I hate

      Что я знаю о безумии? Ничего. Каждый раз на собраниях, — смешно так называть массовую попойку, — когда Ваас заводил свою философскую шарманку, я был или увлечен разговором, или уже спал, изрядно надравшись. Так что, может, я ничего и не смыслю в безумии, но я отлично знаю, что такое свобода, беспечность и банальные жизненные радости. Меня зовут Кристофер Мюррей, и сегодня я расскажу вам историю про то, почему я так люблю винтовки, почему я такой распиздяй и какого хрена лысого я забыл в этой тропической жопе, более известной как «Рук-Айленд».       Я уроженец Соединенных Штатов Америки, а если быть точным я — техасец. На мою долю выпало родиться в классической техасской семье. Когда я говорю «классической», я имею ввиду стереотипное мышление людей, полагающих, что Техас — это крутые парни, широкополые шляпы, двустволки и крылышки в остром соусе. Мой батя действительно любил эти чертовы куриные крылышки. Я как сейчас помню, что он был настолько крут, что даже закусывал их ядреным чили, будто они, блять, были недостаточно острыми. А еще он любил свою крутую кожаную ковбойскую шляпу и barret M82. Особенно винтовку. Господь всемогущий, да он был фанатично увлечен ею словно, какой-нибудь мучающийся спермотоксикозом девственник грудастой девкой с обложки порно-журнала. Его винтовка никогда не была каким-нибудь пресловутым украшением стены в гостиной, которую берут в руки только тогда, когда «мне послышалось, будто внизу кто-то ходит». Он исправно пристреливал ее, не давая заваляться без дела, разбирал, надраивал до блеска, промазывал каждую деталь и вновь собирал.       А потом, когда я стал постарше и уже мог держать эту здоровую дуру в руках, он согласился брать меня с собой на стрельбище. В первый раз отдачей меня повалило наземь. Во второй раз прицел здорово саданул мне в глаз так, что мне казалось, что он вытечет. Мой отец — это он привил мне страстную любовь к оружию. Он научил меня уважать оружие, привил свою философию. Он всегда говорил: «Слушай сюда, Крис, никогда не считай оружие бездушным куском железа. Ты должен любить его так, как любил бы, например, свою девушку. Ты должен почитать свое оружие, оберегать его и заботиться о нем, и тогда оно ответит тебе взаимностью». И я всегда слушал его, потому что больше слушать мне было некого — матери у меня не было, и почему-то ее история меня мало волновала. Конечно, я пытался узнать у отца, но он ни разу не ответил мне. Теперь вы понимаете, что мне рано пришлось стать самостоятельным. Если говорить в целом, сколько я себя помню, я всегда был обычным парнем: не мудак, но и звезд с неба не хватал. Можно сказать, что тогда моя жизнь была скучной.       Знаете, у всех в жизни бывают хреновые времена. Не моменты, не «черные полосы», а именно — времена. Темные. Непроглядные. Убивающие. Для меня такой настал, когда умер мой отец. Иронично, но его сгубило то, что он так любил, — куриные крылышки и чили. Точнее говоря, сгубил его разрыв аппендикса, но это медицина, это не ко мне. Я до сих пор помню это: наблюдая за бейсбольным матчем, он уплетает крылышки в панировке, а потом, в какой-то момент бумажное ведро с фастфудом вываливается из его рук, а сам он падает на бок, судорожно хрипя, почти рыдая от острейшей боли и хватается за живот где-то сбоку. Даже не смотря на то, что я быстро сориентировался, они не успели. Медики, ввалившиеся в квартиру, почти с жалостью смотрели на меня, упавшего рядом с ним на колени и с пугающе спокойным лицом гладящего его по леденеющим рукам. Они сказали: «Шок,» — и сунули под нос вату с нашатырем. А я просто думал о том, что только что по прихоти ебаной жизни и судьбы потерял человека, который, фактически сделал меня таким, какой я есть. Он влюбил меня в оружие, научил меня своему юмору, сделал из меня мужика, а не ебаную избалованную размазню. И теперь его нет. Я понял это сразу, я даже не пытался убедить себя в том, что он просто заснул. Прямой, как рельса, врач тогда у меня спросил: «Молодой человек, вы не запомнили, во сколько он умер?». И это был первый раз, когда я сломал кому-то нос. Знаете, мне тогда понравилось то, как захрустели под костяшками моего кулака кости этого мудозвона.       А потом настал тот самый пресловутый переломный жизненный момент. Знаете, что я сделал? Я просто послал все нахуй, всю эту вселенную и мироздание вместе взятые. Я уволился с работы, продал дом, продал винтовку, продал старенький пикап. Тогда я решил продать все свои воспоминания и, в общем-то, забегая вперед, не прогадал. Положив все деньги на карточку, я, двадцативосьмилетний отщепенец этого дерьмового мира, сел на первый же рейсовый автобус, даже не посмотрев, куда он едет. Господь, как же мне было поебать на все это. Меня достаточно мотало по штатам, дни сливались в сплошную череду: холодная, отвратительная на вкус еда, шлюхи, становившиеся красивыми после пятого стакана, сон в старых дешевых мотелях и вновь рейсовый автобус или автостоп. Один месяц бродячей жизни переделал меня, сделал чуть злее, чуть решительнее, чуть простодушнее. Теперь я смотрел на все проще: жрал, что давали, спал, где упал, трахался, с кем придется, и зависал с теми, кто первый под руку подвернется. И знаете я, блять, тогда был счастлив, потому что это была свобода. И дело не в жратве, куреве, выпивке или шлюхах, дело не в деньгах. Дело было в том, что я выбирал сам, потому что не было никого, кто был бы мне настолько близок, чтобы я к нему прислушивался, и поэтому я руководствовался только своими соображениями.       Естественно деньги, сколь много их бы не было, в итоге начали заканчиваться, и вот тогда, когда у меня почти ничего не оставалось, я решил сделать что-то безумное, что-то неожиданное даже для самого себя. Я рванул в Бангкок. Набил небольшую спортивную сумку своими нехитрыми пожитками, приехал в аэропорт, купил билеты и первым же рейсом полетел в Бангкок. Я осознал свои действия только тогда, когда самолет уже был в воздухе, и я не мог ничего сделать. Я тогда смеялся над самим собой, и это было подозрительно похоже на истерику. На самом деле я был в восторге от самого себя, ведь такой херни я еще не вытворял. Несколько часов в привычном эконом классе, и я захлопал вместе со всеми, когда самолет удачно приземлился в столице Таиланда. Целый день я слонялся по оживленным улицам, рассматривал людей, общался с некоторыми из них, узнавал новое, дышал воздухом нового для меня мира. А вот с наступлением ночи мне взбрело в голову заглянуть в какой-то крутой молодежный клуб, и я хочу вам сказать, что, кажется, именно ночь в том клубе стала действительно переломным моментом в моей жизни.

* * *

      Так вот, на чем мы остановились? Ах да, Бангкок и его чудесные клубы. Да, я как сейчас помню, насколько круто там было. Не наступил час ночи, а я уже зависал в компании каких-то нереальных чуваков, которые, кажется, учили меня правильно пить абсент, я тогда был слишком пьян для того, чтобы запомнить хоть что-то. А потом появился этот русский парень. Михаил Со-Смешной-Русской-Фамилией, которую я так и не запомнил. Зато я хорошо помню, что, даже несмотря на то, что английский у него был приличным, русский акцент вызывал стойкое отвращение. С ним мы тоже пили. А потом этот парень, видно, разглядев во мне что-то «эдакое», завел шарманку про какой-то там архипелаг, большие деньги и крутых парней, которых везде так не хватает. Я тогда еще подумал, что он то ли пидор, то ли поймал белую горячку. Вы ведь уже догадались, про что он мне затирал? Ага, про Рук-Айленд, который я до сих пор именую не иначе, как «тропическая жопа». Этот смешной парень с уебищным акцентом тогда сказал: «Поехали на остров, будет круто, если что — уедешь». Желая поскорее от него отвязаться и вернуться к улетным чувакам и абсенту, я согласился. Прикиньте, как я был удивлен на следующий день, обнаружив себя, все еще хмельного, с болящим чердаком и ломотой в теле, на борту вертолета. Хотя нет, вру, я был не удивлен, я просто ахуел от всего происходящего.       Я начал свой «путь» далеко не пиратом Вааса, которого тогда еще никто не сделал заправилой, а наемником Хойта. Одетый в веселенькую черно-желтую форму, с заедающим СВД в руках, я был одним из двух десятков новобранцев. И вот тогда я хорошо понял: никто нас обратно не отпустит, пиздеж все это и наебалово. Когда мы были еще «зеленые», гоняли нас так, что мама не горюй. Один парень после очередного очумелого кросса по пересеченной местности заныл о том, что ему плохо. В следующий момент парень красивенько рисовался на земле с дыркой в башке. Моя шутка про «очертить мелком» была воспринята гробовым молчанием и осуждающими взглядами, зато наш «начальник» все-таки оценил юмор. Знаете, я не могу сказать, что служба у старика-Хойта, вечного, как, блять, Статуя Свободы, была мне не по душе. Когда каждый день на твоих глазах люди дохнут как мухи — это закаляет, ты к этому привыкаешь. Я же говорил, я стал проще. Я не жаловался на жратву и на отвратительную самопальную сивуху, сладко спал на скрипучей жесткой койке, пользовался услугами местных туземок-профурсеток и вполне метко травил шутки, сидя около общего костра. Странно, но это богом забытое место, не отмеченное ни на одной географической карте, казалось мне приятным и даже… романтичным что ли.       За два года, меся дерьмо, кровь и грязь сапогами, я нехило продвинулся по «карьерной лестнице», и теперь уже я гонял желторотых новобранцев по болотным топям, посмеиваясь над тем, как они визжат при виде крокодилов и прочих тварей божьих, которых тут всегда было в избытке. А потом появился Ваас, потому что старику-Хойту захотелось прикарманить еще и соседний остров. В целом Уокер был мужиком рациональным, даже приятным, но его фанатичная «охота на ведьм» (я говорю про туземцев), временами поражала. В общем, тогда меня вызвали на ковер и констатировали простой как табуретка факт — я перехожу под начальство Монтенегро. Суть дела не поменялась, просто форма с желтенькой сменилась красненькой под цвет моих, перекрашенных на спор, волос. Уокер познакомил меня с Монтенегро и, отметив меня как перспективного бойца, с согласия Вааса назначил меня как коммандос на один из аванпостов. Таким нехитрым образом я и стал начальником «Текилового Рассвета». Работа была не пыльной — сиди себе на вышке, лобызаясь с винтовкой, отстреливая время от времени зарывающихся туземцев, да ори на ебанутых пиратов, которые делали что угодно, но не то, что им поручили.       А потом спустя почти год случился Броди и его терки с Монтенегро, в итоге из-за одного объебанного мудака под шквал попали все. Одичавший пиздюк тогда выкашивал пост за постом и, честно говоря, наблюдая за хаотичностью его перемещений по острову и непредсказуемостью, у меня очко на минус сжималось при мысли о том, что это чудовище, в одиночку убивающее по десять-пятнадцать тренированных бойцов, может заглянуть и к нам на огонек. А ведь в итоге действительно заглянул, сука. Тогда в распоряжение аванпоста поступил новый медик взамен старого, которого, кажется, ночью задрал медведь. Август, да. Забавный парень, пусть и мрачный, во всяком случае, он не вел себя как долбоеб, и это уже радовало. Так вот, как коммандос я решил получше узнать нового подчиненного и разговорился с ним за бутылкой пива. Знаете, чем это закончилось в итоге? Очень нелепо. Мы тогда вместе отошли поссать за территорию лагеря, и тут случилось то, что в народе именуется «пиздец». Появилась Белоснежка и его семь гномов: неуловимость, жестокость, мачете, пистолет, автомат, оптика и заряды С4. В целом не так важно, как мы ахуели, когда услышали первые крики, важно то, что мы двумя сайгаками припустили в лес, посчитав, что отступление — это не трусость, а проявление инстинкта самосохранения и грамотный тактический ход. Нет, правда, если один раз — случайность, второй — совпадение, то третий — это уже подозрительное везение. Я имею в виду то, что этот парень на тот момент положил уже пять аванпостов, и шанс того, что именно мы смогли бы его поймать, был минимальным. Так нахуя же, скажите мне, записываться в список смертников?       В целом нам с Августом тогда крупно повезло даже несколько раз: мы успели съебаться, мы сумели продраться сквозь джунгли и смогли добраться до соседнего аванпоста. Ваас, конечно матерился, как бешенный, пополняя мой запас идиоматических выражений сверх меры, но в итоге даже не прострелил наши головы, всего лишь понизил в звании и отправил на главный аванпост, где мы познакомились с Рико. Ну, что происходило на острове дальше, вы, я надеюсь, помните. В итоге, после всей произошедшей бучи и смерти Монтенегро и Хойта, мы с парнями, как и все, дали деру с острова, больше не видя смысла в том, чтобы оставаться на нем и дальше. Стоит ли говорить о том, что за все это время я совершенно отвык от городской жизни? Отвык ходить без оружия в руках и без формы, отвык от громад зданий и толп людей, именно поэтому, когда спустя два месяца появился вариант поступить на службу к Диего, сыну покойного старика-Хойта, я с радостью подписался на это, и почему-то даже не удивился, увидев среди людей Августа и Рико. А потом вновь появился Броди, только теперь уже как званный гость, появился Ваас. Мы даже не знали, с кого из этих двоих больше охуевать: то ли с мирной Белоснежки, то ли с восставшего из мертвых пирата. Ну а дальнейшую историю вы и сами прекрасно знаете.