Объект номер 4

© Armstrong Louis - La Vie En Rose (instrumental) ______________________________

Пролог. "Я не обманывал, дорогой начальник, когда я сказал, что ты услышишь завтра о работе Дерзкого Джека. Теперь дважды. Одна из них немного визжала, не смог сразу же убить. Спасибо за то, что сохранил последнее письмо, пока я не вышел на работу. Джек Потрошитель" Не смотря на то, что письмо было написано на печатной машинке, или на компьютере, его строки словно специально перекрывало внушительное кровавое пятно, делающее текст не вполне разборчивым. Будто бы убийца пытался повторить ту дерзость, как с письмом "Дорогой начальник", которое написал от руки печатными буквами, но по неловкости перевернул сосуд с "красками". Вместе с открыткой так же пришла обещанная мочка уха, принадлежащая, как и кровь, замаравшая бумагу, Элизабет Страйд, найденной убитой в ночь с 30 сентября на 1 октрября, когда и была проштемпелёванна открытка. Факт того, что письмо было посланно до того, как смерть женщины была публично обнародованна во всех британских газетах и в телевизионных новостях, а так же неопровержимые доказательства в виде её ДНК, наконец придоставили все основания полагать, что открытка и впрямь была посланна настоящим убийцей, а не очередным фанатичным псевдо-Джеком, которые ежедневно проверяли на прочность терпиливость полиции, закидывая их фарсовыми сведениями, письмами, звонками и признаниями, направляя их по ложным следам и запутывая и без того непростое расследование. Недвусмысленное упоминание Потрошителя о двойном убийстве так же вскоре подтвердилось, когда немного погодя после найденного тела Элизабет, было так же найденно тело Кэтрин Эддоус. Обе были убиты в ночь с 30 сентября на 1 октября с разницей примерно в 1-2 часа. Этого было достаточно, чтобы после того, как одна жертва была умрщевлена в Датлфилдс-ярд на Беренр-стрит, убийца успел бы перебраться на Митр-Скуэр, где была убита вторая. По сему случаю, пресса, которую всегда влёк запах гниющего мяса, решила разодрать правохранительные органы на кусочки. Тут и там сыпались обвинения в профессиональной халатности, основанной на том, что полиция не приняла всерьёз первое послание Потрошителя, в котором он как раз и обещал прислать им мочку уха, заключив, что письмо было присланно неким на редкость отважным и неадекватным поклонником убийцы. Да, кровь, которой отчасти было написано письмо, являлась настоящей, но не совпадала с ДНК ни одной из жертв Джека. Теперь же, конечно, трудно было оперировать этим сомнительным фактом в качестве защиты от нападков прессы, которая считала, что игнорирование этого письмеца привело к гибели, по крайней мере, одной из двух последующих жертв маньяка. "Вместо того, чтобы тщательно обработать и проверить каждую зацепку, на которую их наставляет сам же убийца, они посмеялись над ним, и ценой этой, с позволения сказать, "шутки" стали жизни двух беззащитных женщин!" - плевался огнём журналист из Daily Mail. "В связи с тем, что за всё время расследования дела о Потрошителе правохранительные органы не продвинулись ни на шаг вперёд, игнорируя жестокие убийства на улицах Лондона и повысившийся уровень преступности, что говорит о их вопиющей некомпетентности, не пора ли правильству пересмотреть проф-пригодность некоторых должностных лиц?" - взывал другой из The Guardian. "Мирные британские гранждане интересуются, на что уходят их налоги, так как, судя по бесконечной игре в кошки-мышки, которую сейчас и ведёт полиция и убийца, все представители правохранительных органов бедные, несчастные люди, сидящие на хлебе с солью и носящие в кобурах резиновые пистолетики, не способные от недостатка средств успешно вести следствие. Может, мне самому и прочьим обычным гражданам стоит вооружится факелами и вилами, как во времена линчевания, и самим открыть охоту на ведем?" - саркастично насмехался третий из The Times. Журналисты и репортёры, для которых то было золотое время, когда они с лёгкостью, щелчком пальцев управляли настроениями где-то любознательной, где-то напуганной, а где-то просто желающей обвинить кого-то во всех напастях публикой, превратились в стаю гиен под окнами полицейских участков, ждущих, истекая слюной, когда им подкинут ещё один кусок окровавленного мяса. И его, как правило, подкидывал сам убийца. Все попытки полици как-то охладить пыл прессы и утроить перемирие разбивались как пивная бутылка о кирпичную стену. Если же кто-то из правохранительных органов соглашался дать интервью, все его слова подвергались иронизированию и высмеиванию, если же интервью давать отказывались, то становилось только хуже - пресса с подковыркой тут же выпускала новое издание, где предлагала вариант причин, почему то, или иное должностное лицо отказывается идти на контакт и скрывает информацию. Как правило, последнее сваливалось на угрызение совести, после чего читателям сообщалось личное мнение журналиста о том, что в этом нет ничего удивительного и что полицейским стоит стыдиться ещё больше. Конечно, всё это не мало трепало нервы последних, которые при всём желании заткнуть глотки противных писак, проявляющемся во встающих дыбами волосах, надувшихся и раскрасневшихся от злобы щеках и вечном раздражении, были вынужденны молчать. Так как, чтобы их действительно заткнуть, нужно иметь в кармане козырь, улику, хоть какую, а таковых не было и в помине. Поэтому приходилось заменять кофе чаями на травах, выкуривать киллограммы сигарет на каждый участок и пить таблетки от головной боли. Это было единственным, что хоть чуть-чуть помогало. - Чёрт, Тед, да закрой же ты окно! - сидящий последние несколько минут с зажмуренными до боли глазами и масирующий височные доли инспектор Джорд Ласк не выдержал и почти гаркнул это констеблю Теду Фольтеру, находящемся с ним в кабинете. Тот тут же встал и сделал, что просил его начальник. В комнате сразу стало как-то потише. Джорж Ласк как раз и являлся получателем последних двух посланий Потрошителя. Никто не мог найти точной причины, почему убийца всегда обращался именно к нему. Если Джеку хотелось задеть за живое, или потрепать нервы кому-то из управления, то были лица, занимающие куда более значимые должности, чем мистер Ласк. Не сомненно, сей факт мнгновенно сделал его "любимчиком" прессы, и поэтому наибольшее колличество стервятников с микрофонами, диктофонами и блокнотами для записи чего-попало собиралось под окнами именно его полицейского участка. О, что только они не придумывали! И то, что Джордж был лично знаком с Потрошителем, и что они в сговоре, и что это дело личное, и тому подобную бредятину, которую общественность проглатывала, как с добрым утром. На самом же деле ничего такого и в помине не было. Разумеется, вся подноготная инспектора Ласка была тщательно проверенна и перепроверенна после подобных обвинений и самого подозрительного факта, что в качестве адресата Потрошитель выбрал именно его. У инспектора, как и у всех людей, были свои промахи. Одним из таких был Томас Биэль, чернокожий парнишка, принадлежавший одному из чёрных кварталов Лондона, работающий бегунком на одного прожжёного наркодилера. Ласк тогда работал в отделе по борьбе с наркотиками, и очередное расследование как раз завело его в это Богом забытое место. Он застрелил Томаса, когда тот уходил от полиции, пряча в кармане пакет с кокаином, и размахивая пистолетом, который, как выяснилось чуть позже, был резиновым и использовался только для запугивания, но никак не для атаки. Ласка понизили в должности, а его непроходящее чувство вины, вылившееся в кошмары и нервный срыв привело его в класс коллектиктивной психотерапии, который он обязан был посещать по наставлению суда. Но это было давно. Не считая этого промаха, за который Джоржд заплатил сполна, пережив так же в то время развод из-за того, что его проблемы на работе коснулись семьи, он был абсолютно чист. Только вот их такой поворот событий прессу не радовал. Разумеется, было куда более интригующе и прибыльнее выдумывать всякие мистифицированные ложные сведения по поводу тайных отношений Джоржда и Джека, до которых "даже полиция не могла докапаться" - цитата из очередной статейки. - Мне вот не даёт покоя один вопрос, инспектор, - обратился к Ласку констебль, - Почему именно проститутки? В смысле, я осознаю, что маньякам всё-равно кого убивать, если только это не их личный фетиш. Но вот почему именно они? - Фетиш, - усмехнулся Джоржд. - Чему вас только теперь учат в полицейских академиях? Всё просто. Потому что до них нет никому дела. То, что вокруг этих убийств разразилась такая шумиха - это только от больного человеческого любопытства и скукоты. Людям нравятся убийцы. О них интересно читать в утренней газете. Они идеально подходят для обсуждений во время обеденного перерыва и для осуждений личностями с жалкими душонками, не намного чище их. А на самом деле если человеку хочется убивать и делать это как можно незаметнее, чтобы не обзаводится врагами в лицах горюющих родственников, оставшихся сиротами детей и убитых горем возлюбленных и супругов, то шлюхи - идеальный вариант. Они и так мрут, как мухи день изо дня: передозировка наркотиками, недосчитавший денег сутенёр, клиенты с особыми пристрастиями, уличные воры, готовые за сотню фунтов прострелить кому-угодно голову, различные болезни. Некоторые из них просто исчезают без вести, некоторых находят по утрам в мусорных баках. Близких людей у этих женщин, как правило, нет. Они брошены на произвол судьбы, что и подтолкнуло их на этот путь. А если близкие всё же и имеются, то, как правила, понятия не имеют о их роде занятий, и им это из сочувствия не оглашается. - А доктор Флориан Трейси был иного мнения. - Тот судебный психиатр? - с усмешкой припомнил инспектор. - Да. Помните, он говорил, что в убийствах Потрошителя кроется некая своеобразная философия? Что, возможно, Джек считает недопустимым растрачивать дар, которым обделены женщины, дар давать жизнь на такое низменное существование, как занятие проституцией? Что это является для него оскорблением его чувств, связанных с детской травмой? - Ох уж эти мозгоправы. Вечно они стараются усложнить то, на поверхности воды лежит. Нет, мой юнный друг, это бред. Мотивы наших поступков, как правило, просты. А уж для серийных убийств, как правило, мотив и вовсе не нужен. Кому-то это просто нравится. Отнимать жизнь. Вы насмотрелись заумных сериалов. Тут у нас не съёмки "Ганнибала". Тут простая жизнь, простая человеческая природа. Похоть и жажда власти - вот что толкает большинство людей на преступление. - Так вы считаете, он не остановится? - Остановится. Когда сдохнет. Глава первая. Зимний ветер, аккомпонируя, исполнял реквием и бился со всей силы в дрожащие стёкла окна. Дешёвый настольный будильник, стоящий на самом незамысловатом письменном столе, показывал половину пятого утра, но на улице всё ещё стояла густая тьма, местами лишь освещаемая разбросанными по округе фонарями, в чьём свете беспокойно метался снежный вихрь. Мэри Кэрролл, поплотнее укутавшись в потрёпанный, покрывшийся от времени катушками, плед, сжимая его левой рукой на груди и по-хозяйски положив ноги на стол, медленно, растягивая удовольствие, курила сигарету и наблюдала зимнюю истерию, происходящую за окном. Умение держать порядок в комнате явно не было её отличительной чертой: повсюду то там, то здесь валялись старенькие, потрёпанные издания медицинских учебников и справочников, местами с заученными до дыр страницами. Сигареты были ей не по-карману, но это было единственным, на чём она не экономила. И от них, выкуренных на пустой желудок, который плотно и противно до мурашек по коже сжимала рука голода, у неё немного кружилась голова. Погода за окном, словно вампир, выпивала из неё всю энергию, всю силу и самосознание, оставляя лишь бездушную пустующую оболочку одиночества и безразличия. Через пару часов ей надо будет собираться на лекции, а она так и не ложилась спать. Работая по вакансиям на двух работах в своё свободное время помимо университета, она всё же не могла хотя бы отчасти покрывать свои нужды. А ведь ей осталось полгода. Полгода учёбы до получения диплома. Мэри Кэрролл старалась отвлечься на что-нибудь, на что-угодно, лишь бы не возвращаться к накатывающим волнами отчаяния мыслям о том, что завтра ей надо будет заплатить за комнату, на которую у неё попусту нет денег. Мысли заносили её в далёкое прошлое. Её первое более-менее чёткое воспоминание возникает где-то в возрасте пяти лет. На ней красивое, даже слишком красивое и праздничное платье для обыденной, не слишком озабоченной внешним видом, ежевневной жизни ребёнка дошкольного возраста, и шёлковая лента в волосах. Фигурирующей персоной в этом воспоминании является дядюшка Льюис Кэрролл, старший брат её отца. Он наклоняется, чтобы ласково потрепать её за пухленькую розовую щёчку и волшебным движением руки, которая ещё секунду назад была пуста, протягивает ей из ниоткуда появившуюся шоколадную монетку. Он выглядит очень добрым и умеющим обращаться с детьми. Последнее, кстати, выявилось в ходе дальнейшего с ним их общения, когда за считанные дни, что он гостил в её семейном доме, Льюис стал для неё чуть ли не лучшим другом. Ведь не смотря на всю её весёлость, ребёнком она была крайне непокорным и, когда какой-то друг семьи хотел её потискать, или поцеловать в лобик, она сразу пряталась за мать, обнимала её за ногу и выглядывала из-за неё не то, чтобы с оттенком стеснения, а даже с некой враждебностью во взгляде. И покорение её Льюисом, когда на следующий день она уже спокойно сидела у него на коленях и слушала сказки, что он ей рассказывал, было своего рода феноменом, чему мать несказанно без конца удивлялась. Мало того, дядюшка и впрямь был потрясающим рассказчиком. Он с лёгкостью придумывал сюжеты для сказок уже в процессе рассказа, и они не были примитивны (а ведь взрослые редко бывают хорошими фантазёрами). Но больше всего Мэри нравилось, когда он читал ей написанную для дочки его друга сказку об Алисе в Стране Чудес и в Зазеркалье. После того, как маленькая Кэрролл услышала вторую часть сказки, она долго потом расхаживала по дому с зеркалом в руках и смотрела в него так, что в нём отражался потолок и вся комната как бы присутствовала по ту его сторону вверх тормашками. Тогда и у неё самой возникало ощущение, будто она ходит по потолку, и может проникнуть в Зазеркалье. Не смотря на столь ранний возраст, она даже начинала ревновать дядушку к незнакомой девочке, гадая, что же вдохновило его посветить столь блистательную и необыкновенную историю именно ей. Бесконечное колличество выслушанных, а позже и самостоятельно прочитанных сказок сделало и из самой Мэри ту ещё выдумщицу. Но вместо того, чтобы, как все дети, выливать фантазию на страницы какой-нибудь тетрадки в виде стишков, или рассказов, она нашла ей не самое лучшее применение и частенько весьма злободневным образом испробывала очередные свои идеи на родителях. Мать относилась к этому спокойно, хоть некоторые проделки дочери её и пугали, а вот в глазах отца младшая Кэрролл постепенно теряла всякое доверие, что в будущем сыграло для неё роковую роль. Поразительно, как сильно счастье зависит от возраста. Когда ты маленький, тебе не надо многого для счастья. Ты вполне довольствуешся чем-то простеньким и банальным. И главное, ты не замечаешь того, что порой весьма сильно бросается в глаза. Ты всё идеализируешь. Что у вас в доме тишь да гладь, что мама с папой любят друг друга чистой и безкорыстной любовью, как принц и принцесса из сказки, что они счастливы, да и вобще у вас прочная, весёлая семья вроде тех, что часто крутят в рекламных роликах в перерывах между фильмами по телевизору. Но это было не так. И узнала она об этом наверное даже слишком рано. И конечно же, от мамы. Отец не мог быть с ней до конца честен не просто потому, что как было уже упомянуто, особого доверия она у него не вызала, а ещё просто потому, что девочка. Всё же дочери всегда ближе общаются с матерями. А отцам же с ними как бы и не о чем поговорить, не чем поделиться. С сыном можно выпить, сходить на рыбалку, поговорить по-мужски, научить его снимать девок, в конце концов, а с дочерью то толком и занятся нечем. Там надо только проследить за тем, чтобы замуж вышла. Мать же, как правило, ходит с дочерью по магазинам и учит её старадать. В глагол "страдать" вкладываются такие понятия, как правда о семейной жизни, да и об отношениях между мужчиной и женщиной в целом, о необходимости быть мудрой, хитрой, и т.д. И после этих рассказов о правде жизни девочка начинает поздно понимать, что когда она тушила свечи на именинном торту, ей надо было загадывать не то, чтобы стать принцессой, или феей, а чтобы из неё выросла конкретная холодная стерва. Потому как после рассказов матери именно этот образ, кажется, единственный будет способен выжить в реальном мире. Мать, тем не менее, считала себя достаточно счастливой и состоявшейся. У неё был свой дом, хорошая работа и была Мэри. То, что ей муж изменяет направо и налево, со временем перестало причинять ей боль. Она заглушала её тем, что гуляла, пойди, в два раза больше супруга, о чём он, конечно, не подозревал. Но брак, тем не менее, держался. И держался он на том, что мать боялась одиночества. Она всегда говорила, что иметь мужчину - всё-равно, что ходить с пистолетом за поясом. Осознание того, что он есть, придаёт ощущение защищённости. А вот заряжен ли он, или же пуст и подведёт тебя при первой же возможности, не знает никто. А так же она советовала дочери никогда никому не хранить верность. "Он может быть верен тебе год, два, десять лет," - говорила она, - "но рано, или поздно, это произойдёт. Никто не может проездить всю жизнь на одной машине, или проходить в одном платье. Всем хочется разнообразия. И это нормально. Из-за этого расстраиваться не стоит. Больно только когда ты думаешь, что он верен тебе, и хранишь верность ему в ответ, а потом, лет в сорок, или пятдесят ты узнаёшь, что всё это время у него была любовница. Время - вот, что важно. Упущенное время. Время, когда ты могла бы наслаждаться жизнью, но предпочла ограничить себя только одним мужчиной." Всё это Мэри услышала в десять лет. А её мать вскоре после этого бросила семью, уехав из страны вместе со своим новым любовником - одним из самых близких друзей отца. Этим она убила двух зайцев: раз и навсегда оставила на сердце мистера Кэрролла большой и глубокий шрам, поскольку хуже измены и хуже измены с твоим врагом может быть только измена с твоим другом, чем была полностью отомщена, и дала понять своей дочери, что её детство закончилось. Отец с тех пор ни разу о ней не упоминал, ведь по его логике, как и для многих мужчин, мужская измена считалась чем-то почти нормальным, природным и прощаем, но женская же была нонсенсом. Мэри же, не смотря на то, что матери ей не хватало, никогда не винила её в том, что она оказалась брошенной наедине с отцом. Она считала, что каждый заслуживает счастья и желала миссис Кэрролл, чтобы её будущее сложилось лучше, чем прошлое. Тогда она вновь открыла для себя мир. И первое открытие принёс ей дядюшка Льюис. Уже после того, как всё произошло, после того, как она достигла совершеннолетия, Мэри разыскала ту девочку, которой он посветил своё, без сомнения, самой популярное произведение. К тому времени ей было уже за тридцать, она была замужем и у неё только-только родился первенец, которого она назвала Аланом. В большом, богато и со вкусом обставленном доме, куда Мэри пропустила их экономка, висело много картин и фотографий Алисы в детстве, юношестве и уже сознательном возрасте. Лидделл и сама пыталась немного рисовать, но не смотря на похвалы её учителя, который был выдающимся художником, пророчащим ей карьеру знаменитого живописца, большинство её картин так и остались с ней, и теперь висели на стенах её необъятного особняка. Выйдя же замуж Алиса и вовсе утратила тягу к творчеству и сделалась непримечательной, но вполне завидной домохозяйкой. Она не имела ничего общего с той любознательной, остроумной девочкой из сказок дядюшки Кэрролла. То ли возраст так на неё повлиял, то ли она никогда и не была такой, какой писал её Льюис. В любом случае, Алиса приняла гостью весьма радушно, но холодно, как и подобает этикету, который она так же штудировала в своей юнности наровне с остальными школьными предметами. Ясно было только то, что натяжное, хоть и тёплое отношение к Мэри у неё было вызвано её отношением к дядюшке, о котором во время их разговора, пока Кэрролл не дошла до сути своего визита, она неустанно отзывалась добро и с почтением, говоря о нём, как о своём первом друге. А потом гостья перевела тему разговора в нужное ей русло. Она постаралась, чтобы её вопросы и намёки выглядили как можно мягче, но уроков этикета ей отнюдь никто не преподовал, а вырастая в детском доме она особой вежливости там не поднабралась. Уже после первого же вопроса о том, не казалось ли ей это странным, что взрослый мужчина, причём даже не родственник, уделял ей, некогда маленькой девочке, столько внимания, проводя с ней порой сутки напролёт и фотографируя её прямо-таки скажем не то, чтобы совсем одетую, поведение Лидделл резко поменялось. Она вдруг словно заледянела. От её теплого обращения с Мэри ничего не осталось. Взгляд её стал непроницаемым, а мимика скованной и строгой. В ответ на вопрос она осыпала Кэрролл упрёками, и оглянуться та не успела, как её выставили за дверь. Никто не допускал и мысли о странных сексуальных предпочтениях всеми любимого и уважаемого Льюиса Кэрролла. Никто не предполагал, что его близкая дружба с некоторыми детьми несёт в себе двойной смысл. Никто не верил Мэри, что он сделал это со ней. Никто. Больнее всего было осознавать, насколько огромная пропасть была между ней и отцом. Ещё при жизни матери они не были особно дружны. Нет, без сомнения, отец любил её, но эта любовь была суха и поверхностна. Он никогда не рвался проводить с ней как можно больше времени, не старался делать вид, что его интересует детский лепет дочери, когда та была ещё маленькая, не делал никаких особых попыток наладить с ней общение и узнать её, как личность. Нет, он её просто "крышевал", если это слово уместно по отношению к семье. Он исполнял свои отцовские обязанности на уровне "дать образование, обуть, одеть, дальше пусть сама". То есть он как бы вкладывал в дочь деньги, но не душу. И, как уже было упомянуто, её шалости в детстве подвергли испытанию его доверие к ней в будущем. Проще говоря, будучи маленькой девочкой, Мэри была большой врушкой и выдумщицой. И когда она рассказала отцу о том, что случилось, он ей, конечно, не поверил. Его реакция была сродни реакции Алисы, только помимо этого младшей Кэрролл досталась сочная пощёчина. Это был первый и последний раз, когда отец поднял на неё руку. Уже спустя считанные секунды после того, как он её ударил, она увидела в его глазах прежде невиданный страх от того, что он сам только-что сделал, увидела расскаяние. Но прощения он так и не попросил, а она убежала в слезах в свою комнату. В этот день её и без того хлипкие и напряжёные с отцом отношения дали окончательную трещену. Наверное, знай она, или он, как потом всё это обернётся, они бы переступили через собственную гордыню, боль и обиды и постарались бы поговорить вновь, выложить всё, что накопилось в душе, попытаться понять и узнать друг друга. Но ни Мэри, ни мистер Кэрролл, конечно, не предполагали, что чем дальше, тем меньше времени у них оставалось на то, чтобы сказать "прости". Ровно через неделю после её ссоры с отцом в их доме случился пожар. Мистер Кэрролл тогда был не в лучшем состоянии. Он не мог спать, и для того, чтобы уснуть, за ужином много выпивал. А поскольку всё произошло очень быстро, он так и не успел проснуться вовремя. Часто после случившегося Мэри думала, что лучше бы и ей было в ту ночь не просыпаться... Но она проснулась. Проснулась уже тогда, когда пути к лестнице (а ведь её комната была на втором этаже) ей были отрезаны. И тогда она выпрыгнула в окно, упав в ночной рубашке в большой сугроб под ним. В эту ночь она окончательно лишалась семьи и чуть было не лишилась рассудка. Поскольку отец не составил перед смертью завещание, не веря в то, что его жизнь может прервать рядовой несчастный случай и думая, что доживёт до глубокой старости, дом, а вместе с ним и воротничковая фабрика, которой он владел, отошли государству. Мэри же первые полгода провела в психиатрической лечебнице с диагнозом кататонии, а после была помещена в детский дом. Особой дружбы в приюте ей не удалось завязать ни с кем, её друзьями стали книги и местные дворовые кошки, с которыми она щедро делилась своими обедами. Остальные девочки её не то, чтобы ненавидили и как-то там принижали, а скорее же попросту игнорировали, считая чудачкой. Она наконец-то попробовала себя в творческой деятельности. Поначалу Мэри писала небольшие стихи, а совсем скоро после первых попыток бросила поэзию и занялась прозой, исписывая уже по нескольку тетрадок в день. Благо нянечки на это не скупились и никто ей не мешал. Для взрослых она была просто несчастным, замкнутым ребёнком, и они радовались, видя, что Мэри чем-то занята и не грустит. Кроме литературы её не интересовало ровным счётом ничего. Но рано лишившись детства, она так же неожиданно рано начала реалистично смотреть на вещи и судить о них по-взрослому. С такой тягой к литературе никакой не секрет, что она желала карьеры писателя, редактора книжного издательства, или, на крайний случай, литературного критика, но вместе с тем понимала, что это совсем не те профессии, которые смогут вытащить её из беспросветной нищеты, в которой она оказалась. Мэри знала, что с наступлением совершеннолетия, когда приют перестанет нести за неё ответственность, её выставят за дверь с чемоданом, в котором не будет ничего, кроме документов и исписанных ею тетрадок. И нужда, в которой она окажется, рано, или поздно заставит её принять отчаянное решение. Человек, разбирающийся в литературе бесполезен, так как род его занятий - эфемерность. А она может и затрагивает какие-то особые струны человеческой души, но на практике не несёт никакой пользы, за которую давали бы хорошие деньги. Да и зачем ради карьеры литературного критика вообще поступать в высшее учебное заведение? В смысле, ведь критиковать литературу может каждый. Достаточно просто читать книги и сравнить их написание и жанры между собой. Вот и всё. Тут нечему учиться. Поэтому с юнных лет в Мэри заговорила жадность. И эта жадность сказала: "Думай. Без чего люди никогда не обойдутся в любые времена и в любые режимы? Правильно. Без медицины. Забудь ты про Достоевского, Ремарка и Шекспира. Биология, химия и физика - твои новые друзья." Так всё и решилось. В очередной раз, в схватке между душой и телом, между парящей возвышенностью и грузной реальностью, не чуждой природе человека, победил тлен. Мэри прекрасно понимала, что спроси она тогда, ещё во время зарождения в ней первых отголосков жадности, как стоит распорядится со своим будующим призванием, ей, безо всякого сомнения, посоветовали бы в первую очередь выбрать профессию, которую она бы любила, которая бы отвечала её собственным увлечениям и интересам. И поэтому этот вопрос так никогда задан и не был. Мало кто может быть настолько откроверен с ребёнком, какой была её мать. Каждый из взрослых по отношению к детям представлялся ей всё-равно что змей и плодом отравленной правды, с плодом, который упорно прячут от ещё не испорченного миром разума до определённого времени. Воспитание в ребёнке, а особенно в сироте, лучших чувств являлось в том приюте своего рода священной миссией, не отягощённой размышлениями о правильности её исполнения. И тогда маленькая Кэрролл впервые проявила свои способности к точным наукам. Помимо той школьной программы, которую проходили все дети в приюте, она сверх того в свободное время штудировала потрёпанные, переклеенные скотчем учебники и интересовалась любой дополнительной медицинской информацией. Она, отнюдь, не была маленьким гением, и, не смотря на всё её недетское упорство, некоторые учебные материалы по необходимым ей предметам просто не воспринимались её умом, её огранизм словно отторгал их, как инородные тела. И если её радостный ажиотаж во время творческого письма и на уроках литературы как-то даже умилял преподавателей и воспитателей, то непонятное, противоречивое капание в науках, при изучении которых она хмурилась и иногда в порыве раздражённости от неспособности усвоить материал кидалась учебниками в стену, чем пугала взрослых и детей, вызывало у них крайнюю озадаченность. Это уже не была тот замкнутый, неразговорчивый, но, тем не менее, чрезвычайно нежный и ранимый ребёнок. Вместе с её целеустремлённостью в ней открылась нелюдимость и некая ехидность. Их бы, конечно, можно было отнести к бушеванию гормонов в подростковом возрасте, которого тогда уже достигла Мэри, но что-то подсказывало окружающим людям вокруг неё, что этим всё не ограничивается. Она не дебоширила, только лишь черствела на глазах день ото дня. Она больше не писала, почти не читала обычную прозаическую литературу, а животные в округе приюта, будь то птицы, или кошки теперь же стали вызывать у неё исключительно анатомический интерес. И тогда, наверное, произошла первая проблема, с которой за всю жизнь Мэри в приюте тогда столкнулись её воспитатели. В один воскресный день, ближе к вечеру, когда детей начали созывать с детской площадке на ужин, Кэрролл задержалась. Никто из остальных детей не видел её, и это обеспокоило воспитателей. Они осмотрели всю площадку и весь дом, пока не нашли её в дальном уголке старого чулана, куда воспитанникам строго запрещалось ходить и который и без того всегда был заперт на ключ. Никто не знал, как она туда проникла, но в конечном итоге и интересовало воспитателей далеко не это, так как найденная девочка с лупой и фонариком спокойным взглядом, без капельки страха рассматривала ограны во вспоротом животе подобранной ею с улицы дворовой кошки. Никто не знал, как Мэри удалось тайком унести её в чулан и было ли животное уже мертво к тому времени, или же её убила она, и это несколько облегчило последующее наказание. Больше со стороны Кэрролл никаких отклонений от поведеньческой нормы не наблюдалось, но единственный произошедший с ней казус твёрдо укоренился в памяти каждого из воспитателей детского дома вплоть до того момента, когда она оставила его. В конечном итоге, не смотря на всю кропотливость Мэри, общий бал за полученный ею диплом среднего образования вышел посредственный. Тем не менее, это не повредило ей подать заявку на поступление в медицинский факультет местного государственного университета и набрать достаточное колличество балов на вступительных экзаменов для последующего в нём обучения. Стипендии, которую она получила при поступлении на первый курс, хватало с натяжкой на неделю для утоления самых основных потребностей. И, понимая, что перед тем, как её финансовое состояние примит желанный вид, у неё впереди долгих шесть лет кропотливой работы над самообразованием, Кэрролл постаралась хоть как-то восполнить дыры в своём скудном капитале при помощи вакансионных работ. Но этого было недостаточно. Её часто увольняли из-за того, что она опаздывала, или вовсе не являлась на рабочее место. А, приходя вовремя, не проявляла особого энтузиазма, время от времени то что-то забывая, то спя на ходу, то игнорируя свои обязанности, сидя за учебником в уборочной для персонала, то грубя клиентам. Недосыпание и недоедание играли в этом не последнюю роль, а вечная загруженность учёбой придавала нервозности. Но всё же кое-как ей удавалось оставаться на плаву. Во всяком случае, до недавнего времени. Приближалось время очередной сессии, и в этот последний год обучения ей надо было выложится наполную. Мэри училась до зубного скрежета, проявляя всё большее наплевательское отношение к работе, и в конечном итоге это принесло свои плоды, оставив её в самом худшем положении. С обеих работ её уволили разом и внезапно, никакой денежной компенсации за этим непоследовало. И всё это за четверо суток до сессии и за сутки до платы за комнату, что она снимала у одной супружеской пары. Искать новое рабочее место не было времени. Да даже если бы она его и нашла, кто бы дал ей аванс вперёд с её-то не очень тёплыми отзывами от бывших работодателей? Занять было не у кого: добрых друзей у неё не было. А деньги нужны были позарез. Выбирая между чем угодно и учёбой, она всегда предпочитала учёбу, вгрызшись в своё место степндианта зубами, как пиранья. Но теперь вопрос стоял ребром. Кэрролл уже попыталась попросить отсрочки за квартплату, но получив жёсткий и не терпящий дальнейшей дискуссии отказ, поняла, что если её выгонят перед самой сессией, то это будет аут. Нет, в университете, разумеется, были добрые души, с которыми можно было бы договорится об отложении сессии на небольшой срок, но были и такие, которым только дай повод завалить неудачливого студента. Именно из-за профессоров второго типа от шестиста студентов, поступивших когда-то на первый курс медицинского факультета и в чьём числе была и Мэри, под конец шестого осталость только сто. Но и такое крайне уменьшившееся колличество будующих выпускников не мешало местной администрации продолжать отчислять оставшихся. В конечном итоге, пытаясь размышлять о чём-то абстрактном, Мэри пришла к той проблеме, которая не давала ей спать этим ветренным зимним днём. Впервые за всю свою жизнь она столкнулась с истинным отчаянием. А отчаяние, тем более женское, как правило, наталкивает нa не самые благородные поступки. Несколькими часами позже Мэри Кэрролл стояла у входа в больницу св. Михаила, прийдя, как всегда, раньше всех на оговоренное место встречи, ожидая остальных студентов медицинского факультета по классу хирургии. Ветренное утро выдалось наредкость солнечным, и наваливший за ночь снег искрился теперь так сильно на солнце, что слепил глаза. Мэри изо всех сил щурилась, пряча подбородок в высокий воротник свитера и озябшие ладони в карманы одетой на ней мужской зимней куртки, переминаясь с ноги на ногу от холода. Профессор Андре Ролли, ведущий у неё класс хирургии, был один из немногих приятных личностей на факультете, с пониманиям относясь к личным проблемам студентов, мешающим им вовремя сдавать сессию и всегда ободряющий упавших духом. Жаль было только, что именно у этого, можно сказать, святого человека Кэрролл не предстояло сдавать ни одного зачёта. Именно он придумал этот очередной экскурсионный поход студентов этим утром в одну из самых престижных больниц Лондона для того, чтобы будущие врачи могли изнутри осмотреть каждый госпиталь, прежде чем выбрали бы, в котором из них после окончания обучения проходить двухгодовую практику. Он, а так же остальные студенты объявились спустя 15 минут, и вся компания двинулась в здание. На пороге их встретил один из ведущих хирургов больницы св. Михаила, о котором Мэри читала накануне в университетской библиотеке на интернетовских страницах, мистер Энтони Вудз. То был мужчина 36 лет с обручальным кольцом на безымянном пальце, уложенными гелем блестящими, как снег на улице, волосами цвета вороньего крыла, тёплыми карьими глазами, не выказывающими никаких эмоций, и чёткими чертами словно выбитого из камня лица с высоким лбом, тонким носом, хорошо очерченными скулами и слегка заострённым подбородком. Он производил впечатление человека пунктуального, имеющего устоявшиеся принципы и отлаженный механизм жизни, по которому он живёт изо дня в день, возможно несколько чистолюбивого и эгоистичного, но несомненно знающего толк в своём деле. Тон его голоса, когда он обратился к вошедшей аудитории, был миролюбивым, снисходительным и слегка насмешливым. - Здравствуйте. Я доктор Энтони Вудз, и я буду вашим сегодняшним эксурсоводом в больнице св. Михаила. Прошу прощения за то, что мой коллега, который так же должен участвовать в экскурсии, опаздывает. - Ничего страшного, - дружелюбно отозвался профессор Ролли, - Ночью такая метель была. Ваш коллега, наверняка, попал в пробку. - Чтож, для него это будет единственным уважительным оправданием, - улыбнулся доктор Вудз, сложив руки за спиной, после чего развернулся и огласил, - Следуйте за мной. В целом, экскурсия проходила довольно познавательно и весело. Разгорячившиеся от тепла студенты с раскрасневшимися щеками жадно внимали каждому слово доктора Вудза, пока не пришло время двадцатиминутного перерыва и все отправились за кофе и пончиками. Энтони, отойдя в сторонку с кружкой кофе в руке, сделал телефонный звонок и отключился почти тут же, сказав всего несколько слов. До стоящей неподалёку с пластиковым стаканчиком отвратительно инстантного экспрессо Мэри долетело только одно - "опаздываешь". Она предположила, что доктор звонил своему коллеге. А когда же тот обернулся, заметив, что она не ушла на ланч с остальными студентами, Кэрролл почему-то почувствовала себя заставшей врасплох и быстро сделала вид, что занята изучением какой-то медицинской статьи, висящей в рамочке на стене. Позже она решила, что её так смутил пронзительный и лукавый взгляд доктора, с которым он взглянул на неё, обернувшись. Словно улечил в какой-то детской шалости. - Мисс Кэрролл, если я не ошибаюсь? - подойдя ближе, обратился он к ней, - Ваш профессор ознакомил меня со всеми студентами, но я не уверен, если запомнил правильно. - Да, вы угодали, - обернувшись, словно она только-что заметила его, согласилась Мэри, протянув руку для рукопожатия, - Но я предпочитаю девичью фамилию матери - Кэлли. Я изменила её пару лет назад, но профессор Ролли уже так привык называть меня Кэрролл, что продолжает это делать до сих пор. - Очень приятно, - пожал её руку доктор, после чего обратил внимание на пластиковый стаканчик у неё в руке, - Я бы не советовал вам пить эту гадость. Пойдёмте, я угощу вас настоящим кофе. Доктор Вудз завёл её в свой кабинет и налил из стеклянного чайника кружку ароматного, горячего, арабского кофе. - Кэрролл... Эта фамилия мне знакома. Вы случайно не родственница писателя Льюиса Кэрролла? - прислонившись к подоконнику и скрестив ноги, поинтересовался он, - Он сейчас, по моему, является профессором математики в Оксфорде. - Да, но мы не в особо близких отношениях. Льюис Кэрролл приходится мне дядюшкой, но после смерти отца мы перестали общатся, - без особого удовольствия, чувствуя себя не в своей тарелке, согласилась Мэри. - А что насчёт остальных родственников? - проскачив тот момент, когда нужно состроить печальное выражение лица и сказать "сожалею вашей утрате", продолжил интересоваться в том же направлении доктор, чем слегка обескуражил студентку. - В каких отношениях вы находитесь со своей матерью и братьями и сёстрами, если таковые имеются? - Братьев и сестёр у меня нет. А мама ушла из семьи, когда я была маленькая.., - неуверенно ответила Мэри, гадая, чем вызван такой интерес к её семье и сама не понимая, почему она продолжала отвечать, а не предложила поменять тему или же не намекнула в мягкой, но понятной форме, что не желает участвовать в этом допросе. - Очень жаль, - едва улыбнувшись, голосом, не проявляющим ни малейшего сожаления, прокомментировал её собеседник. - А у вас семья есть? - обратив короткий взор на обручальное кольцо, скорее утвердила, чем спросила девушка, решив, что раз уж доктор позволил себе спросить о её отношениях с родственниками, то и ей нечего стыдиться. - Да, у меня полноценная семья. Родители живут в Уэльсе, а супруга с детьми на днях уехала к матери в Ирландию, - без малейшего промедления ответил Энтони, вновь одарив Мэри располагающей, но какой-то непонятной улыбкой. - Должно быть, вы очень счастливый человек, мистер Вудз, - предположила очевидную, по её мнению, вещь Мэри. - Счастье, по моему понятию, - это скорее миг яростного ощущения наполненности и удовлетворения, нежели душевное состояние, - выдал тот, и Кэрролл понадобилось время, чтобы осознать услышанное. Между ними на минуту воцарилась тишина, но прежде, чем они бы могли продолжить разговор, их потревожили. В кабинет вошёл коллега мистера Вудза, который, по предположению профессора Ролли, всё это время находился в пробке. О нём Мэри так же читала накануне. В больнице св. Михала этот человек считался своим родом достоянием. Поступивший в своё время в 15 лет в Карлов университет в Праге, он являлся самым молодым выпускником их медицинского факультета. На момент его тепершеней работы в больнице св. Михаила ему было только 27 лет, и не смотря на их разницу в возрасте с мистером Вудзом, они оба наровне являлись ведущими врачами в госпитале. Виктор Франкенштейн, а именно так звали вошедшего мужчину, был обладателем непослушных золотисто-русых волос, подобных переливающимся от несильного ветерка волнам колосьев пшеницы. Его необычные, успокаивающие глаза, чья радужка была исполненна в насыщенный тёмно-зелёный и золотистый, как волосы, цвета, навевала ощущение ласковой, но ветренной и шальной осени. Однако несмотря на внешне кажущуюся более озорной внешностью, чем у его коллеги, от него исходило куда большая уровновешенность и спокойствие, чем от мистера Вудза, чей внешне сдержанный и хладнокровной вид были своего рода прекрытием для игривости и потаёной пылкости, скрывающейся внутри. - А вот и наша спящая красавица, - отреагировал на приход коллеги Энтони, - Что, бурная ночька была, Виктор? - Бесспокойное утро, - равнодушно отнесясь к подколке Вудза, ответил тот, после чего совершил небольшой, но остренький реванш и, одарив Мэри коротким взглядом, выдал - Я смотрю, ты зря времени не теряешь, пока Кэтрин нет в городе. - Хаха, шутки юмора, - без особого запала, издал смешок Энтони, - Что же тебя задержало этим "беспокойным утром"? Виктор на мнгновение прекрыл глаза и вновь прокрутил то, что произошло с ним с утра пораньше. Он опять услышал ритмы джаза, перекрываемые его собственными криками "нет, нет, нет!", когда он с силой рубил топором и без того уже омертвевшую плоть, от которой по всей округе разлетались брызги крови, замаравшие его лицо и волосы. Волосы, кстати говоря, потом было труднее всего отмыть, потому что в ванную он после этого пошёл не сразу, решив сначала прибраться, и кровь засохла в его светлых локонах. - Я пса усыпил, - не двинув бровью, ответил он с выдыхом, похожим на печальный вздох, но изъявляющим отнюдь печаль по безрезультатно потраченному времени на объект номер 3. - О, какая жалость, - проявила капельку участия Мэри. - Он был болен? - Бешенство, - коротко поправил её Виктор, после чего уже официально протянул ей руку и познакомился, - Доктор Франкенштейн. - Мэри Кэлли, - ответно представилась девушка, пожав неожиданно нежную, но цепкую руку с тонкими пальцами пианиста. - Да, Виктор частенько подбирает с улицы бездомных больных животных и выхаживает их. Некоторых из них приходится порой буквально собирать по частям, - как-то странно усмехнулся Энтони. - Но не всегда это благородное дело увенчивается успехом, верно Виктор? - Всем помочь нельзя, - ответил тот. - Чтож, - протянул доктор Вудз, взглянув на свои наручные часы, - Перерыв заканчивается, так что ты, Виктор, как раз подоспел ко второй части нашей экскурсии. По сути, кроме той встречи с двумя ведущими хирургами больницы св. Михаила, Мэри Кэрролл больше ничего особо не запомнились. Оба мужчины по-своему были оригинальны в своей манере общения и даже в мимики, они притягивали и отпугивали своим поведением одновременно. И хоть Мэри толком не успела как следует ни с одним из них пообщаться, то, что она успела от них услышать, прочно врезалось ей в память. Может из-за того, что она даже в университете ни с кем вот так просто не говорила на произвольные темы и потому внимала каждого случайного знакомого и сказанные им слова яростно и глубоко, как губка, впитывающая влагу, а может в них и впрямь было что-то необычное. В любой случае, мисс Кэрролл частенько потом после этой экскурсии прокручивала в голове слова доктора Вудза относительно счастья и слова доктора Франкенштейна о том, что всем помочь нельзя. Касательно Энтони и его своеобразной увёртки от такого простого вопроса, счастлив ли он в роли супруга и отца, на который существует только один ответ вне зависимости от того, правда это, или нет, который ожидает услышать спрашивающий, Мэри решила, что даже если он действительно всей душой любит свою семью, это не то достижение, которым он гордится. Возможно, положение семейного человека его не совсем удовлетворяет, и нехватающие ему острые ощущения он черпает из своей работы. Мэри было знакомо это. Её отец ни разу не сказал ни одного плохого слова её матери. Во всяком случае, таким она его помнила. В их доме не было ни перепалок, ни тем более скандалов. Всё было тихо и спокойно. Наверное, даже слишком. И поэтому свои острые ощущения он находил в других женщинах. Не зря ведь существует такое поверие, что с рождением ребёнка в дом заводится цветок, или растение. Только если это девочка - его оставляют внутри, а если мальчик - ставят на подоконник, или на балкон снаружи. Потому что как бы для мужчины не был приятен и необходим домашний уют, природа его натуры тянет его на приключения, на самореализацию и какую-никакую дикость. Женщины в этом плане более спокойные, хоть и им требуется тоже какой-то ажиотаж в жизни. Просто, как правило, им нужно меньшее для самоудовлетворения, когда как мужчинам обязательно хочется покорить весь мир. Именно такое впечатление сложилось у неё о докторе Энтони Вудзе. Что же касается доктора Франкенштейна, который ей представился менее дерзким, чем его коллега, но всё же с некой остротой в характере, то услышать от доктора слова о том, что не всем можно помочь, она никак не ожидала. Ведь врач, не смотря на то, что его работа не преполагает тесное общение с клиентами, как к примеру, у того же адвоката, по мнению Мэри, всегда обязан внушать своим пациентам наилучшие эмоции, позитив, ощущение защищённости. Поскольку невозможно лечь под нож человека, который не уверен в том, что проведённая им операция закончится успешно. Даже если хирург в этом не уверен, он не должен передавать свою неуверенность пациенту. Но доктор Франкенштейн, похоже, был иного мнения. Он допускал возможность врачебной ошибки. Так что по сравнению с мистером Вудзом, Виктор ей показался более открым и прямолинейным человеком, хоть это и проявлялось в некой чёрствости характера. Но увы, впечатлений о первой части дня не хватило ей на его остаток, и вскоре девушку начал одолевать страх перед тем, как ей предстояло закончить этот день. У неё потели и тряслись руки, а сердце неугомонно стучало в груди, и даже выкуренная на нервах пачка сигарет не смогла его ни на толику успокоить. У Мэри имелся опыт интимных отношений с мужчинами, и она никогда не стыдилась знакомится с кем-то только ради секса, поскольку считала, что пока не готова к серьёзным отношениям и что таковые, будь они у неё, непременно отвлекали бы её от учёбы, которую она поставила для себя превыше всего. В своих случайных знакомствах подобного характера она искала первым делом возможность выплеска негативных эмоций и раздражения, которые накапливались у неё в связи с проблемами на работе и неустанной зубрёжки. Но когда она решила на один вечер из нужды придать этому оттенок экономической сделки в виде товар-купец, вся её сущность неожиданно воспротивилась этому. Было в этом что-то противоестественное, постыдное, что ниже её достоинство, которое до сего дня упорно молчало. И её пусть и не самая явная и твёрдая мораль билась в ожесточённой схватке с корыстью, которой она когда-то раз уступила, отдав предпочтение хлебной работе вместо той, которая действительно была бы ей приятна и наполняла её. Поэтому собиравшись этим вечером в бар, надев своё самое красивое платье и проведя у зеркала чуть больше времени, чем ей было обычно необходимо, она всё ещё не была уверенна в том, что собиралась сделать и действовала автономно, как будто неуправляла собственным телом. Прийдя в первый попавшийся ей не самый чистый и дорогой бар, где обычно собирались компании молодых ребят и туристов, приехавшие как следует отдохнуть в городе, при этом ставящие акцент не на осматривании его доспимечательностей, а на банальных, приземлённых развлечениях, она села за стойку бара. Заказав у бармена самые дешёвые сигареты и стакан воды, Мэри глубоко погрузилась в себя, и даже звуки оглушающей музыки не доходили до неё. В помещении было довольно тепло, даже жарко, и душный воздух был заполнен запахами алкологя, табачного дыма и соленоватого пота, исходящего от разгорячённых танцоров, неустанно пляшущих на танцполе, но её всю знобило, и она даже не сняла куртки. Немного погодя, когда мужчины стали примечать одиноко сидящую привлекательную девушку у стойки бара, наверняка пришедшую с конкретной целью, на неё посыпались предложения. Мэри понимала, что выбирать в этом деле не имеет ни какого смысла, поскольку предстоящая ей ночь не подразумевала под собой личное желание и удовольствие, но отказывала всем подряд, даже не посмотрев на лицо. Она всё никак не могла собраться с духом и ругала себя за то, что напрасно теряет время и возможности, но ничего не могла с собой поделать. А со стороны же её скованность и запуганность выглядела как нельзя маняще, даже придавая ей вид некой возвышенности над остальными женщинами, так же одиноко пришедшими в этот бар ради случайного секса. - А, Мэри Кэлли, - вдруг раздался рядом с ней знакомый голос, и подняв свой взгляд, девушка увидела доктора Вудза, присевшего напротив неё, - Неожидал вас здесь увидеть. - Взаимно, - слегка оттаив и отвлёкшись от гложащих её мыслей, ответила она и даже улыбнулась, - Вы запомнили мою фамилию. - Да. Из нашего разговора сегодняшним утром я понял, что вам не приятно, когда вас называют Кэрролл, хотя я пока и не возьму в толк, почему, - его высказывание предполагало, что Мэри должна была открыться ему, хоть он и не задал прямого вопроса, но увидев, что на сей раз он действительно её смутил и ответа не дождётся, Энтони взглянул на её стакан с водой и усмехнувшись, сказал, - Не совсем подходящий напиток для подобного заведения, - после чего обернулся к бармену и попросил, - Сухое мартини для девушки. - Что вас сюдо привело? - несколько удивлённая этим лёгким жестом ухаживания за ней, спросила Мэри. - Преполагаю, то же самое, что и вас. Желание немного расслабится. При нашей работе это необходимо, мисс Кэлли, так что вы всё делаете правильно и тут нечего стеснятся. Профессия врача, тем более хирурга, требует того, чтобы человек, занимающимся этим делом, переодически давал себе поблажку, чтобы не сойти с ума. - Полагаю, что вам известно об этом не по наслышке, - Кэрролл постепенно начинала успокаиваться; присутствие доктора Вудза почему-то прозводило на неё странное ощущение облегчения, словно он постепенно забирал себе всю её взволнованность, а его как всегда миролюбивый и какой-то ласковый тон голоса были как бальзам на её измученную неприятными рассуждениями душу. - Именно так, мисс Кэлли. Я, к счастью, уже давно принаровился выпускать пар после тяжёлого рабочьего дня. Это полезно как самому здоровью врача, так и людям, которые ему дороги. Мэри тут же вспомнила о том, что у его знакомого имеется семья, и это неприятно кольнуло. Она вдруг явно представила, что расслабляется этот мужчина отнюдь не при помощи стаканчика виски, иначе он бы мог сделать это и дома, или хотя бы в заведении более высокого качества. Кэрролл тут же вспомнила собственное детство, и к чему привело вот такое отношение её отца к "релаксации". От этого ей вновь стало как-то неуютно на душе, но внешне это ощущение никак не проявилось. - У меня был один знакомый, который не умел избавлятся от стресса, - говорил дальше её собеседник. - Он не пил, не курил, даже отказывался от приятного женского общества. В конечном итоге, этого безупречного человека обнаружили у чёрта на куличиках в каком-то из ряда вон дешёвом наркоманском притоне, скончавшегося от передозировки героином. - Очень жаль, - отведя от него взгляд, прокомментировала Кэрролл. - Всё, что мы в себе сдерживаем, рано или поздно вырывается наружу. Причём чем дольше это находилось внутри, тем больше урона понесёт, когда всё же найдёт себе выход, - эти слова вновь против воли приковали внимание девушки к доктору Вудзу, когда ей принесли заказанным им напиток и к которому она так и не прикоснулась. - Мой отец, - он усмехнулся, - Может и был в некотором смысле человеком несдержанным и максималистом, но он с детства учил меня жить так, словно каждый день может быть для меня последним. Правда, я долго противился прислушиваться к его словам. - Я думаю, мистер Вудз, что ваш отец наверняка имел в виду что-то положительное, но если бы все люди жили, руковствуясь этим кредо, то большинство из них уже давно бы сидели в тюрьме. - Хаха, а вы правы, - посмеялся он, - Но это опять-таки зависит от осторожности человека. Для того, чтобы делать, что хочешь, ума не надо, а вот делать это и не попадаться - уже искусство. У каждого есть свои страшные секреты. - И у вас тоже? - Вы не представляете, насколько, - после чего он отпил глоток из своего стакана с виски, который так же ранее заказал у бармена и резко изменил тему, - Так вы здесь одна? Этот на первый взгляд столь простой и вполне логичный вопрос немного озадачил Мэри, поэтому она выдержала короткую паузу прежде, чем ответить. - Да. - Очень странно слышать это от девушки, одетую в мужскую куртку, - заметил Энтони. - А это имеет значение? - Нет, - он улыбнулся, - Просто странно. - Я её украла, - неожиданно для себя призналась она, не почувствовав при этом никакого неудобства, - У одного мужчины, на которого зря потратила время. У меня и так редко выдаётся свободный вечер, поэтому я не люблю проводить его напрасно. А он заставил меня провести его именно так, быстро удовлетворив свои потребности, не подумав о моих и скрывшись в ванной комнате. Мне недвусмысленно дали понять, что моё общество больше ему ненужно, и поэтому я ушла, прихватив с собой вот эту симпатичную вещицу. Сначала думала продать. Куртка всё-таки дорогая и новая. Но потом поняла, что она мне идёт и защищает от холода куда лучше моего старого пальто, поэтому оставила. - Хаха, а вы не такая безобидная, какой кажитесь, - оценил её собеседник. - И я полностью с вами согласен. Нет ничего хуже понапрасну потраченного времени. - Позволю себе заметить, - решилась всё-таки высказать свою мысль девушка, - Увидеть женатого мужчину одного в злачном местечке вроде этого тоже представляется мне странноватым. Вам жмёт обручалка? Утром кольцо ещё было на вас, а теперь его нет. - А это имеет значение? - в её же духе спросил у неё доктор, пронзительно взглянув ей в глаза. - Пожалуй, не для меня, - всё-таки отпив глоток мартини, высказалась студентка, решив, что это и вправду не её дело и что если кто и должен испытывать стыд, то определённо не она. - Позволите у вас сигарету? - спросил у неё Энтони, а когда Мэри протянула ему пачку и зажигалку, закурил и немного наморщившись от видимо не самого лучшего табака, который ему доводилось курить, вновь резко переменил тему. - А вам не страшно гулять в таком соблазнительном виде в столь поздний час одной, когда на свободе убийца? Вопрос её слегка обескуражил, но Кэрролл поспешила ответить. - Нет. О Джеке не было ничего слышно уже несколько месяцев. К тому же, как всем известно, он охотится только за женщинами определённого типа. - Да, мисс Кэлли. Вот в чём ирония современного общества. В день умирает сотни тысяч людей, но никому нет до этого дела. А стоит только оставить в людном месте изувеченный труп падшей женщины, которую никто и оплакивать не будет, как все почему-то теряют голову. - Вы считаете, что они не заслуживают жалости? По-моему не стоит так открыто презирать проституток, мистер Вудз, - в горле у неё что-то сдавило, но она продолжала говорить, - Их жизнь и так не сладка, чтобы ещё над ними глумиться. Я имею ввиду, что никто не станет заниматься этим из-за что, что ему нравится. Каждая из этих женшин перенесла сильную личную драму, что и привело их на тот путь, по которому они идут. Поэтому тот факт, что какой-то душевно больной человек выбрал именно их для утоления своих омерзительных потребностей, не делает его меньшим ублюдком, чем он является и не смягчит его наказание, когда его всё же поймают. - Могу спросить, мисс Кэлли, - Энтони потушил сигарету в пепельнице, - Сколько времени вы уже здесь находитесь? - С 10 часов вечера, - тут же ответила она, начиная привыкать к склонности своего собесеника резко менять тему разговору и спрашивать порой безпардонные вопросы. - А уже полночь. Вы пили воду, когда я вас встретил, не танцевали, сидели в сторонке без компании и за 2 часа в столь, простите меня за прямоту, вызывающем платье не были ангожированны ни одним мужчиной. Так зачем вы здесь? - Ну, должно быть за тем же, зачем и вы. Я так расслабляюсь, - единственное, что смогла она придумать в ответ. - Да, расслабляетесь, тихонько попивая водицу в сторонке, - Мэри явно начала ощущать, как показавшаяся ей поначалу приятной встреча, становилась для неё чем-то отягащающим, а после того, как он продолжил говорить, она убедилась в своих чувствах. - У вас финансовые проблемы? - А с чего вы..? - с растущим возмущением в голосе начала Кэрролл, но не успела до конца задать свой вопрос, как получила преждевременный ответ. - В бары ходят для того, чтобы если и не напиться до обморочного состояния, то хотя бы просто пропустить стаканчик слабого алкогольного напитка. Вы же однако заказали воду. И самые дешёвые сигареты, которые я только курил в своей жизни. На вас надето, беспорно, красивое, но так же очевидно по материалу дешёвенькое платье плюс мужская куртка, которую вы украли, но не из злости, а потому что ваше пальто слишком лёгкое для здешней зимы. И новое вы, по всей видимости, позволить себе не можете. Насколько я понял из нашего утреннего разговора, вы состоите в не самых лучших отношениях со своими родственниками, поэтому просить у них какой-либо помощи не собираетесь. Как вы уже сами сказали, вы не любите понапрасну тратить свободное время, а то, что вы сидите здесь одна и никак не развлекаетесь, что очевидно, стоит только на вас взглянуть, именно и является тратой времени. Значит, если не отчаяние, заставившее вас махнуть рукой на собственные принципы и провести здесь пустой, ни чем не обоснованный вечер, то вы явно пришли с целью чем-то его занять. Но не развлечениями и неплодородными знакомствами с первым попавшимся мужчиной, а то вас бы уже давно здесь не было. Так зачем вы здесь? Когда он закончил, Мэри ещё несколько секудн смотрела на него с широко распахнутыми глазами, с какими и слушала его, пока он говорил, от огорошенности не в состоянии его прервать. С сигареты, которую она держала зажатую между пальцами, забыв про неё, упал пепел на барную стойку. Сердце её вновь неистово заколотилось, словно её только-что улечили в тяжком преступлении. Ей было бы всё-равно, будь это любой из клиентов данного заведения, которого она наверняка видела бы в первый и последний раз, но, представ в таком подозрительном свете перед этим человеком, хоть он и сам был по всей видимости далеко не самым добросовестным гражданином Великобритании, она почувствовала такой стыд, что кровь невольно прилила к её щекам и ушам. Однако помимо ошеломлённости, в которую её вогнала попавшая в самую точку догадка доктора Вудза и неловкость перед ним, которую она чувствовала из-за этого, было ещё третье чувство - возмущение. Именно оно помогло ей взять себя в руки и приказало поставить на место этого мужчину, который не имел ни малейшего право лезть ей в душу и тем более как-либо её унижать. - Знаете, что, - решила она закругляться с этим разговором, - Я благодарна вам за мартини, но вы правы, что мне здесь нечего делать и я понапрасну трачу время. Так что, думаю, лучше мне уйти, - и она начала подниматься со стула. Неожиданно появившеяся отторжение, которое она испытывала к этому человеку, говорило ей, чтобы она была менее обходительной и послала его туда, куда лошадь не пролезет, но холодная вежливость, присущая всем англичанам, взяла всё же верх и посоветовала ей выйти из сложившейся ситуации достойно, к чему девушка и прислушалась. Ну, во всяком случае, пока следующие слова Энтони окончательно не выбили её из колеи. - Я могу заплатить за ваше время. Это был окончательный и безкомпромисный аут. От этих слов она аж присела, а правильнее сказать - плюхнулась обратно на место. Когда она собиралась в этот бар с намереньем переспать с кем-то за деньги, она понимала, что предварительные ласки в виде безобидного, милого общения с каким-то мужчиной, который решит поначалу уломать её словесно, посчитав, что ей интересен сам секс, а не плата за него, придётся закончить уточнением, что её общество будет иметь для него определённую цену, она не представляла, как именно это произойдёт. Тем более, что это будет вот так - рубя с плеча, как говориться. Энтони далеко не был похож на остальных мужчин, подходивших к ней этим вечером. Он не старался её как-то очаровать постепенными намёками, а сразу перешёл к делу, явно безо всяких дополнительных пояснений с её стороны поняв, что ей нужно. Всё произошло далеко не так анонимно, как она надеялась. Он знал её настоящее имя, где она учится и кем является. В общем, все те данные, которые она не при каких обстоятельствах не собиралась раскрывать, идя на это дело. - Прошу прощения?.. - только и смогла выговорить она осевшим голосом. - Ой, да полно, мисс Кэлли. Мы оба знаем, что я прав. Вы хотели здесь подзаработать. И я вам предлагаю то, за чем вы пришли. Можете назвать мне любую угодную вам цену. Уверяю, что вы её получите. - Нет... - Нет? - он лукаво приподнял бровь и кривовато улыбнулся. - Почему же? - Кажется, я совершила ошибку, - словно говоря это себе, произнесла Мэри. И вправду, размышляла она дальше, чем она только думала? Так низко пасть... Должен же быть другой выход, не важно, каким непростым он будет. Она не единственная на этом свете, кого нужда завела на перепутье двух дорог. Но ведь другие люди как-то с этим справляються, испытывая свою силу воли они всё же выбирают правильное решение, которое по вкусу похоже на ложку дёгтя, но такова цена чистой совести и самоуважения. И пусть её завта выгонят на улицу накануне грядущей сесси, от которой зависит её будущее. Пусть. Она умная, она справится. - Хорошо, - не услышав от неё больше ни слова, почти с одобрением произнёс Энтони. - Прошу прощения за это излишество, - после чего положил на стол деньги за напитки, встал и сказав, - Прощайте, мисс Кэлли, - развернулся и вскоре затерялся в толпе. Мэри осталась сидеть на месте, осмысливая произошедшее. Из ступора, в который, как казалось на первый взгляд со стороны, она вошла, её вывел бармен. - Это за напитки? - спросил он вкрадчиво, видя, что девушка куда-то мысленно уплыла. Она кивнула. - Пить ничего больше не будете? - спросил бармен, забирая выручку, но не дождавшись ответа, махнул рукой и вернулся к работе. Мэри ещё посидела на месте пару минут, после чего вскочила со стула и рванула к выходу, задев по дороге несколько подвыпивших человек, не обращая внимания на то, что ей крикнули вслед. Когда она выскочила из бара на свежий, морозный, воздух, то впервые поняла, как же там было душно. На мнгновение перед её глазами даже заплясали точки и ей пришлось опиреться о входную дверь кабака, пока не прошло головокружение. Широкое, ночное, разукрашенное звёздами небо веяло холодом, который тут же своими зеледяневшимися руками прошёлся по её оголённой шее и декотельте, прикоснулся к лицу. Как только состояние её восстановилось, она принялась оглядываться по сторонам и заметила тёмную фигуру неподалёку от бара, прячущуюся от света фонарей. - Я знал, что вы передумаете, - доктор Вудз вышел на свет и пригласительно, словно звал её на танец, протянул Мэри руку, - Идёмте. Из заключения криминалистического эксперта: "Обнажённое тело лежит посередине кровати, плечи лежат прямо, но само тело смещено к левой стороне ложа. Голова повёрнута к левой щеке. Левая рука прижата к телу, предплечье согнуто вправо и лежит поперёк брюшной полости. Правая рука лежит на отлёте от тела, на матрасе. Рука согнута в локте, предплечье расслаблено, пальцы сжаты. Ноги лежат раздельно, левая согнута в коленном суставе и прижата к туловищу, правая нога образует тупой угол с лобковой костью. Вся поверхность брюшной полости и бёдер отсечены, из брюшной полости удалены внутренности. Груди отсечены, руки изувечены несколькими неровными ранами, лицо искромсано до неузнаваемости. Ткани горла рассечены до самых костей. Внутренности обнаружены в различных местах, а именно: матка и почки вместе с одной грудью под головой, другая грудь под правой стопой, печень между ногами, кишки с правой стороны, а селезёнка слева от тела. Поверхность брюшной полости и бёдер лежит на столе. Постельное бельё в правом углу пропиталось кровью, пол на два квадратных фута пропитан кровью. Стена с правой стороны кровати на линии горла замарана кровью в нескольких местах. Лицо иссечено глубокими ранами во всех направлениях, нос, щёки, брови и уши частично отсечены. Губы побледнели и рассечены несколькими разрезами косо идущими к подбородку. Также отмечены многочисленные разрезы, нанесённые беспорядочно по всем местам. Горло рассечено до самых позвонков, на пятом и шестом обнаружены зарубки. На коже у горла отчётливо заметны синяки. Воздушная трубка перерезана в нижней части трахеи у перстневидного хряща. Обе груди отсечены круговыми разрезами мышцы рёбер тоже. Межрёберные мышцы четвёртого, пятого и шестого рёбер рассечены, через разрезы видны внутренности грудной клетки. Кожа и ткани с живота от рёберной дуги до лобка удалены и разделаны на три куска. Правое бедро рассечено с передней стороны до самой кости, кусок кожи, включая внешние половые органы и часть правой ягодицы. С левого бедра удалены кожа и мускулы до самого колена..." Не дочитав всё заключение до конца, Джоржд Ласк сунул злосчастную бумажку первому попавшемуся должностному лицу и, отойдя к окну, несколькими рывками открыл его нараспашку, достал из кармана пиджака пачку сигарет и, нервно вытреся одну из них, с облегчением закурил, прикрыв глаза. Он не понимал, какой смысл ему читать это заключение, если одного взгляда на фотографию с места преступления было достаточно, чтобы понять, что Лондон давно не видывал такого зверского убийства. На бедную девушку, хотя надо было постараться, чтобы во всём этом кровавом месиве разглядеть человека, а не мясницкий набор потрохов, казалось, напала стая волков, настолько трудно было поверить в то, что один человек мог спокойно безо всяких помех сотворить такое. Одно радовало: по заключению медицинской экспертизы стало понятно, что покойная скончалась от рассечения горла, захлебнувшись в собственной крови. Ласк эту мысль, конечно, не озвучил, опасаясь, что его поймут превратно, но подобная смерть была по его понятиям всё же лучше, чем смерть от болевого шока. Хотя с другой стороны, зачем же он продолжил её потрошить, если она уже была мертва? С предыдущими жертвами он удовлетворялся только тем, что перерезал им горло. Некоторое потрошение так же проводилось над ними, но их, по крайней мере, не уродывали. А эту... Её ведь даже в закрытом гробу не похоронишь, поскольку она буквально распадывается на части. Джоржд слышал, что когда двое судмедэкспертов пытались уложить её в кожанный мешок, и один держал её за верхнюю часть туловища, а другой за нижнюю, где на честном слове болтались ноги, тело разломилось пополам. Один парнишка, который был "снизу", тут же бросил труп и побежал к выходу, но не успел, и проблевался прямо в помещении. Второй же, явно не ожидая такого поворота событий, то ли из-за слабости в руках, то ли скорее всего из-за испуга уронил тело на пол. В общем, хоть Ласк и не хотел себе в этом признаваться, он был рад, что его не было на месте преступления, поскольку он не успел вовремя добраться туда из Штатов, где теперь жила его бывшая жена с дочкой, которую он и ездил навещать. Он смотрел из окна вниз на улицу и чувствовал себя как Гладиатор перед выходом на смертельную арену. Всё внизу под дверями полицейского участка кишило журналистами. Они сверкали вспышками своих камер и орали наперебой что-то нечленораздельное. Поэтому быстро докурив сигарету, Джоржд Ласк потушил о шершавую стену с внешней стороны окна и кинул куда-то наугад на улицу, мысленно почти с злорадством надеясь, что она попадёт на голову кому-то из этих стервятников. После чего он закрыл окно и вернулся за свой рабочий стол. - Так, ребята. Давайте ближе к дело. Что конкретно мы имеем? Улики, свидетели? Ну, давайте-давайте, не стесняйтесь, - поторапливал их инспектор. - Наша покойница - двадцатичетырёхлетняя Мэри Кэлли, урождённая Кэрролл. Взяла фамилию матери четыре года назад, которая, насколько нам известно, развелась с её отцом, когда той было только десять лет. Отец скончался через год, когда в их доме произошёл пожар, и девочку забрали в детский дом. Из прочьих родственников имеется брат отца - Льиюс Кэрролл. - Тот самый? - перебил говорящего констебль Фольтер. - Дочка обожает его сказки об Алисе. - Тед! - прикрикнул на него инспектор Ласк и чуть не задавил своим осуждающим взглягом прищуренных глаз со сдвинутыми бровями, - Мы все за тебя, конечно, безумно рады, но мы тут пытаемся работать, так что заткнись! - Простите, инспектор, - виновато опустил голову Фольтер. - С родственниками связались? - забыв про подчинённого, спросил Джоржд. - Да, - ответил детектив Ронгерфилд. - Мать сейчас живёт в Канаде под фамилией Миллер. Вышла замуж в тот же год, когда и развелась с отцом Мэри за его бывшего друга мистера Джеймса Миллера. Работает сейчас воспитательницей в государственном детском саду, двое детей. Не смотря на то, что с дочерью не общалась и не виделась уже столько лет, смерть её приняла тяжело. Желает кремировать покойную и её прах забрать себе. - А что касается Льюиса, Морис? - расспрашивал его дальше инспектор. - Он сказал, что если необходима какая-либо финансовая помощь, чтобы у племянницы было достойное отпевание и прочее, обращаться к нему, - отчитался детектив Ронгерфилд. - Ясно. Можешь продолжать, Велкан, - кивнул Джоржд констеблю, который зачитывал информацию о погибшей. - Так вот, - продолжил тот. - После совершеннолетия Мэри Кэлли поступила в Уайтхольский медицинский университет и к моменту смерти состояла в нём студентой шестого курса. Молодого человека у неё нет. Во всяком случае ни учащиеся университета, ни мистер и миссис Лу, у которых она снимала комнату, о таковом не слышали. Близкой дружбы она, насколько известно, так же не с кем не вела. Этакий волк-одиночка. Проблем с законом никаких нет. - Постой. Как нет? То есть, ты хочешь сказать, что её ещё ни разу не ловили за проституцию? А как же бордель, эскорт, сутенёр, коллеги? Ну в общем, люди, которые знали о её роде деятельности? - прервал Велкана Джоржд. - В том-то и дело, что никто не знал. Никто о ней не слышал. Либо же она работала в одиночку, что невозможно, поскольку её тут же приметили бы, либо она не была проститукой. - Но это невозможно, - усмехнулся, хоть и безрадостно Ласк. - Наш убийца, конечно, психопат знатный, но он постоянен в своих пристрастиях и убивает только проституток. - Сэр, есть ли смысл мне врать? - пожал плечами Велкан. - Я сообщаю вам только ту информацию, которую нам удалось узнать. - Нет, что-то здесь нечисто, - инспектор Ласк взял в руки ручку и начал крутить её между пальцами. - Наша девочка не может быть безгрешной, - он на мнгновение замолчал, - Или же... - Что, инспектор? - Это был её первый выход, - заключил Джорж, обведя присутствующих взглядом. - Где она была в ночь перед убийством? - В баре "У Гарри" на Мерфель-стрит, - ответил ему Велкан и не дожидаясь логичного вопроса своего начальника, тут же продолжил. - Мы уже спрашивали, видел ли её кто-то с подозрительными лицами. Бармен Марцел Смит, который обслуживал её в тот вечер, вспомнил её по фотографии. Он сказал, что она всё время сидела у барной стойки и что к ней подходили разные мужчины, но девушка как пришла одна, так одна и ушла. - Он может вспомнить тех мужчин, которые к ней подходили? - Уже спрашивали, сэр. Нет, не может. Он бармен, в конце концов, и за ночь обслуживает кучу народу. Девушка ему запомнилась только тем, что не смотря на то, что принарядилась и вроде как это говорило о желании с кем-то познакомится, была какой-то отчуждённой и ушла в одиночестве. А ни камер, ни тем более фейс-контроля там никакого нет, поскольку бар не из самых престижных. - Чёрт.., - выругался Джоржд. - Он только припоминает, что один из мужчин, которые к ней подходили, угостил её выпивкой и поговорил с ней чуток, будто они были знакомы. - Описание? - оживился Ласк. - Портрет мы составить не смогли. Ведь мистер Смит и саму-то Мэри если опознал по фотографии. В баре был полумрак. Сказал только, что мужчина средних лет, темноволосый. - Да под это описание половина Лондона подойдёт! - негодовал инспектор Ласк. - Сэр, при всём уважении, но даже если бы мы смогли составить портрет, вряд ли бы это был наш парень. В конце концов, девушка ведь с ним не ушла. Это мог оказаться просто знакомый, который был ею заинтересован, но получив отказ, ушёл, как и все остальные перед ним. - У вас есть другие зацепки? - ехидно ухмыльнулся Джоржд, после чего стал опять серьёзным. - Ну а что с мотелем? - Обычный клоповник. Платишь и берёшь ключи в одном доме, ночевать идёшь в другой. Опять же никаких камер. Номер снимать девушка пришла сама. Если у неё и был кавалер, то он ждал её снаружи. Наверняка просто дал ей денег и оправил снимать номер под каким-то предлогом. - Какой же должен быть в этом случае предлог, чтобы не вызвать у неё подозрения? - Да любой, - опять пожал плечами Велкан. - Хоть телефонный звонок. Типа: "Ой, мне позвонить надо. На, держи деньги, пойди пока расплатись." - Или же желание не светиться, - подал голос сзади констебль Фольтер. - Что ты сказал, Тед? - переспросил его Джоржд, как бы отодвигая стоящего перед ним Велкана взглядом, который тут же отошёл в сторону. - Ну, мало ли. Может, он женат, или подружка есть. Мог ей об этом сказать. Клиентами проституток ведь зачастую становятся и семейные люди. - Это мысль, - указал на него ручкой инспектор. - Занесите в протокол. - Но сэр, - попытался разубедить его Морис Ронгерфилд, - Мы ведь не можем действовать, опираясь на предположения. - Да, мой друг, но нечего лучше у нас нет, - с притворством улыбнулся и придал своему голосу дружлюбности Джорд, после чего резко стал серьёзным и угрюмо, но твёрдо приказал, - Поэтому запиши, - и тут же задал следующий вопрос. - Они приехали на машине? - Нет, сэр, скорее всего на общественном транспорте. По-крайней мере, ни один из таксистов, которые были вызваны той ночью к бару "У Гарри", девушку не припомнили. А в мотеле никто не слышал звук приближающегося автомобиля, если он решил привестви её на своей машине. - Вот хитрый сукин сын. Соседи слышали крики? - Ни звука, - последовал мнгновенный ответ. Джоржд бросил ручку и тут же ударил кулаком об стол. - Ну и, конечно, никаких следов ДНК. - Он что, в скафанде ходит, блять?! - терял терпение инспектор. - Как вы и сказали, сэр - очень хитрый и безусловно везучий сукин сын. - Почту проверяли? - окончательно разочаровавшись, задал последний вопрос Джоржд. - Да. От Джека ни слова. Уже и прессе сообщили, чтобы хоть чуть-чуть успокоить. - Но не верят, как я смотрю, - кивнул в сторону окна Ласк. - Конечно, сэр. Они ведь уже привыкли, что он любит делиться с вами своими впечатлениями. Но после письма "Из Ада" ничего не приходило. Тишина. - Свяжитесь со всеми домами терпимости и эскортами. Посите их день и ночь. Проверяйте всех их клиентов. - Сэр, вы хотите, чтобы полиция сторожила шлюх? - не выдержав, усмехнулся Морис. - Да, я хочу, чтобы полиция сторожила шлюх, как загон с овцами, - суровым тоном подтвердил Ласк. - Ничего другого нам, господа, не остаётся. - Сэр, можно спросить, - опять подал сзади голос незадчливый констебль, на которого тут же после предположения о женатом мужчине обратили взгляд три пары глаз, - Как вы думаете, почему он так её изуродывал? - А ты её фотографию видел? - задал встречный вопрос инспектор, - Красивая была девка. Уж получше тех третьесортных баб, которых он резал прежде. Видимо ему захотелось уничтожить что-то прелестное... - О, доктор Франкенштейн, здравствуйте, - кучка молодых патологоанатомов обернулась вслед за главным, обратившим взор на вошедшего в морг Виктора. - Доброе утро, Дэнис, - обратился к нему доктор, и названный патологоанатом, дав задание остальным, отошёл в сторонку, где и поздоровался со старым знакомым за руку. - Я смотрю, у тебя тут пополнение, - кивнул в сторону суетящихся новичков Виктор. - Да, практиканты. Вот испытываю на выносливость их желудок. Пока вроде держатся, - улыбнулся Дэнис Джонсон. - Давно ты не заходил. Как дела? - Всё так же, - ответил ему Виктор, - Ты-то как? - Жена ремонт затеяла. Дома всё верх дном, даже кровать какими-то ящиками завалена. Хоть здесь спи. Тут хотя бы тихо. Никто с утра пораньше в единственный выходной не будит шумом электродрели. - Ох этот твой чёрный юмор. Практикантов-то им не пугай. Вон, и так зелёные ходят. - Ничё-ничё, помучаются, и привыкнут. Нас-то вспомни. Я, когда только этим делом заниматься начал, в голодный обмарок чуть не падал, поскольку есть боялся. - Да когда это было? Моя практика в патологоанатомии была короткой. Понял, что хирургия мне более интересна. - Ты зачем пожаловал-то? - заговорщитски улыбнувшись, подмигнул ему Дэнис. - Знаю я тебя. Старого друга просто так не навестишь. - Ты меня сейчас устыдишь. Да, надо как-нибудь выбраться, на обед что ли вместе сходить. Есть-то ты всё-таки научился, как я смотрю, - легонько шлёпнул Виктор тыльной стороной ладони бывшего коллегу по выпирающему животу, после чего задал свой обыденный вопрос, - А что, для меня что-то новенькое есть? - и незаметно от остальных сунул Джонсону в карман халата купюру. По правде говоря, свою карьеру патологоанатома Виктор закончил не потому, что ему перенравилось возиться с мёртвым материалом и он посчитал работу с живыми клиентами более интересной и прибыльной, решив потратить дополнительное время на становление хирургом, а из-за банальной боязни попасться. Будучи ещё неопытным в своём занятии, он слишком палевно воровал органы и части тела безымянных покойников. И Дэнис был одним из первых, кто это заметил. Он-то как раз и прикрыл Франкенштейна, когда дело стало попахивать жаренным и дошло до расследования. Притензий в конечном итоге у полиции к молодому дарованию не было никаких, но Виктор для перестраховки, проработав патологоанатомом ещё некоторое время, решил сменить обстановку. Однако с Дэнисом у них сохранилось взаимопонимание. Доктор Джонсон был единственным человеком, помимо доктора Вудза, знающим о научных эспериментах Виктора и за небольшую плату помогал ему в поисках неофициальных "доноров". Такими как правило становились те люди, которых подбирали с улиц и не могли установить их личность, либо же после установления личности всё-равно оказывались никому не нужными и должны были быть похороненны за счёт государства. Ну, впрочем "похороненны" - это громко сказанно. Обычно их оставляли в учёбных целях, или же просто кремировали. Дотошные записи по поводу этих людей не велись, и после краткого медицинского заключения со стороны доктора Джонсона для полицейского архива, у них спокойно можно было орган-другой отнять. Никто этого не замечал. Да и не интересовался. Дэнис отвёл Виктора в другой зал и выдвинул для него три ящика с покойниками. Взгляд Виктора пал на последний. - Ой, это нам не надо. Тут одна требуха. Почти ничего не уцелело, кроме парочки органов, - поспешил задвинуть его обратно Дэнис, но был остановлен хирургом. - Подожди, - Виктор подошёл поближе и, натянув перчатки, осторожно осмотрел то, что его бывший коллега назвал требухой. - Это Мэри... - Кэлли, - закончил за него Виктор, а на вопрос во взгляде Джонсона, сказал, - Я читаю газеты. К тому же, как не прискорбно это осознавать, я был одним из последних, кто видел её живой и цветущей. Утром в день её смерти её факультет по курсу хирургии устроил в моей больнице небольшую экскурсию. Мы немного поговорили. - Да, жалко девчонку, - отозвался его бывший коллега. - Упакуй-ко мне её, - закончив осмотр, снял перчатки Виктор. - Ты серьёзно? - усмехнулся Джонсон, - Знаешь, я ведь не всё понимаю в твоём маленьком хобби, но разве тебе не нужен более целостный материал? Вот, посмотри на эту.., - указал он на первую, но не успел расхвалить то, как сохранилось тело, как был прерван. - Я и не просил тебя упаковывать её всю. Мне нужен только мозг. Это самый важный орган для моей работы. В нём сконцентрирована вся суть её личности. - Как скажешь, - пожал плечами Джонсон, доставая пакет для улик. - А что произошло с предыдущим? - Поначалу всё было нормально, но вскоре он сошёл с ума. Орал, как бешенный, оторвал у себя ухо и вырывал куски плоти зубами у себя из правой руки. - Разве не чем больше в них собранно органов и частей тела от разных людей, тем более безумными они становятся? - Это, конечно, играет свою роль, но не это главное. Скорее они просто теряют себя, как личность. Просто мне надо исправить кое-какие ньюансы уже в самом процессе восстановления прежде чем подключать их к генератору. - А почему тебе понравился мозг именно этой девчонки? - Она мне кое-кого напомнила, - расплывчато ответил Виктор, после чего достал из портфеля старую потрёпанную тетрадку, куда записывал свои заметки по поводу эксперементов и открыл новую страницу. Ручкой жирными буквами он вывел название - "Объект номер 4: Мэри Кэлли."