло меня, что я даже не заметил, как уснул. Проснулся я рано утром, в семнадцать минут десятого, причём в абсолютно недурном расположении духа. Обнаружилось, что трубку из моей руки уже кто-то вытащил, и сейчас из вены торчала лишь какая-то пластиковая штуковина. "Ну и хрен с ней, пусть торчит, вроде не мешается..."– подумал я, зевая. Вдруг дверь в палату открылась. — О, новенький, ты уже проснулся! — улыбнулась пожилая женщина, везя на специальной тележке металлический поднос. — Я тут тебе завтрак привезла. — Большое спасибо, — вежливо сказал я, ставя поднос на стул и тут-же принимаясь жевать бутерброд с мёдом, взятый с него. — На здоровье. Кушай, милок, — сказала женщина и покинула палату, громыхая тележкой. Помимо бутерброда на подносе обнаружилась тарелка овсянки с подтаявшим маслом сверху, кружка чая, пирожок и гематоген. Я сметелил всё, обнаружив в себе зверский аппетит. Когда с завтраком было покончено, я откинулся на спинку кровати, довольно хлопнув себя по набитому пузу. Такими темпами скоро стану бегемотом! Через минут пятнадцать ко мне зашёл какой-то странный врач. Он не поздоровался со мной. Даже в глаза не смотрел, лишь померил давление и пульс да спросил, как я себя чувствую, а потом ушёл, на ходу что-то записывая в свой блокнотик. Обычно я к таким людям отношусь индифферентно, но этот меня почему-то разозлил, и когда за ним захлопнулась дверь, я швырнул в неё носок. Так ему. Потом я решил послушать музыку и под кемовский "Na Na Na" благополучно уснул. Проснулся я уже под "Psychosocial". Мой мирный сон был прерван из-за того, что меня кто-то нагло тряс. Вытащив из уха наушник, я поднял глаза на человека, нарушившего мой покой, уже собираясь наорать на него, как крик застрял у меня в горле. Рядом стоял, склонившись над моей кроватью и тряся меня за плечи, предмет моих мучений, душевной боли и попытки суицида. Белые волосы. Красные глаза. Это был определённо он. Седрик.