Неверная Жена

Я поняла, что дальше так нельзя, когда смотрела себе в глаза. Я чистила зубы в ванной после очередной ночи в пустом, огромном доме. Когда Бэндит заплакала посреди ночи, этот звук, резкий и режущий темноту, не поднял меня с кровати. Материнский инстинкт свернул желудок, подкидывая его к горлу, как надувной резиновый мячик. Я не встала. Ребенок захлебывался в слезах, потом ор перерос в вой, потом – в редкие всхлипы. Она сама успокоилась, но это время было слишком долгим. Я больше не уснула, пока он не пришел под утро, с трудом добрался до дивана в гостиной. Там я его и нашла в восемь часов. Пахло духами – его духами, сигаретами и алкоголем. Они выпивали, но не напились. Как и позавчера, как и на той неделе. Алкоголь – неизменный спутник их вечеров, перетекающих в ночи, помогающий договориться с совестью. А иначе зачем им пить? Я легко нашла его номер в телефонной книжке мужа. Последний набранный, самый часто набираемый, последний, на который было отослано смс. Я не хотела знать, о чем они пишут друг другу, но мне нужен его номер. Записываю, убирая телефон в карман. Поднимаюсь в спальню, закрываю дверь. Пальцы подрагивают, когда я подношу трубку к уху. Восемь гудков, и сонное «Алло?» – Фрэнк, это Линдси. Молчание. Тяжелый вздох, кашель. – Я бы хотела поговорить с тобой… наедине. У вас же выходной сегодня? Давай выпьем кофе в «Белле» через час? Он соглашается. Едва я спустилась вниз, как у Джерарда зазвонил телефон. Ну, конечно же, они обязаны поговорить перед встречей. – Джерард спит, Фрэнки. Когда я вернусь домой, передам, что ты звонил. Я выхожу из дома ровно через двадцать три минуты. На мне прямые джинсы и блузка. Потому что я – женщина. Я – жена, окольцованная тем, кто любил женственных. Так ведь, Pansy*? Он приходит первым, и я заставляю ждать себя, нервно скуривая сигареты одну за одной. Официант меняет пепельницу третий раз, а я стою на углу улицы, через дорогу, и смотрю на сутулую спину и нервно покачивающиеся ноги. Он в молочно-сером свитере в тонкую багровую полоску. Мои каблуки слишком громко цокают по паркету отельного ресторана. Он не оборачивается на звуки и вздрагивает, когда официант отодвигает для меня стул. – Две чашки чая. Он уточняет, что один – черный. – И два «тирамису», пожалуйста. Он молча кивает, не поднимая головы. Он знает, что я знаю. А дальше – мы не говорим об этом. Мы говорим про Черри и Лили, обсуждаем вегетарианство. Он напуган, и с каждым словом утопает под столом, нервно стряхивая пепел в хрустальную пепельницу. Стряхнул вместе с огнем, и я подношу ему зажигалку, поджигая свою сигарету от этого же огня. Он резко выпрямляется, и нервно произносит мое имя. Я слышу лай. – Нет, я не Линз, я Линдси. Линз я на сцене – басистка в короткой юбке и с хвостиками. А сейчас я Линдси. Жена, мать, подруга. Кто угодно, не имеющий ничего общего с участницей MSI. Я думала, ты можешь понять это, Фрэнки. Он кивает, сбивчиво извиняясь. Мне не нужны твои извинения, ни за что. – Я просто хотела узнать тебя. Чего есть в тебе, и нет во мне. Чем я – хуже. Он отвечает, что я не хуже. Я просто другая. Я женщина, которую он прикрывает собой и будет прикрывать до последнего своего вздоха. Я подруга, человек-удушье, человек-вдохновение. – А ты тогда – кислород? Он не знает, кто он. Он просто не требует ничего взамен, и они ничем друг другу не обязаны, ничем не связаны, кроме музыки и секса. Это даже не чувства. Я усмехаюсь, туша сигарету. Да, именно это я и читаю в глазах мужа каждый день. – Посмотри на меня. Посмотри мне в глаза, пожалуйста. И он смотрит. Я пытаюсь заглянуть в него так же глубоко, как это делает Джерард. И я вижу его. Фрэнк смотрит на меня с сожалением и раскаянием, его сочувствие не имеет ничего общего с жалостью или превосходством. Ему жаль, что это происходит, и что это будет происходить и дальше. Это не прекратится никогда, до тех пор, пока они дышат. Я понимаю это, потому что я знаю мужа. Я знаю, что он ищет в людях, и как потом не отпускает, когда находит. Потому что я сама ищу того-же. Мы близнецы, заключившие завет перед Богом и в законе. Мы знаем друг друга, потому что были слишком похожи еще до того, как встретились. От цвета его глаз я начинаю плакать, смаргивая слезы на покрасневшие щеки. В пальцах предистерическая дрожь, и Фрэнк ведет меня на ресепшен, заказывая номер на последнем этаже. Это – пентхауз. Он усаживает меня на диван, садясь рядом и обнимая за плечи. Я говорю ему обо всем, что чувствую к нему и к Джерарду. Что думаю о них. Я жалуюсь на оставленные в мастерской чашки и оплаченные счета в карманах, которые больше похожи на прелюдии к любовным запискам. Мне тяжело говорить о том, что я хочу секса. Я хочу близости так отчаянно, что… – Трахни меня, Фрэнк. Трахни меня, как близнеца твоего любовника. Он отодвигается от меня, бормоча о том, что секс не решающая вещь в отношениях. Ну конечно же, докажи мне это, когда я целую тебя, и ты не пытаешься меня остановить. Ты носишь футболку моего мужа под свитером, и я рву ее, как ты рвал мое сердце. Я разрываю твою память, как ты сейчас - мою верность. Он отвечал на мою жажду, заполняя комнату стонами, переполняя меня собой. Он так отчаянно не хочет меня, что кончает в первые две минуты, и я перезаряжаю его еще дважды, осушая до дна. Он просит разрешения закурить, не вставая с постели, запачканной спермой и грязными ругательствами, а я прошу передать мне сигарету – тоже. – Мне не стыдно за то, что я сделала. Он отвечает, что ему стыдно, потому что это двойная измена, и ни один из них не заслуживает этого. Ни Джамия, ни, тем более, Джерард. Мое имя не вписывается в его коллекцию «Дж». Мы заказываем ланч в номер, разговаривая о том, чего ему не хватало в Джамии. Мы просим принести ужин около одиннадцати вечера. – У меня скоро новая выставка, а Джерард не сможет прийти ни на один день, потому что у него концерты на другом конце страны. Фрэнк отвечает, что он пришел бы. Я улыбаюсь, и кладу голову ему на плечо. Нам приносят завтрак в девять утра. За сутки я не приняла ни одного звонка. Он – тоже. *Pansy (англ. - женственный) - ник Фрэнка Айеро.