Объект номер 4

[Я сжег свое завтра, И остался сегодня На краю будущего, И все мои мечты исчезают.] © Unkle - Burn My Shadow ______________________________

14 октября, 2006 года Разряженный от прошедшего дождя воздух был настолько сладок и свеж, что от него кружилась голова. Джордж Ласк жадно вдыхал этот воздух, и у него не было никакого желания заходить в душное здание на Флит-стрит, где через 10 минут должен был начаться сеанс коллективного психоанализа. Когда по назначению окружного суда ему было поставленно 3 месяца посещения психолога, он сам вызвался заменить приватного врача психологическим кружком. Не смотря на все разговоры о врачебной тайне, Ласк едва ли доверял этим ушленьким мозгоправам и считал, что предложенный им самим вариант сохранит ему больше анонимности. В конце концов, во время сеансов психологического кружка не обязательно выкладывать всё как есть, а достаточно будет рассказать только суть своей проблемы. Да там даже и имени своего настоящего называть не обязательно. В то время, как психолог, приставленный ему судом, абсолютно точно будет знать всё от А до Я, и не факт, что не решит как-нибудь пошутить о своём причудливом клиенте во время ланча с коллегами. Но теперь же, перед первым сеансом Джордж чувствовал себя так, словно ему предстоит покаятся во всех свох грехах перед самим Господом Богом на Судном дне, где будет решаться дальнейшая судьба его жалкой душонки. Он и сам понимал, что помощь ему была необходима. Ему не нужны были никакие профессиональные советы, или лекарства, а элементарно необходимо было кому-то рассказать, что творится у него на душе. Дома он этого сделать не мог. Не смотря на то, что с супругой у Джорджа были весьма доверительные отношения и оба никогда не жаловались на недостаток взаимопонимания в их семейной жизни, теперь же Ласк просто не мог ей открыться, от чего по кирпичику между ними выстраивалась высокая стена, приведшая к ежедневным ссорам и накалённой обстановке, от которых оба, сломя голову, бежали на работу, подальше друг от друга. Это дело уже несколько недель попахивало керасином, и Джоржд понимал, что не сегодня, так завтра с ним свяжется её адвокат. Он любил супругу, но его личные психологические проблемы, о которых он не мог никому рассказать и которые сжирали его изнутри, уже давно нашли себе выплеск в её лице, и чем дальше это заходило, тем труднее было это исправить... Посреди просторного помещения, похожего на физкультурный школьный зал, в кружок были расставленны самые обычные деревянные стулья. Где-то в сторонке стоял стол с разложенными на нём брошюрами о самом психологическом кружке и о нескольких других, которые между собой близко взаимодействовали. Помимо них там так же стояла кофе-машина, два столбика пластмасовых стаканчиков и открытая коробка с пончиками, которые, как чуть позже выяснил Ласк когда постучал одним из них по столу, были твёрдые, как камень. Так же в самом уголочке стола стояли маленькие бейджики и лежало несколько карандашей для того, чтобы вновь пришедшие могли записать на бейджиках свои имена и прикрепить их к рубашке, дабы остальные могли как-то обращаться к своим собеседникам. Джоржд вписал имя "Эдди", прикрепил бейджик к свитеру и занял место в кружке. Вскоре присели и остальные, после чего психолог объявил сеанс открытым и попросил представиться новичков. Те пациенты, которые посещали кружок уже на протяжении какого-то времени, дружелюбно поприветствовали каждого из них. - Итак, Эдди, что вы нам о себе расскажите? Что привело вас сюда? - вежливо спросил психолог, и тут же на Ласка была обращена дюжена взоров незнакомых людей. - Я.., - Джоржд нагнулся, опустив свой взгляд себе под ноги, после чего тяжело вздохнул и произнёс, - Я коп. И не так давно я убил человека. Мальчонку, - изначально он не планировал выкладывать всю правду, но теперь же слова лились из него сами собой, будто это говорил уже не сам Ласк, а его душа. - Мне и прежде доводилось бывать в перестрелках, так что это был не первый мой опыт, но в этот раз всё было иначе... Пацан оказался безоружен, и я пристрелил его не за что. Он был бегунком, хотя с 90-ых годов в деле наркоторговли всё продвинулось намного вперёд. Теперь обычно наркодилеры работают самостоятельно. Они покупают телефон и, скажем, какое-то борохло вроде кирпича некого заброшенного здания, или мусорного бака, после чего оставляют там дозу и высылают клиенту геолокацию, где они найдут свой заказ. Телефоны покупаются самые дешёвые и выбрасываются всякий раз после сделки, так что отследить этих ребят электронным путём невозможно. Но некоторые из них до сих пор действуют по-старинке, нанимая молоденьких пацанов, нуждающихся в деньгах и не особо отличающих белое от чёрного, для своих грязных делишек. Так вот тот парнишка был как раз один из таких. Его звали Томас Биэль, и ему было всего 13 лет. Том вырос в бедной семье. Он был единственным мальчиком, но у него было трое сестёр. У младшей, Кэйти, была астма, и приступы были ужасными. Семья была неполноценной. Его мать одна воспитывала 4 детей и по долгу задерживалась на работе, крутясь, как белка в колесе. Но и этого было не достаточно. Лекарства всегда были дорогими, но сейчас они стали дорогими до неприличия, и не каждый человек может себе позволить качественное лечение. Тогда же Томас решил, что ему, как единственному мужчине в семье, стоит принять какие-то меры, начать зарабатывать. Но что же может 13-летний пацан? Разносить почту, максимум развозить пиццу. Этого ему хватило бы разве-что на карманные расходы, но семье он вряд ли бы как-то этим помог. И тогда он связался с плохой компанией, решив стать бегунком. В первый же свой выход на "новую работу" он попался мне на мушку. Я просил его остановится, но он всё бежал, а когда мы с коллегами загнали его в угол, достал пистолет. Было темно, и никто сразу и не увидел, что тот был не настоящий. Но выстрелил я. И теперь это только на моей совести. Я не могу никак оправдать то, что произошло. Я не могу спать, не могу есть, у меня испортились отношения с женой. Я.., - послышался всхлип, и Ласк, закрыв своими могучими ладонями лицо, заплакал, после чего зарыдал в голос, - Я каждую ночь вижу его лицо. Мне снятся кошмары, я боюсь уснуть, боюсь закрыть глаза. Порой мне чудится, что он где-то рядом, я чувствую его присутствие, он осуждающе смотрит на меня, кровоточит от пулевого ранения прямо посреди глаз и повторяет "убийца, убийца, убийца...". Это сводит меня с ума! Я в жизни не испытывал ничего похожего! Я каждый день прихожу на его могилу, а ведь его и похоронить-то по-человечески не могли. Просто закапали и вставили деревянный крест в землю! Порой я по часу провожу, сидя в машине около его дома и смотрю, как какой-то помешанный в окна, где горит свет и миссис Биэль, прийдя усталая с работы, хлопатает на кухне, готовя детям ужин. Она до сих пор ставит на стол пять тарелок, одну для Томаса. Я всё пытаюсь набраться сил, выйти из машины и позвонить ей в дверь. Я думаю о том, как стану перед ней на колени и скажу, что это я убил её сына, посмотрю в глаза этой убитой горем женщины и скажу, что приму любое наказание, какое только она сможет мне придумать. Но я всё никак не могу вступить к ней на порог, и каждый день я уезжаю домой и сажусь в одиночестве за стол со стаканом виски, видя, чувствуя, как моё состояние сказываться на моей жене, не в состоянии что-либо с этим сделать... Исповедь Ласка была долгой. Все вежливо молчали, временами будто жалея Джоржда взглядами, слушали его, не перебивая, пока он не замолчал. Женщина по правую сторону от него даже успокаивающе положила ладонь ему на плечо, словно пытаясь забрать себе его дрожь, от которой вибрировало всё его тело, пока он плакал, изливая душу. Когда же он, наконец, успокоился, все один за другим, включая психолога, который, по его рассказам, так же некогда абсолютно разбитый и заброшенный пришёл в этот психологический кружок, высказались по поводу истории инспектора. Промолчал только один человек. Этот мужчина сидел прямо напротив Ласка, и его лицо, хоть он и внимал, как и все остальные, каждому слову Джоржда, не выражало никаких эмоций. Он, как и пониженный в звании теперь уже просто инспектор, пришёл на сеанс коллективного психоанализа впервые и был следующим на очереди. - Теперь вы, Джек. Что вы расскажите нам о себе? - Я доктор, и недавно у меня на хирургическом столе умер пациент, - начал названный Джеком. - Я не был повинен в смерте этого человека, но я не смог его спасти, когда его доставили ко мне истекающего кровью после автокатастрофы. Его крутой автомобиль не вписался в крутой вираж, - при последнем двусмысленном уточнении Джек отвёл взгляд в сторону от слушателей и передёрнул плечами. - В общем, не вдаваясь в медицинские подробности, последнее, что услышал от меня этот человек, прежде чем умер, было выражение "всё будет хорошо". И у меня раньше такого не происходило. Не то, чтобы я просто терял пациента, я до этого вообще мёртвых людей, тем более вот так, человека, умирающего у меня фактически на руках, не видел.., - он неожиданно замолк. Поначалу все решили, что ему просто трудно подобрать слова, что он поглощён воспоминаниями о том дне, или же это затишье перед бурей, и Джек, как и прежний оратор, сейчас расплачется, но ничего так и не последовало. Он просто замолчал и больше не проронил ни слова, уставившись в точку на стене где-то в дальнем углу помещения. В конечном итоге, молчание нарушил психолог. - Джек, мы вас все внимательно слушаем. Говорите с нами. Что вы почувствовали, потеряв пациента? Вас коробит чувство вины? - Нет.., - сначала как-то неуверенно проронил тот, после чего, словно что-то для себя решив, встал и, обведя взглядом всех присутствующих, неожиданно обрёл звенящую металлическую крошку в тоне своего голоса. - Вам не противно от самих себя? Вы приходите сюда и открываете свои потаённые секреты кучке таких же незнакомых неудачников, как и вы сами, которым даже не с кем поговорить, что и приводит их в эту дыру с затхлым воздухом, где всё будто пропитано атмосферой безнадёжности. Всем на вас наплевать, вот почему вы здесь. А вы тут сидите и хнычите, как девки малые, хнычите и раскаиваитесь в какой-то непонятной, никому кроме вас не интересной херне, думая, что это что-то изменит. Чёрт, какие же вы жалкие, - его совсем ещё недавно безучастный потерянный взгляд обрёл нотку конкретного ядовитого презрения. - Джек! - психолог был единственным из здесь присутствующих, кто после такой тирады первым обрёл дал речи. Даже Джоржд Ласк, чьи слёзы высохли мнгновенно, теперь же просто ошарашенно смотрел на этот странный кадр. - Всё, я закончил. Пойду лучше, пока не стошнило, - и с этими словами он быстро преодолел расстояние, отделяющее его от входной двери, и исчез за ней, будто бежал из горящего дома. Все остались молча сидеть на месте, даже не зная, что можно добавить к произошедшему. Первым очухался Джордж Ласк. Он встал со своего места и, торопливо извинясь перед остальными, так же резво вылетел из здания вслед за явно умеющим привлекать общественное внимание мужчиной. Тот, как выяснилось, далеко не ушёл, а просто стоял снаружи, прислонившись спиной к кирпичной стене с облезлой краской и, шумно и глубоко дыша, курил сигарету. На вышедшего вслед за ним Джоржда он отреагровал с насмешкой на губах. - Что, рефлекс, дорогой начальник? - Простите? - нахмурился Ласк. - Рефлекс, я спрашиваю? - повторил тот, после чего усмехнулся. - Ой, да бросьте. Эдди? Вы думали, что если напишите чужое имя на бейджике, то тут же станете анонимом? Да половина Лондона вас в лицо знает, спасибо местным газетным издательствам. Что, хотите мне пригрозить за то, что я нарушил безмятежную ауру дружелюбности, царящей в этой дыре? - Нет, я пришёл сюда как гражданский, а не как полицейский. Но даже с точки мнения гражданского, вы могли бы проявить чуток больше уважения к людям, которые действительно верят, что происходящий сейчас внутри этого здания сеанс коллективного психоанализа им и впрямь помогает. Джек, - подчернул он напоследок явно вымышленное имя мужчины, как бы замечая, что не только он один претендует на анонимность. - Да, я видел, вам это действительно пошло на пользу, - продолжал посмеиваться его собеседник. - Только я вот одного не возьму в толк. Если вас так гложет чувство вины, что вы из-за него не только губите собственное здоровье, но и здоровье близких вам людей, почему бы вам просто не покончить с собой? Возьмите ваше табельное оружие, приложите его к виску, нажмите на курок, и все ваши психологические проблемы вмиг вас покинут. - Спасибо за совет, - этот докторишка начинал постепенно откровенно выбешивать Джоржда. - А что же вы сами так не сделаете? Ведь судя по всему, ваши проблемы не особо отличаются от моих, раз вы решились записаться в этот кружок после кончины вашего пациента. - У вас есть дети? - Дочь, - не совсем понимая, причём тут это, всё же ответил Ласк. - У меня недавно родилась двойня - мальчик и девочка. Так вот, что я хочу вам сказать, дорогой начальник. Считается, что самые страшные люди - это те, которым нечего терять. Но всё это полная хренотень. Нет ничего хуже человека, которому есть, что терять. Такой никогда не пойдёт на попятное. Не сдастся, не попытается что-то исправить в своей жизни, зная, что это может как-то задеть его близких. Ни я, ни вы, даже если мы будем мечтать о смерти, никогда не покончим с собой, поскольку нам есть ещё о ком думать. И поэтому единственное, что может с нами произойти, так это то, что наши с вами проблемы, приведшие нас сегодня в эту богодельню, проростут глубоко, обратятся в нечто жуткое и страшное, и мы со временем станем только хуже, опаснее, или несчастнее, но никогда не позволим себе как-либо подставить своими поступками свою семью. Так что возвращайтесь-ко вы обратно, дорогой начальник, а я пойду. Мне эта фигня абсолютно не к чему. Он щёлкнул пальцем по сигарете, и та отлетела куда-то в сторону. После чего, посчитав дискуссию закрытой, Джек собрался уйти. - Последний вопрос, Джек. Или кто бы ты там ни был, - буквально в спину обратился к нему Джоржд. - Как гражданский к гражданскому. Ты не ответил на вопрос психолога. Что ты чувствуешь по поводу смерти того твоего пациента на "крутом автомобиле"? Доктор остановился и слегка обернул голову в сторону инспектора, но лишь расплылся в лукавой ухмылке вместо ответа и, хмыкнув, тут же продолжил свой путь. Больше на сеансах коллективного психоанализа этого человека Джоржд не видел. А со временем, с годами, которые принесли ему кучу новых проблем, та встреча стёрлась из его памяти, как и сам аноним, который называл себя Джеком. Наши дни Туманная, багровая луна на беззвёздном и словно пыльном небе за высокими окнами с грязными разводами улыбалась своей окровавленной пастью. По всему Лондону стояла мгла, как будто город на какое-то время перенёсся на несколько столетий назад, когда над ним, казалось, навсегда нависли ядовитые пары, изрыгаемые бесконечным множеством фабрик и заводов - выродков индустриализации. И ирония судьбы сложилась так, что именно в эту ночь Мэри Кэролл, числившаяся уже как несколько недель погибшей и пока что последней жертвой Потрошителя, чьё тело было сожженно в одном из общественных крематориев, а прах был передан её матери, родилась во второй раз. Когда она очнулась от самой страшной боли, что ей доводилось испытывать, от агонии, пожирающей всю её сущность изнутри языками пламени, особенно невыносимо болящими в тех местах, где были наложенны швы, она лежала на неком подобии больничной кровати, которые обычно держат в психиатрических лечебницах. Она была предусмотрительно связанна по рукам и ногам, поперёк пояса и шеи, а во рту у неё был кляп, поставленный ей для того, чтобы заглушать её безумные вопли и чтобы она ненароком не откусила себе язык. От всех этих мучений, от которых туманился рассудок и мутнело в глазах, она даже не чувствовала, как кто-то цепкой хваткой держал её за руку, упорно игнорируя тот факт, что она в бессознании до крови раздирала ногтями кожу ладони того, кто её держал. Агония, казалось, продолжалась бесконечно, словно она попала в преисподнюю, в которую никогда не верила, и теперь была вынужденна биться в конвульсиях в адском пламени до скончания веков. Но на самом деле всё прошло в течении часа, после чего боль постепенно отошла, оставляя сильное ощущение вибрации во всём теле и гула в ушах, и она вновь уснула. После того, как его детяще погрузилось в сон, доктор Франкенштейн поднялся с табуретки, на которой всё это время сидел у её кровати и, отойдя в противоположную часть комнаты, где всё ещё не были разобранны хирургические инструменты, намочил один ватный диск спиртом и, протерев им ладонь с уже засохшими на ней тонкими кровавыми ниточками, разводами и парой всё ещё противно щипающих ранок, взял в руки свою тетрадь с записями, где черканул пару строчек о времени пробуждения объекта и о его поведении. Ничего нового, впрочем, он для себя не выявил, хотя его навыки в этом деле, надо заметить, с каждым разом становились всё лучше и лучше. Первый человек, которого попытался оживить Франкенштейн, просто не пережил ночь пробуждения. Его организм не смог справиться со столь сильной огонией, и теперь же Виктор не без самодовольства замечал, что существо, которое проснулось этой ночью, было на порядок сильнее и выносливее всех предыдущих. Разумеется, ещё пару столетий назад, узнай кто о маленьком хобби доктора Франкенштейна, его в лучшем случае просто сожли бы. А по идеи ещё пытали бы перед этим, и если бы он не умер уже в процессе самих пыток, то потом да - сожли бы. В наше время, подозревал Виктор, его просто посадят в тюрьму. Но всё же он не унывал, считая, что однажды прийдёт время, когда человечество будет готово к новому, пусть и наверняка по мнению общественности варварскому прорыву в научной медицине. А пока только оставалось ждать. Ждать и наблюдать. Наблюдать, насколько успешной будет его четвёртая попытка. Виктора не гложили размышления о том, что он создаёт что-то противоестественное и его вовсе не мучил комплекс Бога. В том, что он делал не было ничего более, кроме научного интереса. Интереса найти ту тонкую грань между жизнью и смертью и ответить на первородный вопрос каждого человека, которым наш вид занимается от начала веков - "как зарождается жизнь?". Но стоило всё же признать, что в том, почему доктор Франкенштейн посветил поискам ответа на этот вопрос практически всё своё существование, подавшись из-за этого в медицину, были и личные мотивы. Виктор отчётливо помнил тот день, когда в нём зародились первые отголоски его будущей одержимостью воссоздать жизнь. Всё начилось с вопроса. - Она умрёт? Холод и спокойствие, прозвучащие в этом вопросе, были неприсущи двеннадцатилетнему мальчику, стоящему у двери спальни его матери. В его голосе не было ни боли, ни отчаяния, а какое-то мирное покаяние перед происходящим, словно он уже знал ответ, который ему предстояло услышать и подготовил себя к тому, что скоро должно будет произойти. Мужчина в почтенном возрасте по имени Гарольд, проработавший экономом в семье Франкенштейнов большую часть своей жизни и передержавший на руках всех их детей, включая покойного отца мальчика - Альберта Франкенштейна, даже не знал, что ему стоит ответить на столь пронзительный и прямолинейный вопрос. На некоторое время замешкавшись, он сказал: - Конечно, нет. Она поправится, - и ласково потрепал непошевельнувшегося мальчишку по голове, молча обругав себя за то, как предательски дрогнул и как неверюще звучал его голос, когда он пытался преободрить его. По ту сторону двери побледневшая и осунувшаяся женщина, плача, кашляла кровью, медленно задыхаясь. Горничные, хлопотающие над ней, обтирающие влажными полотенцами её блестящее от пота тело и вытирающие кровь с её обескровленных губ и подбородка, озабоченно и вместе с тем безнадёжно друг с другом переглядывались. Возящийся рядом за письменным столом врач, ищущий что-то в своём рабочьем портфеле, не мог толком ничем ей помочь. Гарольд понимал, что мальчику лучше не смотреть на всё это и что его надо отвести в другую комнату, но не принимал никаких попыток. Из трёх сыновей семьи Франкентшейн (эконом благодорил Бога, что остальные уехали учится в Англию до того, как состояние их матери ухудшилось), этот мальчишка был самым упрямым и не по годам взрослым. Пытаться обращаться с ним, как бы он стал это делать с другими детьми, не было никакого смысла. Он бы всё равно не сдвинулся с места. Поэтому Гарольд просто обернулся и тихонько спустился по лестнице на первый этаж. Оставшийся же в одиночестве мальчик, которого непрестанно душили слёзы, но не одна из них так и не скатилась по его щеке, лишь как можно сильнее сжал руки в кулаки, чтобы впивающиеся в кожу ногти хоть немного отвлекли его от той боли, которая была у него сейчас на душе. Дыхание его было глубокое и громкое, ноги словно прибиты гвоздями к полу, а ток крови бешенным ритмом раздавался у него в голове. И лишь его поведение никак не выдавало того, как обрывалось у него всё внутри при каждом кашле и мучительном стоне его матери. - Смерть - это не конец, - сказала как-то его мать, чтобы как-то подбодрить сына в день, когда умер их любимый сторожевой пёс. - Да, мама, смерть - это не конец, - одними губами повторил он несколько дней спустя на её похоронах, когда священник читал молитву над её могилой. Как только всё было конечно, он вернулся домой и, пройдя как можно спокойнее и сдержаннее мимо горничных, родственников и знакомых, зашёл к себе в комнату, закрылся изнутри и как ошпаренный подлетел к своему письменному столу, на котором была разборсанна груда писем, заметок, лирических произведений и прочьего. Сметя всё это одной рукой на пол, он положил на стол учебник по анатомии, который держал в другой руке. Разъярённо открыв первую страницу и едва её не порвав, Виктор Франкенштейн принялся рассматривать скелет человека... Энтони Вудз вставил ключ в замочную скважину и, как можно тише открыв дверь и пройдя на порог, тут же наткнулся на весёлую, безмятежную банду из двух детишек, кинувшихся к нему на встречу с криками "папа пришёл!". Он нагнулся, чтобы поздороваться с детьми и, поцеловав по очереди обоих в щёку, вручил каждому по киндер-сюрпризу, на что те восторженно завизжали и побежали обратно в гостинную на диван, где по телевизору показывали утренние мультики. Чуть погодя, когда он разувался, в коридор вышла жена в халате, но с уже уложенными волосами и нанесённым макияжем, вытирающая руки о небольшое кухонное полотенце. - А меня они так не приветствуют. - Просто меня они любят больше, - самодовольно улыбнувшись, ответил он и тут же приветственно поцеловал супругу, приобняв её за талию. Кэтрин Вудз была тридцатитрёхлетней ирландкой, переехавшей в Лондон десять лет назад. По профессии она являлась риелтором, и в её знакомстве с Энтони главную роль сыграла её работа. Дело в том, что спустя год после её имиграции как раз именно она продала прелестную просторную квартиру своему будущему супругу, в которой теперь и жила вся семья. Роман, который завязался вскоре между этими людьми легко описать выражением "в омут с головой". Всё началось с неожиданного ночного звонка по визитной карточке Кэтрин, которую она оставила Энтони без задней мысли, как и всем своим клиентам на случай проблем с квартирой, или с домом и просто ради пиара, если кому-то из их друзей или родственников тоже понадобится новое место жительства. Всегда негативно и довольно жёстко реагирующая на любого рода ночные звонки, особенно в будний день, ирладка нечаянно для самой себя весьма дружелюбно приняла предложение Вудза подорваться с постели, где ещё недавно она видела сладкий сон, и пойти с ним выпить. Дальше всё разворачивалось, как в самом настоящем бульварном романе, где по всем параграфам были и цветы, и шоколадные конфеты, и сносящие голову обещания, и громкие слова восхищения, и бурные ночи напролёт. Поэтому когда спустя год, не успев даже перед этим съехаться, она получила от него предложение, то сразу же согласилась. А спустя всего пару месяцев Кэтрин обрадовала Энтони своей беременностью. Всё было наверное даже слишком хорошо. Ссоры, скандалы, недопонимание и ревность обходили Кэтрин стороной, поэтому она с самого начала привыкла не задаваться лишними вопросами касательно некой замкнутости супруга, которую обнаружила уже спустя несколько лет их знакомства. - Где ты был? - этот вопрос был задан без подвоха и каких-либо подозрений; просто так сложилось, что если Энтони где-то задерживался, или вовсе не являлся ночью домой, Кэтрин всё время, как будто просто для галочки спрашивала его об этом на следующий день. - Ммм, странно. Тебе разве Виктор не звонил? - не поведя бровью, задал встречный вопрос Энтони, пройдя на кухню и, поставив разогреваться чайник, прихватил себе кусочек свеже-выпеченного яблочного штруделя. - Да, разумеется. Он предупредил, что ты задержишься на работе. Просто я думала, что это будет всего на пару часов, а не до утра. - Ну, ночная смена на то и есть ночная смена, что она длится до утра, дорогая. - Да, только, пожалуйста, не надо со мной говорить таким тоном, - слегка передёрнув головой, повесила полотенце на крючок миссис Вудз. - Каким? - невинно улыбнувшись, спросил он. - Вот таким! - неожиданно для самой себя повысила голос Кэтрин, после чего успокоилась и пояснила. - Снисходительным. Как будто ты говоришь с ребёнком, или с одним из своих пациентов. Не надо так со мной. - Хорошо, не буду. Извини, - приподняв руки в позе "я сдаюсь", он ещё раз чмокнул жену и, заварив себе чая и забрав свой кусок пирога, ушёл за обеденный стол. Да, в их доме никогда не было ссор. И в последнее время Кэтрин это начинало беспокоить. Вечная миролюбивость и лёгкое уступание ей во всех будничных вопросах каким-то странным образом сказывалось на лёгкой вибрации её женской интуиции, говорящей ей о том, что если всё слишком хорошо, значит, что-то плохо. С другой стороны она всё время пыталась глушить такие мысли предположением о том, что у неё просто перепадчивое настроение, или какая-нибудь раздражительность в связи с погодой, с работой, или с приближающимися женскими днями. Идей по поводу чрезмерной мягкости характера супруга у неё не возникало, так как кем-кем, а вот подкаблучником она бы Энтони никогда не назвала. Он просто, как чёртов акробат, постоянно угибался от её нападок, в любом случае пытаясь подавить зарождающуюся сколку своим не выдающим ни малейшего повода для продолжения выяснений отношений поведением. Очень трудно орать и выбешиваться на человека, постоянно ведущего себя, как плюшевая игрушка, удивлённо и невинно смотрящего на неё в ответ на все её холодные и убийственные взгляды и снисходительно и дружелюбно улыбающегося на всё её повышенные тона. - Как, кстати, съездили? - выпив глоток чая, поинтересовался Энтони, разворачивая свежий выпуск ежедневной газеты, одновременно беседуя с женой. - Отлично. Правда, мама расстраивалась, что ты не поехал с нами. - Ну, дорогая, у врачей в приципе более жёсткий график, чем у риелторов. Трудно выпросить отпуск, когда каждый день кому-то требуется операция, которая должна проводиться строго под твоим надзором и с твоим участием. К тому же ты мою позицию прекрасно знаешь. Я считаю, что детям в принципе не очень полезно общение с престарелой, пьющий виски уже за завтраком ирландкой, помешанной на покере. - Энтони! Ты о моей матери говоришь! - Виноват, - оторвав на минутку глаза от газеты, с дружелюбностью кота Леопольда взглянул он на жену и тут же вернулся к чтению. - Ты, между прочем, уже сам давно обещал отвести Питера и Кэйси в Дисней-ленд. Они тебе об этом не говорят, потому что видят, как ты занят и... - Ладно, я понял. Выпрошу пару деньков отгула, как только смогу. Кэтрин Вудз ещё с минуту понаблюдала за супругом, который, решив, что разговор закончен, полностью погрузился в чтение газеты. На какое-то мнгновение ей показалась, что он сидит по ту сторону глубокой, чернеющей пропасти между ними, которую она начала ощущать спустя некоторое время после рождения двойняшек. Это был всё тот же находчивый и дьявольски привлекательный мужчина, в которого она когда-то влюбилась, и ничего не изменилось в его отношении к ней, но теперь всё выглядило как-то иначе... Будто в какой-то момент те подлинные чувства, которые она ощущала всеми фибрами своей души, когда он смотрел на неё, прикасался к ней и говорил о том, как её любит, сменили очень удачной и почти не отличимой подделкой. Именно поэтому иногда она вела себя слишком раздражительно, пытаясь вызвать в супруге ответную злобу, которая хоть как-то доказывала бы, что он ещё способен реагировать на её присутствие и её слова, но всё было тщетно. Всё было смешно и никчёмно, как будто пытаешься поссориться с бетонной стеной. - Мне пора на работу. Отведёшь близняшек в школу? - Конечно, - не отрываясь от газеты, ответил он. - Я тебя люблю. - И я тебя, - подняв на неё взгляд и тепло ей улыбнувшись, сказал Энтони. Кэтрон вышла из кухни и направилась в спальню, чтобы одеться, гонимая какой-то непреодолимой тягой побыстрее уйти из дома. Полгода спустя. Сотня голов, одетая в чёрные академические шапочки с зелёными и сиреневыми кисточками медиков и стоматологов, была обращена в сторону небольшой деревянной сцены, где на фоне широкой тряпичной вывески "Выпускники 2014 года" стоял ректор университета и, расхваживая взад-вперёд, не в состоянии спокойно стоять на одном месте, задвигал глубокую и отчасти патриотичную речь студентам, жестикулируя чуть ли не каждое своё слово. Всё мероприятие происходило в парке, являющимся частью учебного заведения, и почти у всех из присутствующих было желание снять ботинки и туфли и встать голыми ногами на сочную зелёную траву, но никто не поддавался этому искушению. Во всяком случае, никто кроме одной-единственной рыжеволосой девушки со слишком ярким дня этого времени суток макияжем, стоящей позади сидящих на стульях студентов. Поскольку на ней не было ни мантии, ни шапочки, как на остальных выпускниках и преподавателях, то её трудно было отнести как к первой, так и ко второй группе людей. Скорее всего она могла быть родственницей кого-то из студентов, скорее всего чьей-то сестрой, или девушкой. Но опять же для праздника, которым являлось это мероприятие, она выглядела довольно мрачно и безучастно, словно пришла не на выпускной, а на похороны. Когда ректор договорил и по одному вызвал на сцену каждого из выпускников, вручая им дипломы и пожимая руку, все новоиспечённые врачи поднялись со своих мест и, радостно завопя, побросали вверх свои академические шапки. Вслед за роем этих однаковых головных уборов, отличающихся только цветом кисточки с небольшим опазданием взлетела в воздух ещё одна квадратная шапочка, пересечённая двумя широкими чёрными лентами, посредине которой была атласная чёрная ленточная розетка. Её следом за своей подкинул один из выпускников - Брайн Эймоус, некогда посещающий класс хирургии вместе с Мэри Кэролл. После того, как закончилось радостное галдение, и студенты, подобрав свои шапки, начали разбретаться кто-куда, он опустился следом за своими и услышал голос профессора Андре Ролли. - Брайн, - Эймоус сначала поднял голову, после чего целиком выпрямился и взглянул на своего преподавателя. Тот встретился с ним глазами, словно они одним взглядом могли о чём-то друг другу сказать и, посмотрев на траурную шапочку у него в руке, несколько раз едва заметно с пониманием кивнул. - Я подумал, что она хотела бы этого.., - неуверенно пролепетал бывший студент, на что профессор одобряюще положил ему руку на плечо. - Ты поступил правильно, Брайн, - и, безрадостно и скованно расправив губы в лёгкой улыбке на мнгновение, ушёл к остальным. - Могу я её забрать? - Эймоус обернулся и наткнулся на рыжеволосую незнакомку, которая всё это время стояла позади всех; он сразу заметил её босые ноги, , а туфли на больших каблуках с неудобной колодкой она держала в левой руке за ремешки. - Простите, а вы кто? - просьба странной девушки, не вписывающейся в общество, собравшееся в университетском парке, его не столько удивило, сколько смутило. - Я подруга Мэри Кэлли, - представилась незнакомка сухим и безжизненным голосом, похожем на тихий шелест иссохших листьев на дереве в осеннию пору, которого вот-вот от должен будет сорвать с ветки ветер. - Вы ведь за неё эту шапочку кинули. Она была бы вам благодарна за это. - Подруга? - недоверие скользнуло во взгляде и голосе Брайна, когда он переспросил её. - У Мэри не было друзей. Она была слишком замкнута. - Судя по тому, что я сейчас увидела, у неё даже здесь были друзья, которых она просто не замечала. И всё же, вы правы, она была человеком весьма замкнутым. Но, тем не менее, мы дружили. Правда, как я теперь по вам вижу, она не особо любила об этом распространяться, - за всё то время, что она говорила, девушка так ни разу до сих пор и не моргнула, смотря на Эймоуса в упор будто застывшими вишнёво-коричневыми гипнотизирующими глазами; от этого взгляда ему становилось не по себе, и он то и время отводил от неё глаза. - А вас как звать? - всё ещё не очень веря в происходящее, поинтересовался Брайн. - Я тоже Мэри. Мы - тёзки, - ответила ему незнакомка, после чего подошла чуть ближе, из-за чего в бывшем студенте шевельнулось какое-то нехорошее и непонятное ему самому, липкое чувство страха; от этой девушки словно веяло могильным холодом . - Извините, Брайн... Вы ведь Брайн, верно? Мне, конечно, очень приятно видеть, что кто-то кинул за Мэри шапочку на сегодняшним выпускном. Она всегда говорила, что это будет лучший день в её жизни и с нетерпением его ждала. Но шапочку кинули именно вы. Почему? - Это не просто.., - вздохнул Эймоус, после чего выдержав небольшую паузу, в процессе которой наверняка размышлял, стоит ли ему вообше открыться этой так званой "подруге", но, в конце-концов, всё же сказал, - У меня к ней были чувства. - Вот как, - почему-то ещё более поблекшим, чем прежде голосом произнесла Мэри. - Да, и я очень хотел ей в этом признаться, но никак не находил в себе смелости. Она всё время казалась такой неприступной, что порой во время моих попыток пригласить её куда-нибудь одного её сосредоточенно-холодного взгляда хватало, чтобы я терялся и, в конечном итоге, сказав какую-то чушь, уходил. А она видимо то ли считала меня чудаком и ни о чём не подозревала, то ли препочитала игнорировать. Я думал сделать это после зимней сессии. Пригласить её на свидание. Но.., - он запнулся и вновь отвёл взгляд в сторону. - Я только надеюсь, что она обрела покой и своё место в Раю. - Рай? - безэмоциональная усмешка, сорвавшаяся с уст рыжеволосой девушки, показалась ему ещё более жуткой и отталкивающий, чем её прежнее безучастное поведение и траурная мрачность на лице. - Нет Рая, Брайн. После смерти ничего нет. Лишь пустота и тьма. Словно кто-то просто выключил телевизор. Брайн опустил взгляд, словно его обвинили во лжи, которую он этим жестом признавал и просил снисхождения. Он и сам не отдавал себе отчёта, почему присутствие этой девушки, её слова и пронзительный, но пустой и бездонный взгляд, словно смотришь в глаза фарфоровой куклы, в котором видешь собственное искажённое отражение, так задевают его за живое. Она отталкивала и притягивала к себе одновременно, подобно полной луне, занавешанной лёгкой прозрачной вуалью алого облака, делающей её будто бы кровожадной и опасной, но на которую всё так же хочется смотреть и тянуться к ней. - Ты не хочешь прогуляться? - когда же он вновь взглянул на странную подругу покойной Мэри, то обнаружил на её лице не менее дивную, чем она самая, лукавую и соблазнительную улыбку, и её карие с красноватым отливом глаза словно тлели на маленьком огне, приглядевшись в которые можно было ошпариться, оказавшись на долю секунды в адском пекле. - Конечно, - ничего другого он и не мог ответить. Всё случилось очень быстро. Пурпурное, неистовое забвение, именуемое похотью, заставило избавиться от одежды ещё в прихожей. В разные стороны полетили её платье и бельё, и его академическая мантия и две шапочки - одна траурная, которые он от самого университета нёс в руке, а так же брюки, рубашка и боксеры; обувь залетела в угол перед входной дверью. Небольшая игра в "кто окажется сверху" быстро увенчилась выигрышем рыжеволосой бестии, которая в кратчайшие сроки из самого олицетворения печали и траура превратилась в трясину греха, засосавшей полностью сознание Брайна, убившего в нём все мысли о его умершей сокурснице, о которой он думал последние полгода, и все его сомнения. Все лишние тёплые чувства и воспоминания остались там, в прихожей, сброшенные вместе с кучей ненужной одежды. Не осталось ничего, кроме молниеносной и сбивающей с ног страсти, которая, как и всё мнгновенное, сгорев ярким пламенем, прошла с той же быстрой и яростью, с какой и началась, не оставив после себя ничего, кроме опустошения, ставшим пепельным привкусом во рту. Брайн лежал на скомканной постели, ещё не остывшей от их недавных утех, рядом с рыжеволосой незнакомкой, и не знал, что сказать. После того, как всё закончилось, он словно впервые осознал все свои действия, вспомнил, что говорил ей на выпускном по поводу её умершей подруги и о своих собственных чувствах к ней, и ему стало так противно от самой себя и от присутствия Мэри, что это ощущение словно парализовало его, отняв способность говорить. Ему просто хотелось, чтобы она встала и так же, как и он, не произнеся не слова, ушла, и чтобы он больше никогда её не видел, а облик её постепенно выветрился из его памяти, как и её запах с его постели. Но она, по видимому, никуда не торопилась, хоть его ощущения, не сказанные ей в лицо, почти материлизовались и повисли в воздухе. - У тебя сигарета есть? - первой нарушила тишину Мэри, чьи рыжие волосы теперь подобно паутине обвивали подушку, на которой лежала её голова. - Нет, - тихо, словно опасаясь, что их кто-то услышит, хоть они и были одни в квартире, произнёс Эймоус. - Но в столике с твоей стороны есть снафф, если хочешь. Сделать тебе дорожку? - Не надо. Я сама, - сказала она и, сев на кровати, заглянула в ящик прикроватного столика и достала оттуда упаковку нюхательного табака, вырвала листок из тетрадки и, в раздумьях, чем же можно сделать дорожку, нож для резки бумаги. Вынюхав приличное колличество снаффа, который от неопытности попал ей в носоглотку, заставив немного закашлятся, она легла обратно на постель. - Знаешь, то, что сейчас произошло.., - начал он. - Не надо. Я всё понимаю, - остановила его никчёмные оправдывания Мэри, после чего сказала. - Сделай мне одно одолжение. - Какое? - повернул в её сторону голову Брайн. - Не кричи, - ответила ему незнакомка и, подорвавшись на кровати и сватив нож для резки бумаги одним резким движением перерезала ему глотку раз, потом второй, третий, и ещё, пока не искромсала её в лохмотья, легко отбиваясь от его не убедительных попыток остановить её руками. В конце концов, воткнув нож полностью ему в шею и наблюдая за тем, как тёплое, кровавое пятно быстро расползается по белому постельному белью, села обратно на свою сторону кровати и, вынюхав ещё одну дорожку снаффа, легка на мокрую от его крови подушку, смотря в потолок. По её щекам беззвучно текли слёзы. Прошло всего несколько недель с тех пор, как Виктор официально разрешил Мэри покидать его дом. Прежде его сильно беспокоило, как та будет вести себя в обществе и стоит ли подвергать её саму и окружающих её людей такому риску, но Кэролл не была бы племянницей своей дядюшки Льюиса, известного выдумщика и сказочника, если не могла бы врать с красноречивостью поэта и искренностью молящегося, проникновенно при этом смотря в глаза своему оппоненту. Не смотря на то, что хоть Франкенштейн и просил её посвещать себя во все мысли, ощущения и желания, которые обуздывали саму Мэри, она зачастую, а, правильнее будет сказать, почти всегда не считала нужным это делать. Таким образом многое, что уходило из внимания Виктора уже с той самой поры, как она вновь обрела самосознание. Её всё время терзала боль, о которой она так и не обмолвилась. Однако боль эта не имела ничего общего с той физической агонией, которую ей довелось испытать в ночь своего пробуждения. Эти страдания были из ряда тех, что не горят ярким пламенем, вызывая желание раздирать себе на кожу и биться в конвульсиях, а из тех, которые не бушуют, но и не прекращаются, из часа в час и изо дня в день словно коптя тебя изнутри. И боль эта имела эмоциональный характер, а никак не физический. Мэри вновь и вновь осознавала, что с ней произошло, осознавала, что её прошлая жизнь, хоть в ней и не было особых радостей и удовольствий, но которая тем не менее была полна надежд, теперь перечёркнута, а впереди тёмное ничто, холодное и неприветливое, лишённое всякого смысла. Да, Кэролл была нелюдимой и никого к себе близко не подпускала, но всё же это не мешало ей мечтать о том, что когда-то у неё будет семья, муж и несколько очаровательных детишек. Не смотря на то, что на момент своей смерти она была полностью поглощенна мыслями о финансовом достатке и карьере хирурга, Мэри всё же отдавала себе отчёт о том, что никакие деньги не заменят ей самого обычного человеческого счастья, каким является семья, без которой, по её же собственному мнению, жизнь просто не имеет значения и грош ей цена. И вот, один единственный вечер отнял у неё всё. Виктор, конечно, просветил её по поводу того, что тело, которое теперь ей пренадлежит, которое способно двигаться и чувствовать, не в состоянии стареть, меняться и само созидать жизнь, но Кэролл поняла это и раньше, когда осознала, что по прошествии нескольких месяцев её новой жизни у неё так и не случилось менструации. То одиночество, которое она ощутила вместе с этим осмыслением, трудно описать словами. Как будто вымер весь мир, и всё, что от него осталось - это пепел, тлен и запах гари в спёртом воздухе. А она шла по этому миру босыми, избитыми в кровь ногами, не чувствая ничего, кроме зияющей внутренней пустоты, как будто всё это в ней. Но это было не единственным, что не отпускало её ни днём, ни ночью. Было что-то ещё, что-то, что вдыхало в неё жизнь, вытаскивая её из зыбучих песков пассивности и нигилизма. И этим что-то была ненависть, которая, так же, как и боль, найдя тихий, укромный уголок в её сознании, существовала там на протяжении всех этих месяцев, крепясь и раздуваясь в размерах, как насосавшийся крови комар, которому всё мало. Она покрывала всех и вся, подобно широкой простыни, ложащейся на всё, что видит и к чему прикасается её хозяйка. Поначалу вся ненависть концентрировалась на одном единственном и самым логичном объекте - на докторе Энтони Вудзе. Невыносимее всего было осознавать, что Мэри знает его в лицо, знает, где он работает и что он с ней сделал, и не может явиться со всей этой информацией в полицию. Но больше, чем самого Джека Потрошителя она ненавидела только доктора Виктора Франкенштейна, подарившего ей вторую жизнь, о которой она его не просила, причём на редкость никчёмную и бессмысленную, и который всё знал о своём друге и напарнике, но ничего с этим не делал, выбрав роль стороннего наблюдателя. Оба этих человека, безо всякого сомнения, заслуживали смерти в глазах Мэри Кэролл. И с учётом того, что нынешняя её жизнь опротивила ей от самого её начала, она по идеи давно уже могла бы попытаться вручить им то, чего они заслуживали, но нечто мешало ей. И это нечто значилось третьим по счёту аспектом, о котором она так же не рассказывала Виктору. Голоса. По сути, это даже не были ярко выраженные голоса в её голове и она не слышала их, как голоса людей, с которыми могла заговорить на улице, или же голоса в музыке и на экране телевизора, но она не могла подобрать определения лучше. Что-то изменилось в ней с её пробуждением; что-то меняло её личность, подстраивало под свой лад и сбивало с толку. Многое, что она бы раньше ни за что не сделала и многое, о чём ни за что бы не подумала, теперь же получалось у неё чуть ли не интуитивно, словно её сознание не пренадлежало ей целиком, а разделялась между собой с какими-то посторонними людьми. Порой из-за этого ей казалось, что она сама не понимает, что делает, и её действия постепенно набирают обороты безумия. Она могла поймать залетевшую в комнату бабочку и, искренне поначалу желая выпустить её обратно в окно, вдруг на какой-то момент отключалась, укутывала её в бумажное полотенце, поджигала и с тихим смехом наблюдала за тем, как та сгорает заживо. Одна часть её сознания при этом бунтовала, но другая наслаждалась процессом, требуя большего. И чем больше времени проходило, тем отчётливее звучали эти голоса и сильнее становились эти порывы. В конечном итоге это привело её к тому, к чему привело. Что бы то ни сидело у неё в голове, контролируя её действия и желание, оно хотело причинять боль. И по поводу Виктора и Энтони у него были большие планы. Мэри поднялась с постели и отправилась в ванную, где смыла с себя кровь, косметику и сожаления. Выйдя, она протёрла ладонью запотевшее зеркало над раковинной в ванной комнате и взглянула на своё отражение. Каждый раз, смотря на себя в зеркало, Мэри словно вновь знакомилась сама с собой, не в состоянии никак окончательно привыкнуть к своему новому облику. Она смотрела на девушку по ту сторону холодной, отражающей всё без разбору, глади и представляла, как когда-то кожа на её лице была светло-розоватого оттенка, словно сам свет жизни и молодости, исходящей изнутри, а губы были так же нежны и розотавы, словно листья раскрывшейся розы. Но теперь безкровные уста и мертвецки-бледная, до синюшности, кожа веяли холодом смерти, и их неустанно приходилось подкрашивать. И всё же что-то осталось в этом лице от того времени, когда оно ещё пренадлежало своей истинной хозяйке: миловидность его мягких черт и искусный разрез глаз, будто бы произведённый тонкой кистью художника, ничто не смогло испортить. Однако самой примечательной особенностью была красновато-каштановая, завораживая и будящая противоречивые чувства опасности и очарования, радужка глаз, которая идеально сочеталась с рыжевато-вишневой краской для волос, которой теперь пользовалась Мэри, решив немного изменить внешний облик девушки, у которой наверняка были знакомые и друзья, что могли бы нечаяйнно узнать её на улице. Надо было принять решение. Там, за стеной, в ворохе кровавого постельного белья с растёрзанной и разрезанной до кости глоткой лежал человек, с которым было необходимо что-то делать. Вопрос был в том, попытаться ли разобраться с ним в одиночку, или же позвать на помощь Виктора. Воторой вариант был хорош тем, что у доброго доктора уже наверняка имелся опыт подобного рода, так что на него в этом деле можно было положиться. У неё самой это заняло бы слишком много времени, да и не было под рукой подручных средств. С другой стороны, она ведь на знала точно, как Виктор отреагрирует на эту новость и не решит ли он вместе с телом Эймоуса похоронь и её саму, чтобы наверняка избавиться от проблемы, и это затрудняло положение. В конечном итоге, разрываясь между этими двумя вариантами, Мэри решила, что в принципе оставить всё, как есть - тоже вариант, поэтому просто оделась, привела себя в порядок и ушла. Её наплевательское отношение так же обосновывалось простым интересом по поводу того, как полиция преподнесёт прессе и людям тот факт, что на месте преступления будет обнаруженно ДНК покойной. К вечеру погода изрядно испортилась. В воздухе на какой-то момент повисла наэлекетризованность, заставляющая кожу покрываться мурашками, после чего его разорвал в клочья гром, и внезапно обрушившийся дождь принялся сечь ей лицо своими хлёсткими и холодными, как лезвие, каплями. К дому Виктора на Миртел-сквер она подошла уже мокрая насквозь. Франкенштейн, как всегда, задерживался на работе, к чему Мэри уже привыкла. Вообще, в идеале первые несколько месяцев после её пробуждения доктор должен был уделять ей как можно больше времени и следить за её состоянием, ни в коем случае на оставляя одну. Так он, по крайней мере, вёл себя по отношению ко второму и третьему объектам. Но после неудачи с ними должно быть понял, что если что-то прошло не так и Мэри Кэролл, как и те предыдущие, лишиться рассудка, то его присутствие и сюсюканье с ней ничего толком не изменит. К тому же в отличие от тех существ, Мэри всем своим видом показывала, что её создателю не о чем беспокоиться, оставляя её одну; что она не начнёт сходить с ума, пытаясь поколечить себя, или первернуть весь дом вверх дном. Не то, чтобы Франкенштейн был прямо настолько наивен и доверчив, что верил всему, что показывала и говорила ему Кэролл, но у него попусту не было времени для того, чтобы ходить за ней по пятам, подвергать сомнению каждое её слово и пристально наблюдать за ней взглядом прожжёного детектива, который видал виды и имел дело с лжецами и поопытнее. Жизнь за пределами его дома не стояла на месте, и для того, чтобы и дальше заниматься своими научными интересами, а так же обеспечивать и охранять его новое детяще, ему требовалась поддерживать свой авторитет вне этих стен. Со стороны всё выглядело так, словно они - двое студентов высшего учебного заведения, вынужденные жить в общежитии в одной комнате. Это вовсе не обязывало их заводить крепкие дружеские отношения, но элементарная приветливость между ними всё же присутствовала. Один единственный раз, когда со стороны Мэри показалось некое подобие дружелюбия приходилось на первые числа апреля месяца. Тогда Виктор, как всегда считающий, что пока он ходить может, то обязан идти на работу, проигнорировал одним утром объявившиеся у него признаки гриппа и пошёл в госпиталь на полный рабочий день. В общем, к следующему утру он слёг с температурой, при которой нормальный человек уже начинает бредить. И по всем правилам закона подлости, одно из которых было старо, как мир, и говорило о том, что сапожник ходит без сапог, один из самых авторитетных врачей Лондона никак не мог выбраться из этой болезни, не в состоянии лечить самого себя. Поэтому когда в очередной раз, лёжа в постели с уже изрядно измокшим и грязным бельём, дрожа от холода и одновременно мучаясь от жары, он заснул неспокойным сном, то проснулся от того, как кто-то промокал влажным полотенцем ему шею и лоб. Сидящая рядом с его кроватью на стуле Кэролл уже заранее приготовила все необходимые лекарства, наполнила шприцы и держала на столике около Виктора чашку горячего лечебного чая. Не сказать, что Франкенштейн ожидал от неё подобной заботы даже с учётом того, что, по сути, она являлась его должницей, поскольку все расходы на её содержание Виктор брал на себя, абсолютно ни в чём не ограничивая её потребности и желания. Не смотря на то, что многое из своих переживаний и ощущений Мэри удавалось от него скрывать, доктор, отнюдь, не был слеп и не лелеял себя мыслью о том, что она благодарна ему за данную им вторую жизнь и что она успела как-то привязаться и прочувствоваться к нему за то время, что они прожили вместе. Нет, он понимал, что если Кэролл и чувствует к нему что-то, то определённо ничего светлого и хорошего. Поэтому её действия его откровенно обескуражили. И всё же не подав на то виду, он молча принял её заботу, сказав ей всего раз "спасибо", когда она помогла ему поднять голову для того, чтобы напоить его чаем. Своего опекуна Мэри окончательно поставила на ноги за двое суток. Доктор ни разу ничего не сказал по поводу опеки над Кэролл, как будто это было чем-то само собой разумеющемся, а она в свою очередь ни разу его за неё не поблагодарила, поддерживая изначальную легенду о том, что да, так и должно быть. Странной подобная размерная жизнь под одной крышей с Франкенштейном начала казаться Мэри не так давно, с тех пор, как ей впервые, без сопроваждения Виктора было дозволено одной выйти на улицу. Доктор никогда не говорил с ней о будущем, не объяснял ей для чего он вернул её к жизни и почему выбрал именно её, что он от неё ожидает и когда. Просто, как по мнению самой Мэри, было очень странно воскресить кого-то только ради того, чтобы тебя ждали дома. С тем же успехом Виктору можно было просто завести домашнее животное, или жениться. Но никому не прийдёт в голову посветить себя эксперементам над воссозданию жизни только из-за скуки, чтобы, добившись успеха, никак его не использовать дальше и не обнародывать. Должно быть, решила Кэролл, он чего-то ждёт. Может, ему требуется провести с ней чуть больше времени, дабы окончательно убедиться в её адекватности и точно описать все способности её организма, или же он считает, что человечество пока не готово для таких открытий. Тем не менее, за физическим состоянием своей подопечной Виктор следил очень тщательно: брал у неё анализ крови, следил за работой всех органов и за способностью к регенерации. Мэри же на это никак не реагировала, покорно позволяя ему делать с ней всё, что он считает нужным. Но сегодня, после того, что она сделала, Кэролл было на руку, что Виктор отсутствовал дома. Ей не терпелось перерыть все его ящики и архивы в поисках его тайных записей. Он точно знала, что у доктора имеется тетрадка, куда он записывал всё, что касается её адаптации и восстановления, да и самой последовательности действий при возвращении мёртвого к жизни. Но её интересовала конкретно одна вещь: рабочий материал. Интерес Мэри был обособлен тем, что, как она знала, зачастую после пересадки каких-либо органов, пациент способен перенять некие качества личности донора, его привычки и желания. И она надеялась, узнав что-то о тех людях, из которых подобно конструктору Лего сложил её Виктор, понять свои новые порывы и изменения в характере и поведении. А посвещать же доктора в свои мысли она в который раз отказалась, посчитав, что лучше ей разобраться во всём самой, чем, попросив его рассказать ей об этих людях, получить отказ и вызвать подозрения. Но она не учла одного фактора. Что у Виктора не было точного расписания рабочьего дня. - Мэри, - голос Франкенштейна, раздавшийся совсем близко, словно пронзил её стрелой, так как Кэролл даже не заметила, как он вошёл в дом. Она попыталась как можно быстрее распихать по ящикам все бумаги и вещи, которые теперь громоздились на столе, но не успела. Виктор спокойной походкой, словно зная наперёд, что обнаружит, вошёл в комнату и, окинув её не выказывающим никаких эмоций взглядом, кивнул в сторону бардака, который она устроила и спросил: - Что-то ищешь? - Да, - поняв, что врать теперь не имеет смысла, сказала она. - Я хочу узнать информацию о своих донорах. Что-то на мнгновение изменилось в докторе, он будто бы напрягся, хотя внешне оставался всё таким же безучастным, словно это не в его вещах рылись у него на глазах. - Зачем? - Мне интересно, - ничего другого в ответ на его вполне логичный вопрос она так и не сумела придумать. - Я имею право знать. - С чего ты решила? Вопрос Виктора был задан без какой-либо эмоциональной окраски; он не насмехался и не подначивал её, не пытался ей указать на ограниченность её свободы. Этот вопрос был так же простудушен и прямолинеен, как и первый, но Мэри показалось, что её только-что унизили. Что-то взбунтовалось внутри неё. Конечно, какие там у неё могут быть права! Её убили, как животное и вернули к жизни, как животнее. Её собственные чувства всем были безразличны, её просто ставили перед фактом. "Руку дай, мне нужно у тебя взять кровь." "Сядь, нам нужно пообщаться." "Ты куда собралась? Я пока не разрешал тебе куда-либо идти одной." Подобное обращение к себе она терпела последние полгода и не разу не задавалась вопросом, а почему просто не сказать "нет"? Что он сделает, если она перестанет быть его послушной марионеткой? Имеет ли она, в конце-концов, право на то, чтобы проявить свободу воли? И вот, когда Мэри, наконец, позволила себе самовольность, ей задали такой вопрос. - Так ты не расскажешь мне о них? - проигнорировав его слова, в последний раз уточнила она. - Расскажу, - неожиданно ответил он, после чего добавил. - Но при одном условии. - При каком же? - с недовольством осведомилась она. - Скажи правду - зачем тебе это? - Я уже сказала. Мне интересно. Я каждый день вижу в зеркале это лицо, я живу в этом теле, и поэтому я всё время думаю о том, кому оно пренадлежало, кем была эта девушка.., - , - как можно искренне ответила она, находу сочиняя причину, неуверенно отводя глаза и задумчиво произнося каждое слово, точно бы выступала на подмостках сцены, отыгрывая Гамлета с его "Быть, или не быть. Вот в чём вопрос." - Ты расскажешь мне? - Нет, - как-то неожиданно желчно и издевательски протянул Виктор, смерив ту испепеляющим взглядом и кривовато улыбнувшись, одновременно поджав губы в стиле "мда, могло бы быть и лучше", что было далеко не в его характере. - Но почему? - осеклась Кэролл от этой мимики и неожиданного отказа; ей-то казалось, что она сыграла как нельзя удачно и правдиво. - Ты врёшь, - сказал, как отрезал. - А если я ещё раз обнаружу тебя, копающуюся в моих вещах, - свяжу. - Виктор, - только собравшись уйти, услышал в спину Франкенштейн, а когда обернулся, обнаружил на её губах игривую улыбку. - А он знает обо мне? Ну да, конечно же не знает. В противном случае, меня бы убили уже дважды. Вряд ли бы он успокоился от твоих убеждений о том, что у тебя всё под контролем, и я не в коем случае не попытаюсь как-либо испоганить ему жизнь. Реплика, произнесённая Мэри, не несла никакой смысловой нагрузки, либо же двойного смысла. Она вовсе не собиралась как-то подначаливать своего опекуна, задавая ему щекотливые вопросы. Если уж на то пошло, то об Энтони Вудзе они не говорили совсем. Как бы это было даже странно, поскольку, возвращая Кэролл к жизни, Виктор мысленно подготавливал себя к тому, что рано, или поздно, обретя самосознание и до конца вспомнив всё то, что с ней произошло, последняя жертва Потрошителя взбесится от обнаруженной несправедливости к своей особе. Он подготавливал себя к истерикам, к ярости и ненависти, был всегда наготове на тот случай, если девушка решит найти своего убийцу и покончить с ним, либо же ополочиться против самого Франкенштейна, но этого так никогда и не произошло. Не было ни малейшего намёка на то, что что-то подобное вообще могло бы произойти. Из памяти Мэри, казалось, будто бы просто стёрлись все воспоминания о её смерте и её убийце, либо же Потрошитель для неё стал чем-то вроде Волан-де-Морта, о котором не говорят. И тут вдруг спустя столько времени она о нём упомянула. - Это что? Шантаж? - ответно улыбнулся ей Виктор, словно умиляясь над её словами. - Нет, просто любопытство. Или мне совсем ничем интересоваться не положенно? - Клавдия Брондзбер. Её лицо ты видишь каждый день в отражении и её тело теперь является твоим, - Виктор подошёл к Кэролл, которая интуитивно отступила от него на шаг назад, на что он усмехнулся и, ласково погладя её по щеке, сел рядом на стул. - Клавдия умерла в возрасте 17 лет от передозировки снотворного. Разумеется, она была не случайной. Дело в том, что после того, как её отец оставил её и мать ради молодой любовницы за несколько лет перед её смертью, миссис Брондзбер зациклилась на этом, стала замкнутой и враждебной ко всем, включая и свою собственную дочь. Она почти с религиозной одержимостью решила отгородить ту от мужчин в целом, следя за любыми передвижениями Клавдии, как тюремный надзорщик. Конечно, интерес дочери к парням она таким способом не подавила, а лишь подзадорила. Однако в связи с тем, что мать запрещала ей общаться не только с мужчинами, но и с теми, кто просто по её мнению мог оказывать какое-либо пагубное воздействие на её дочь, Кладвия росла одиночкой, не имея возможности завести себе подруг, поскольку её благодаря такой вот материнской опеке считали чудачкой. Поэтому никто не мог дать ей совет, когда она впервые влюбилась в парня из колледжа, учащегося на курс выше неё. Они начали общаться в социальной сети, а после её признания он предложил ей прийти к нему. Когда же девушка сбежала ночью из дому, чтобы навестить его, он её напоил и пустил по рукам между тремя своими друзьями, а её голые фотографии выложил в интернет. После этого все в колледже начали её чморить, как законченную шлюху, а на её телефон и электронный адрес постоянно поступали всё новые обидные сообщения и насмешки. С учётом же того, что с матерью у неё никогда не было особо доверительных отношений и рассказать ей о том, что произошло, она попусту боялась, то никто не мог как-либо поддержать, или защитить её. Непрекращающееся психическое давление привело к депрессии, ежедневным слёзам, истерикам, когда её матери не было дома, членовредительству вроде порезов бритвой, следы от которых ты можешь видеть на своих бёдрах, попыткам забыться при помощи алкоголя и, в конечном итоге, самоубийству. - А почему мать не забрала её тело? - присев рядом с ним, спросила Мэри. - Она отказалась от неё, окончательно удалившись в религию. По её мнению, совершив самоубийство, Клавдия перестала быть её дочерью. С отцом же связаться не удалось. - Кто ещё? - пожалев, что она не забрала с собой снафф, когда оставляла Брайан Эймоуса гнить в пропавшей его же кровью постели, спросила она. - Лен Ниферр, 24 года. Большая часть внутренних органов у тебя от него. Лен при жизни был обычной офисной крысой и, как и многие люди его профессии, всё время страдал от стрессов и расшатанных нервов. Его семью он никогда не интересовал, будучи младшим сыном своих родителей, который уступал старшему абсолютно во всём. Поэтому Лен уже с малых лет привык к жизни в тени. Но при этом вся та злоба, которую он сдерживал в себе годами, не давая ей выхода, отравляла его же самого изнутри. Слабые выплески этой отрицательной энергии он позволял себе, ходя по выходным на рок-концерты, где с толпой подростков с будующими гормонами орал во всю глотку в такт солистам групп. Но этого всё равно было мало. Не известно точно, что в день его смерти стало для него последней каплей. Всё было, как и в любой другой рабочий день, только вот после того он сел в свою машину и, напившись энергетиков, газанул по встречке, игнорируя все правила дорожного движения, прямиком до реки Темзы, куда влетел на полной скорости. По пути он сбил нескольких пешеходов и стал причиной трёх аварий. Иногда нужно очень мало, чтобы весь тот негатив, который сидел в тебе годами, вырвался наружу. Может он просто перевернул кофе на компьютер... - Это всё? - с трудом переваривая услышанную информацию, уже желала побыстрее со всем покончить Кэролл. - Нет. Ещё Елена Ричи, 26 лет. От её внутренностей тебе тоже кое-что перепало. Ну там всё просто. Семьи не было, поэтому она слишком много чувств и надежд вложила в мужчину, с которым встречалась и жила под одной крышей, и который изменил ей прямо через пару дней после начала их отношений. К тому моменту, как она уличила его в этом, он поимел уже более 20 женщин. И, обнаружив его в постели с одной из его шлюх, Елена, которая давненько ради забавы посещала тир, престрелила обоих, вызвала полицию и застрелилась, - он достал из кармана пачку сигарет и закурил одну. - Ну что, довольна? - И все эти люди умерли примерно в одно и то же время? - Ну, не совсем. Самой последней умерла Клавдия, а заготовки органов Елены и Лена у меня уже какое-то время лежали в холодильнике в подвале. Ты, конечно, знаешь, что донорские органы не хранятся дольше 72 часов. Но это при пересадки их живому человеку, а при моей деятельности они спокойно могли поморозиться и подольше. Так как? Я утолил твой интерес? - не обнаружив на лице Мэри никакой радости по поводу услышанной ею информацией, издевательно под конец поинтересовался доктор. - Ты собрал меня из трёх человек, умерших не своей смертью, двое из которых перед своей кончиной успели отнять жизнь ещё у кого-то. Да, мой интерес утолён, - с иронией, которая всё же далась ей с трудом, ответила она, утвердительно кивнув. - Ну, я рад, - Виктор поднялся со стула и прежде, чем уйти, кинул ей напоследок. - Сложи обратно всё, как было. Мэри осталась сидеть на месте, смотря на гору бумаг на столе, которую ей прийдётся разобрать. Она провела ногтями по той щеке, которой коснулся Виктор. В современном мире всё настроенно на волну самопознания. Какие-то психологические тесты, бескрайний выбор интересов и религиозных убеждений, музыки и спорта, кухни и моды. Но есть ли в этом то счастье и самодовольство, которое нам обещают? Как бы то ни было, после последнего разговора с Виктором Мэри Кэролл раз и навсегда для себя решила остерегаться самопознания, поняв, что ей может не понравиться то, что она для себя откроет. Как истинный книголюб, она зачастую руководствовалась тем, как персонажи тех, или иных произведений переживали определённые ситуации и усваивала те уроки и выводы, которые они выносили из своих злоключений. К примеру, ей зачастую приходилось сталкиваться с такими героем, который, совершив убийство, намеренное, вынужденное, или случайное, не мог смириться с ним, не мог вынести осознания того, что он отнял жизнь, на которую не имел никакого права, отнял всё, чем был и чем мог бы стать убитый им человек. Все его терзания, связанные с этим грехом, как правило, были описанны настолько чётко, глубоко и душещипающе, что у читающей его историю Мэри мурашки бежали по коже. И она ожидала прихода этих мучений совести, ожидала паранойю и депрессию, которые должны были бы изводить её после убийства Брайна Эймоуса, но вместе с тем она понимала, что не столько ждёт их, сколько надеется, что они в неё вопьются. Потому как что-то подсказывало ей, что ничего из вышеперечисленного за её поступком не последует и не станет отравлять её сознание. Это было необъяснимое, но спокойное и интуитивное чувство уверенности. Наверное, оно когда-то посещало каждого из нас: этот момент, когда ты точно знаешь, что будет, хоть у тебя и нет никаких причин быть настолько уверенным в своих ощущениях. И Мэри определённо знала, что в ночь после убийства Брайна она не будет мучиться бессоницей, а на следующий день у неё не пропадёт аппетит. И что все угрызения совести и покорание самой себя, без сомнения, обойдут её стороной. Впервые за всю свою жизнь она точно знала, что ей надо делать. И это было отнюдь не спасение чужих, ничем не интересных ей жизни при помощи современной медицины. В том, что столько лет высвечивалось для неё подобно свету в конце тёмного тунеля, в призвании хирурга она теперь не видела цель и смысл своего существования. И теперь её несколько не одолевали сомнения и страхи по поводу того, чтобы делать то, что ей хочется. Может, Энтони и отнял у неё жизнь, а Виктор дал ей новую, являющуюся в принципе по обозначению своему ошибкой природы, и она ненавидела обоих в равной степени, но они помогли ей избавиться от груза сомнений и забыть про опасения. Теперь же Мэри определённо знала, что убийство Брайна Эймоуса не раздавит её, а будет лишь первой в том кровавом списке, который она собиралась продолжить. На следующий день, узнав от Виктора, что у него будет полный рабочий день и вернётся он только под утро, она спустилась в его подземную лабораторию и, собрав с алюминевого столика хирургическе инструменты, разложенные на нём точно по линеечке, которые когда-то использовались на ней же, взглянула на своё отражение в ручную листовую пилу и, положив её к остальным приборам, отправилась к дому, который она в тайне навещала последние несколько недель с тех пор, как ей впервые позволили самой выйти на улицу. Навещала - это, конечно, громко сказанно. Просто подходила к нему и наблюдала за ним с параллельной стороны улицы. Особняк её дядюшки Льюиса Кэролла выглядел воистину роскошным по сравнению с остальными домами в спальном, но престижном районе Лондона. Его белые мраморные стены светились преуспеваемостью и важностью его жильцов; освещаемый лампами со всех сторон, он, казалось, был единственным зданием на этой улицы, которого ночь обступила стороной. Калитка была не заперта, и смело пройдя вовнутрь, она подошла к парадной двери и позвонила в звонок. В помещении за дверью раздался мелодичный перезвон, и вскоре дверь открыла её тётушка Люсинда Кэролл, которую Мэри хоть и видела всего единожды, хорошо запомнила. - Здравствуйте, - окинув незнакомку коротким оценивающим взглядом, поздоровалась та. - Вы к кому? - Добрый вечер, - приветливо ей улыбнувшись, так же вежливо ответила Мэри. - Я пришла к Льюису Кэроллу. Он дома? - Да, супруг как раз недавно вернулся с работы, - всё ещё всматриваясь в племянницу, но, конечно, не узнавая её, подтвердила Люсинда. - А вы кто и по какому вопросу пришли? - О, я Линдси Лу, студентка мистера Кэроллу по класу математического анализа. Извиняюсь за то, что пришла в столь поздний час, но я отсутствовала на последних нескольких лекциях, и поэтому никак не могла обратиться к профессиору в университете. Однако дело первородной важности, и мне хотелось бы поговорить с ним об этом прямо сейчас, если вы не возражаете, - продолжая "держать марку", невинно и слегка взволнованно прощебетала Мэри. - Да, конечно, проходите, - пропустила её в дом Люсинда, хоть эта девушка и не вызывала у неё особого доверия, казась ей той ещё лицемеркой и притворщицей; будучи в браке со сказочником вроде Льюиса на протяжении стольких лет, миссис Кэролл почти наверняка начала видеть всех лжецов насквозь. - Льюис, к тебе посетители, - повысив голос, объявила Люсинда, когда Мэри, строя из себя скромную студентку, зажато встав на пороге и всё продолжая неуверенно улыбаться, ожидала хозяина дома. - Твоя студентка. - В доме ещё кто-то есть? - спросила у неё Мэри, когда та договорила. - Простите? - слегка нахмурив лицо, отреагировала Люсинда не неожиданный вопрос со стороны той, но прежде, чем гостья успела бы что-либо ответить, по лестнице прямо напротив парадной двери со второго этажа спустился сам Льюис. Мэри перестала улыбаться и лишь холодным и надменным взглядом окинула дядюшку. С тех пор, как она его последний раз видела, тот изрядно постарел. Время оставило свои отпечатки на его лице и руках, и хоть мистеру Кэролл было ещё далеко до старости, уже в расцете своих сил он напоминал старика. А очки на его лице с увеличельными, выпуклыми стёклами и "дедушкины" не по размеру большие и болтыхающиеся на нём штаны дополняли этот образ. Хоть его жена и была всего на несколько лет моложе него, рядом с Льюисом она смотрелась, как не по годам женственная и взрослая по манере держаться при посторонних Лолита. Льюис спустился по ступенькам и, подойдя к Мэри, так же, как и его супруга, оценивающе её осмотрев и поправив съехавшие ему на нос очки, с сомнением спросил: - Вы моя студентка? - Девушку зовут Линдси Лу, - представила Мэри за неё Люсинда. - Простите, но я вас не припомню, - изрядно напрягая память, что было видно по его старческому лицу, произнёс хозяин дома. - Вы уверенны, что учитесь в моём классе? - По правде говоря, - на её лице расцвела ядовитая улыбка, - Я солгала. Мнгновение, и лицо Люсинды, стоящей наровне с Мэри, вытянулось в немом ужасе, её глаза широко распахнулись, а приоткрылся, словно бы она хотела зевнуть, или же наоборот просто глубоко вздохнуть, а через несколько секунд миссис Кэролл свалилась прямо перед отскочившим от неё Льюисом, как мешок с кортошкой, и на её спине с левой стороны на поясе стало растекаться кровавое пятно вокруг воткнутого в неё рассладного ножа. От ножевого ранения она не умерла, но силы будто враз покинули её и, лежа теперь на полу, постепенно задыхаясь, женщина не могла и пошевельнуться. Конечно, в идеале Мэри не планировала её убивать, но та просто оказалась в доме, когда она пришла, и девушка не могла позволить себе оставить в живых свидетеля того, что она собиралась сделать с Льюисом. Поэтому, решив не тратить на неё лишнее время и не мучить понапрасну, она просто вонзила в неё складной ножик, который так же обнаружила в доме Франкенштейна, когда та стояла рядом. - Боже, - прошептал находящийся в шоке от увиденного Льюис, бросившись на колени к жене и попытавшись обернуть её к себе боком. - Люсинда! Люсинда! - повторял он в ужасе её имя, не в состоянии что-либо сделать и смотря за тем, как жизнь медленно покидает её, убрав пряди волос с её лица и видя, как из её рта стекает струйка крови. Мэри, про чьё присутствие он словно позабыл, обошла его стороной, не сводя взгляда с этой картины и, преспокойно достав из принесённого с собой портфеля заранее наполненный шприц, резко нагнулась за его спиной и, введя иглу ему в шею, впрыскнула содержимое. Проронивший имя супруги ещё несколько раз, математик осел на пол и в конечном итоге упал без сознания. Девушка же, вырвав одним резким движением из пояса миссис Кэролл нож, присела рядом с ней и перерезала ей горло, после чего поднялась и, подойдя к входной двери, закрыла её на замок и выключила уличное освещение. Благородный белый дом поглотил мрак... - Дядюшка, я сейчас вытящу кляп из вашего рта, но если вы закричите, или попробуете позвать на помощь, то раздвину ваш рот расширителем, защиплю язык клещами и отрежу его скальпелем, - объявила Мэри лежащему на рабочьем столе в его канцелярии и привязанному к нему скотчем Льюису, когда она разложила на маленьком столике, который притащила с собой из другой комнаты, хирургические инструменты. - Договорились? - остановившись со стороны его головы, взглянула на него сверху вниз, ему в глаза Кэролл. Тот только и смог, что моргнуть в ответ. Приняв это за знак согласия, Мэри аккуратно вытащила кляп у него изо рта, которым в ночь её пробуждения пытался приглушить её вопли агонии Виктор. - Кто ты? - было первым, что сказал только недавно очнувшийся Льюис. - Твоя племянница, дядюшка, - с тёплой, почти ласковой улыбкой ответила ему Мэри. - Знаю, выгляжу я совершенно иначе, чем ты меня запомнил. Но с другой стороны мы ведь ни разу не видились после смерти отца. - Моя племянница мертва, - отчеканил тот. - Не стану спорить, - продолжая так же дружелюбно и успокаивающе улыбаться, согласилась Мэри. - Но шутка мировоздания в том, что мертва, но не до конца. Я даже как-то читала статьи тех людей, которые, попадая в смертельно опасные ситуации, чудом выбирались из них живьём. И знаешь, что во всех них было общего? Почти все эти люди в один голос утверждали, что раз они получили второй шанс на жизнь, то, значит, они что-то не закончили в этом мире. Я так полагаю, это и меня касается. О, прости, - она усмехнулась, - Касается нас. У нас ведь тоже имеются кое-какие несведённые счёты, дядюшка. - Ты сумасшедшая. И ты не моя племянница. О смерти Мэри говорили по всем телевизионным каналам и в газетах. Её кремировали, а её прах забрала её мать. Ты просто... чудовище! Чудовище, которое ворвалось ко мне в дом и убило мою жену! - плевался ядом Льюис, задыхаясь от ярости и не в состоянии подобрать точные слова. - О, а ты рад был, когда узнал о моей смерти, - желчо теперь улыбалась ему Мэри. - Конечно, ведь ты знал, что рано, или поздно, когда я выросту и обрету силу и уверенность в себе, то я обязательно прийду за тобой. В один прекрасный день, когда ты будешь чувствовать себя состоявшимся и убеждённым в своей защищённости ото всех бед, я прийду и сломаю к чёртовой матери всю ту ложь, на котором строиться твоё жалкое, позорное существование, ты, трахающий маленьких девочек кусок дерьма! - плюнула ему в лицо она, распаляясь от всей той ненависти, что копилась в ней годами, но вовремя остановила себя, поняв, что ещё чуть-чуть и она просто зарежет его, подарив ему почти безболезненную смерть. - Хотя знаешь, я только что поняла, что в прошлой жизни мне бы не хватило духу этого сделать. Я была большой трусихой, - протянула она и посмеялась над самой собой, - И мне надо было сдохнуть, чтобы, наконец, обрести мужество для того, чтобы убить тебя. При слове "убить" она заметила, как изменилось лицо лежащего перед ней математика. Нет, конечно, глупо полагать, что если к тебе ворвётся в дом какая-то безумная и убьёт у тебя на глазах жену, а тебя привяжет к столу и разложет возле тебя кучу устрашающих на вид хирургических инструментов, то, решив тебя просто препугнуть, неожиданно отпустит. Но, наверное, до сих пор какая-то его часть ещё надеялась на то, что всё это не так реально и что ещё возможен счастливый исход. Это в нём говорил инстинкт самосохранения, который до самого конца, как и у любого человека, будет сопротивляться и отрицать то, что его обладателю пришёл конец. Но параллельно помимо, наверное, самого большого страха в своей жизни, который он сейчас испытывал, страха перед смертью и дальнейшими действиями этой умалишённой и неподкупной ненависти к ней, он начал осознавать, что она знает то, о чём он бы никогда и не кому не рассказал. И она не могла взять это просто так, с потолка. Значит, кто-то ей рассказал. Только вот кто? - Кстати, - припомнив, усмехнулась Мэри, - Мне вот интересно. Алису Лиддел ты тоже трахал? Не может же быть так, что при твоих наклонностях, проводя с ней в её детстве столько времени наедине, ты не разу этого не сделал. И если так, то почему она тебя покрывает? Ей это нравилось? Или ты её до сих пор упарываешь время от времени? Только вот зачем, если тебе больше нравятся маленькие девочки? Она ведь уже не так молода, как была тогда, когда ты написал свою чёртову сказку. У вас что, любовь? - захохотала под конец она. - Я не разу её не коснулся, - с необычайной уверенностью в голосе произнёс Льюис. - Конечно, как и меня, - утвердительно кивнула Мэри. - Мне вот только интересно, если у вас с ней до сих пор сохранились "дружеские отношения" и она знала о том, что ты делаешь, помогала ли она тебе в этом? Помогала ли тебе обольщать маленьких девочек? Или же она участвовала в твоих утехах? Может, вы с ней на пару находили детишек и пускали их по кругу? - Что за чушь ты несёшь, тварь?! - прикрикнул на неё Льюис, за что его ударили железной статуэткой, которую Мэри сняла со стола прежде чем туда его уложить, сломав ему нос и ободрав щёки и лоб. - Так, значит, я права, да? - скорее утвердила, чем спросил она. - Вот чёрт... Бонни и Клайд, не иначе, мать вашу. Надо будет сходить к ней после того, как я с тобой покончу. - Не вздумай! Ты слышишь, сука, не вздумай! - уже откровенно заорал на неё Льюис, но враз замолк, когда Мэри ударила кулаком возле его лица, сжимая в руке клещи. - Я что говорила по поводу криков? - мило осведомилась она, после чего взяла со стола расширитель и вставила его мотающему головой и повторяющему "не надо!" дядюшке в рот, сразу же схватив после этого клещами за кончик его языка. - А знаешь, я передумала тебе его отрезать. У меня есть идея получше, - и с этими словами несколькими упорными рывками ей всё удалось вырвать ему язык с корнем. Льюис, чей рот моментально наполнился кровью, не в состоянии кричать от боли, только отчаянно мычал, а Мэри, посмотрев на окровавленный кусок плоти, зажатый у неё в клещах, бросила его куда-то в сторону со словами "фу, мерзость какая". После чего она подошла к столику с хирургическими инструментами и провела по ним пальцами ладони правой руки, будто поглаживала лепестки цветов, одела на себя чёрный патологоанатомический фартук и объявила: - Надеюсь вы хорошо выспались прошлой ночью, поскольку вам будет не до сна. Итак, - взяв в руки манящую её с первого взгляда ручную листовую пилу, постучав по ней ногтями, Мэри отложила её обратно, решив самое вкусное оставить на последок и, взяв скальпель с лазерной заточкой, она обернулась к Льюису, - Сегодня мы проведём вам ряд различных операций, в процессе которых вы лишитесь гениталий, зубов, глаз, эпидермиса в некоторых участках тела, а так же всех четырёх конечностей, сосков и предварително перед ампутацией рук и ног ногтей и пальцев. Ночь у нас будет долгая, и поэтому мне наверняка придётся вам ввести чуть позже адреналин, чтобы вы не засыпали. Поутру у вас будет совершенно преображённый вид, дядя, - счастливо объявила Мэри, ласково проводя плоской стороной скальпеля по щеке Льюиса Кэролла... Об убийстве Брайна Эймоуса и двойном убийстве в доме Кэроллов стало известно в один и тот же день. Так случилось, что друг Брайна, потерявший с ним связь после выпускного, на котором тот неожиданно исчез, и сестра Люсинды Кэролл, у которой были ключи от её особняка, решили навестить обоих почти в одно и то же время. У гостя Эймоуса, конечно, ключей от его квартиры не было, но когда он позвонил тому по телефону и услышал позывные его мобильника за дверью, который лежал среди сброшенной кучи одежды у порога в кармане штанов, а из квартиры шёл противный, сладковатый запах, от которого кружилась голова и который невозможно было не почувствовать, нехорошие подозрения пробрались тому в голову. Спустя где-то час другу Брайна удалось убедить хозяев квартиры, у которых он её снимал, взломать дверь, а всё, что происходило дальше уже было можно узнать из телевизионных и газетных новостей. Ровно, как и то, что происходило в доме Кэроллов, после того, как сестра погибшей Люсинды обнаружила тело той в прихожей. Но больше всех внимания привлёк к себе Льюис, и не столько потому, что это был человек небезысвестный и уважаемый, сколько по тому, в каком виде его нашли. Пресса прозвала это "самым жестоким и бесчеловечным убийством со времён убийства Мэри Кэролл" и разделилась на два фронта: первые утверждали, что новый серийный убийца превзошёл Джека Потрошителя по части зверства и издевательства над своими жертвами, а вторые всё так же упорно твердили, что страшнее и безумнее Джека Лондон маньяка никогда не видел. А сколько было слухов и всеобщего всполошения, когда обнаружилось, что отпечатки в доме Эймоуса совпадают с отпечатками в доме Кэроллов, и это не просто один и тот же убийца, так ещё школьница, причём числившаяся уже как год погибшей в результате суицида. Можно сказать, что от всего произошедшего пресса вновь почувствовала себя на пике, поскольку со смерти Мэри Кэролл Потрошитель словно бы куда-то пропал, за полгода никого не убив, а все прочие немногочисленные убийства в Лондоне не вызывали такого ажиотажа и интереса у публики. Тут же во всех газетах начали появляться варианты, как можно обозвать нового серийного убийцу. Таковых была масса, но победила в конечном итоге кличка, данная ей редактором The Times - "Кровавая Мэри". Все остальные, поспорив немного, в конечном итоге согласились, что это звучит как нельзя лучше и начали ссылаться с тех пор только на Кровавую Мэри, не подозревая, насколько были близки к истине в выборе этого имени. Правоохранительные органы во второй раз за этот год оказались в конкретной заднице. Во-первых, сам факт того, что три убийства были совершенны покойной 17-летней девчушкой, которую кремировали и перед этим сфотографировали мёртвой для досье, выносило мозг. Во-вторых, тот факт, что убийство Льюиса было почти произведением искусства и обычный человек без специальной медицинской подготовки не мог бы нанести все эти увечья столь профессионально и с такой хирургической точностью. В-третьих, та особенность, что только мистера Кэролла удостоили такого внимания, а Люсинду и Брайна просто банально зарезали, не могло скрытся от внимания прессы и полиции. Чем мог этот человек, любимый автор многих детей и выдающийся математик и логик кому-то насолить? Причём настолько, что ему на долю выпали такие мучения? Эти и многие вопросы как обухом по голове свалились на правохранительные органы все и сразу, заставив их на какое-то время позабыть о Потрошителе и копать исключительно в новом направлении. Но пресса ничего не забывала. Поэтому, если полиции и раньше приходилось откровенно хреново в связи с безнаказанными деяниями Джека, которого им так и не удалось поймать, то теперь им просто жёстко присовывали со всех сторон, и на этот раз уже не только журналисты надрывали глотки по поводу того, что местные защитники простых гражданских уже второму серийному убийце позволили расхаживать по улицам Лондона, но и широкая общественность. Дело доходило вплоть до митингов, целью которых было убедить правительство провести очистку в рядах представителей правохранительных органов. Это был хаус. Хаус был и в голове у Виктора, до которого местные новости со всеми ужасающими подробностями об "отпечатках покойной" дошли немного раньше, чем до самой Мэри. Он попусту узнал об этом в утренних новостях, которые включал не потому, что очень интересовался происходящим в городе и доверял всему, что скажут по телевизору, а просто по привычке. Каждый день перед работой во время завтрака он любил, чтобы что-нибудь разговаривало. Это помогало ему побыстрее проснуться. Мэри же на завтраке не было. В ночь убийства Льюиса ей, на самом деле, очень повезло вернуться на час раньше домой, так как у Франкенштейна была ночная смена, а потому она, быстро обмыв хирургические инструменты и разложив всё обратно, как было, легла спать. Тем не менее проснулась она почти в одно и то же время, что и Виктор, который, прийдя под утро, подремал пару часов и принялся вновь собираться на работу, но, отказавшись от завтрака, решила позаниматься у него библиотеке. Так сказать, освежить память. Виктор обнаружил её, листающей учебник по психиатрии за 6 курс её медицинского факультета под "A Kiss To Build A Dream On" Льюиса Амстронга. Любимыми музыкальными жанрами Франкенштейна, сколько он себя помнил, всегда были джаз и блюз, и потому у него имелся старенький патефон и шкафчик, забитый кучей музыкальных пластинок. Мэри же, которую никогда особо не интересовала музыка и которая предпочитала сидеть в тишине, весьма скоро неожиданно прониклась любовью Виктора к этим жанрам и теперь сама частенько слушала его пластинки. Присутствие доктора Кэролл, не смотря, что из-за музыки не было слышно, как он вошёл в библиотеке, почувствовала почти сразу же. Напряжение и негатив, которые исходили от него, словно невидимой рукой похлопали её по плечу, и она обернулась в его сторону. Их взгляды пересеклись, и оба без слов всё поняли: Мэри, что он всё знает, а Виктор, что она знает о том, что он знает. Ну, как бы Кэролл помогло ещё то обстоятельство, что у последнего в руке был револьвер с глушителем. Песня подошла к своей кульминации, и саксофон сыграл своё последнее соло. - Пришёл исполнить свой долг? - когда в библиотеке воцарилась тишина, спросила Мэри, обратив внимание на оружие в руке Виктора и, не услышав ответа, обернулась к нему спиной. - Повернусь ко мне, - послышалось сзади. - Нет, - твёрдо произнесла она. - Если хочешь меня застрелить, то тебе прийдётся стрелять мне в спину. Ожидание смерти страшнее самой смерти. Поверь, я знаю. Так что избавь меня от этого. - Ничего не хочешь сказать? - Зачем, если ты итак всё знаешь? - Может, мне что-то неизвестно. Мэри вновь обернулась к Виктору и заметила, как тот положил револьвер на книжную полку и, подойдя к патефону, выключил его и снял пластинку. Он отнюдь не казался преисполненный холодной решимостью отнять ту жизнь, которую он сам же ей и дал полгода назад. В его облике не было не жёсткости, не злости, не разочарования. Он был как всегда спокоен, и все его действия были размерными и плавными. Но так ли хорошо Мэри знала Франкенштейна, чтобы судить о его чувствах и мыслях лишь по одному его виду? Не смотря на то, что она прожила с ним бок о бок несколько месяцев, повадки и характер этого человека до сих пор оставались для неё под одним большим вопросом. Даже если и сама Кэролл имела тот ещё актёрский талант превращаться в кого-то ещё, когда ей это было необходимо и имитировать эмоции так, будто она и впрямь ощущала то, что старалась показать, то как можно было назвать поведение Виктора она не знала. Он отнюдь никогда не притворялся, просто когда доктор не хотел показывать своих истинных намерений и чувств, он вдруг превращался в статую. Делался абсолютно непроницательным, словно загонял все ненужные эмоции в темницу в своём подсознании и запирал их там на замок. Поэтому даже сейчас, когда он казался таким умиротворённым и не вызывал никаких опасений, девушка не могла быть уверенной, что в какой-то момент, не успей она и моргнуть, револьвер вновь окажется у него в руке, а у неё во лбу появится сквозная дырка. - Если это что-то изменит, то своего дядю-педофила я убила из-за того, что, когда я была маленькой девочкой, он меня изнасиловал. И не раз. А когда же отец, который, не поверив мне, назвал меня лгуньей, вконец испортил наши и без того хрупкие отношения вскоре после того, как его бросила супруга, от глубочайшей депрессии начал напиваться на каждом ужине ровно настолько, чтобы доползти до кровати, во время очередного опьянения не почуял запах дыма и сгорел при пожаре, а меня отправили в детский дом, дядя даже и не попытался как-либо помочь мне в этой ситуации. Это ты имел ввиду, спрашивая меня? Каков был мотив? - не смотря на то, что за прошедшую ночь она с лихвой отомстила Льюису за все те обиды, которые преследовали её годами, вспоминая их, Мэри вновь начала постепенно распаляться от жгучей ненависти. - Я не знал, - замешкавшись на какое-то время, пока она рассказывала, стоя в полоборота к ней с музыкальной пластинкой в руках, наконец, вложил её обратно в упаковку и поставил на место Виктор. - Кроме меня, отца и Льюиса никто не знал, - постепенно успокаиваясь, с фырканьем передёрнула плечами Кэролл. - А я, не получив поддержки в лице самого близкого мне человека, больше никогда и некому не рассказывала об этом и о своих проблемах в целом. Наверное, очень легко разочароваться в доверии к людям, когда тебе не верит собственный отец. Кстати, - закрыла учебник Мэри, - Он действовал не в одиночку. Во всяком случае, не в последнее время. Алиса Лиддел, для которой он написал свою самую популярную сказку и которую в детстве наверняка так же растлел, повзрослев, стала любовью всей его жизнью и соучастницей в его мерзких преступлених. Ты бы видел его лицо, когда я упомянула о ней. Они убивали этих детей, Виктор, - со вздохом произнелса девушка, опустив взгляд себе на колени и принявшись перебирать пальцами подол юбки. - Сначала развлекались с ними, а потом убивали их. - Откуда такая уверенность? - обернувшись к ней лицом, спросил Франкенштейн и, пока она почти завороженно возилась с подолом своей юбки, не замечая его целенаправленного взгляда на свою персону, сам, не отдавая себе в этом отчёт, принялся её разглядывать. Та Мэри Кэролл, которую он увидел в первый раз и которая так была похожа на его мать в молодости, когда она только познакомилась с его отцом, какой он помнил её по фотографиям, оставила у него неизгладимые впечатления. Он понимал, обнаружив то, что он неё осталось после того, как её убили, что ему никакими усилиями уже не удасться восстановить её тело и внешность, но всё же абсурдное чувство какой-то непонятной связи с этой девушкой даже при таком расскладе его не покинула, из-за чего на неё и пал выбор стать предметом следующего научного эксперемнта доктора. Это было почти смешно, но Виктор, который и посвятил-то себя медицине благодаря безмерной любви к матери, чью смерть он так долго и упорно продолжал отрицать, не в силах принять реальность, вцепился в Мэри, так отчётливо напомнившую ему её при первой встречи, как пиявка. Теперь же, смотря на неё, он явственно понимал, что от той Кэролл, которую он увидел в кабинете Вудза, ничего не осталось. Но даже так ощущение связи с ней его не покинуло. Оно просто несколько трансформировалось, заставляя самого Франкенштейна путаться в своих же ощущениях. Мэри что-то говорила, но половина её речей долетала до него только обрывками, поскольку не смотря на то, каковыми были его первые позывы, когда он только узнал о том, что она сделала, и пришёл за ней с заряженным револьвером, все они сейчас ушли куда-то на второй план. Он смотрел на локоны её струящихся по плечам вишнёвых волос, наполовину прикрывающих её лицо, на тонкие пальчики по-детски маленьких и хрупких ладоней, перебирающих подол юбки, и на приоткрытые острые, но неизменно милые и по-своему весьма привлекательные колени, и пульс его постепенно учащался... - Сам посуди. Не все родители такие недоверчивые, как мой отец, - продолжала тем временем она. - Большинство напротив, узнав от своего сына или дочери такое, даже в суд бы обращаться не стали, а просто убили бы подонка. Но раз этого до сих пор не произшло, раз не было даже слухов о наклонностях Льюиса, то не было и свидетелей. И что-то я очень сомневаюсь, что я и Алиса были единственными детьми, которых он под себя уложил. Такие типы не останавливаются на достигнутом, им хочется больше. Поэтому если ты всё же не убьёшь меня сегодня, то хочу сразу сказать, чтобы ты узнал об этом от меня, а не из средства массовой информации, - я собираюсь сделать с ней то же самое, что и с дядюшкой, - оставив юбку в покое, подняла она него свой взгляд. Резко посмотрев на Виктора, Мэри только и заметила, как тот поспешно перевёл свой взгляд с неё на то, что происходило на высокими окнами библиотеки, словно его вдруг заинтересовал открывающийся отсюда вид, но не придала этому значения. У доктора же появилось острое желание облизнуть почему-то высохшие губы, но вместо этого, он спросил: - Жену его ты зачем убила? - Не могла я же оставить свидетеля. Я этого не планировала. Хотя, думаю, что те семьи, которые когда-либо теряли ребёнка из-за кого-то вроде Льюиса, узнай они правду, поступили бы точно так же. Они бы захотели, чтобы он перед смертью почувствовал их боль, - рассуждая, поднялась она с места и, подойдя почти вплотную к Виктору, который тут же обратил на это внимание и непонятливо на неё посмотрел; но Мэри всего-лишь с толикой наглости достала из одетого на нём расстёгнутого домашнего халата, помимо которого на докторе были только мешковатые пижамные штаны, висящие на бёдрах, пачку сигарет и, взяв одну себе, вернулась обратно за стол, на котором валялась лежащая без дела зажигалка. - А Брайн? - скрестив руки на груди и оперевшись о книжный стол, спросил её Виктор, пока она закуривала. - Ммм, да, это я никак оправдать не могу, - как-то по-странному весело и непринуждённо признала девушка, став неожиданно более раскрепощённой, словно личность сидящей ещё недавно чем-то смущённой и робкой девочки поглотила личность зрелой и уверенной в своей сексуальности женщины. - Брайна я просто убила. Без причины. Потом, правда, поняла, что беспричинное кровопролитие - недостойное занятие. Она уже привыкла к тому, что Франкенштейн явно не считал нужным только из-за её присутствия ходить дома в более аккуратном и одетом виде. Может, поначалу её это как-то ещё задевало, поскольку сама Мэри всегда передвигалась по дому будто только-что пришла с улицы, ходя разве-что босиком, или в тапочках. Однако помимо прочьего Кэролл признавала, что ей нравится смотреть на полураздетого и по утрам вечно взлохмаченного доктора, у которого действительно было, на что посмотреть. - Думаешь, что ты нашла подходящий мотив для убийства Льюиса и его жены? - неожиданно расплылся в улыбке Виктор. - Ты только себя послушай. Кого ты обманываешь, - меня, или себя? Ты убила Кэроллов не потому, что у тебя на то была причина. Ты убила именно их, чтобы как-то оправдаться перед самой собой за банальную жажду кровопролития. Иначе Брайн был бы жив. Нет, ты просто получаешь больше удовольствия убивая "по нужде", чем по прихоти. Знаешь, я такой чуши даже от Энтони не слышал. Тот хотя бы признаёт, что он такой, каким является, не пытаясь найти своим поступкам оправдания. - Может-быть, - пожала та плечами. - В любом случае, теперь ты всё знаешь и тебе решать, как дальше поступать. Ты можешь меня убить и избавить себя от дальнейших забот, которых со временем только пребавиться, поскольку я не могу тебе пообещать, что больше ничего такого не повториться. Или же ты можешь оставить меня в живых и прикрывать убийцу. В последнем варианте, насколько мне известно, опыт у тебя уже имеется. - Хм, ты с таким равнодушием размышляешь о собственной смерти. - Ты забыл, Виктор, - серьёзно посмотрела на него Мэри. - Я уже мертва. - Вот что, - поразмыслив с минуту, оттолкнулся от стелажа с книгами Франкенштейн. - Пока вся это возня не уляжется, тебе лучше уехать из страны. Я сегодня позвоню в Карлов университет, у меня там остались кое-какие связи, и в ближайшую неделю ты поедешь в Прагу, где сдашь кое-какие экзамены и продолжишь своё медицинское образование сразу с 6 курса на английском, - как всегда тупо поставив её перед фактом, сообщил доктор, после чего уже начал как будто размышлять вслух. - Нужно будет сделать тебе паспорт, собрать кое-какие документы и справки.., - бормоча себе это под нос, он направился к выходу из библиотеки, по ходу прехватив револьвер и, оповестив напоследок, - Сиди дома, - ушёл. Мэри лишь провела его удаляющуюся персону сдержанным взглядом, на какое-то время словно позабыв о зажатой между пальцами дымящейся сигарете у неё в руках, от которой в воздух вздымался неприятный смог, а когда он наконец скрылся из её поля зрения, губы её изогнула довольная, но далеко не дружелюбная улыбка. Ещё будучи маленькой девочкой, не смотря на то, что её семья отнюдь не была бедной, Кэролл каждую сладость, которую получала от родителей, употребляла потихоньку и в малых колличествах. Бывало так - пососёт конфетку немного и обратно в фантик завернёт, до следующего раза. Много лет с тех пор утекло, но привычка растягивать удовольствие осталась. Так что месть, которую она для себя спланировала, и которая касалась, как Виктора, так и Энтони, будет продолжительна и болезненна, пока от этих двух горько-сладких конфет, которыми ей представлялись эти мужчины, ничего не останется. То, что Виктор, уходя, не прострелил ей ногу про всякий случай - это он, конечно, свалял дурака. По-крайней мере, если он действительно хотел, чтобы она осталось дома, то лучше способа, как сделать так, чтобы та наверняка его послушалась, в данной ситуации просто не существовало. С простреленной ногой ей бы пришлось поступить так, как он хотел по той простой причине, что при всех медицинских инструментах и пренадлежностях, хранящихся в подвале пристанища Франкенштейна, ни гипс, ни костыли не предусматривались, и она бы попусту не могла далеко уйти, даже если бы обработала рану сама себе. А так, тем более узнав, что в ближайшую неделю она покинет родную страну на неопределённый срок, а ей перед этим ещё бы хорошо успеть кое-что провернуть, Мэри выждала, пока тот уйдёт, и принялась за дело. Путём банального звонка в госпиталь св. Михаила и просьбой позвать к телефону по одному неотложному дело лично доктора Энтони Вудза, Кэролл узнала, что у того сегодня выходной и попросила дать какой-нибудь контакт на хирурга. Получив же его рабочий номер, она выждала для вежливости, пока стрелка на часах переползёт за полдень, после чего скрыла номер на мобильнике, который ей преподнёс Виктор на случай, если ей надо будет с ним связаться, и набрала полученный номер. Трубку долго никто не поднимал, после его, когда Мэри уже отчаялась ждать и решила перезвонить чуть позже, звонок приняли, но, к неудовольствию Кэролл, из телефона раздался женский голос: - Здравствуйте. Чем могу вам помочь? - судя по всему при помощи отточенной годами техники приветствия, сдержанным, но тем не менее располагающим тоном познакомилась с ней её оппонентка. - Добрый день. Могла бы я говорить с доктором Энтони Вудзом? - в тон незнакомке скорее попросила, чем спросила Кэролл. - Супруга нет дома, - раздалось ей в ответ, из-за чего Мэри, внезапно и непонятно почему взбешенная тем фактом, что имела честь общаться с миссис Вудз, настолько сильно сжала мобильник в ладони, словно собиралась его раздавить. - И, к сожалению, он забыл свой рабочий телефон дома. Можете мне назвать свое данные и номер телефона, и я попрошу его вам позвонить, когда он вернётся. - О, в этом нет надобности, - продолжала сдерживать ох какую тяжёлую для неё теперь роль вежливого оппонента Мэри, попутно придумывания, как бы ей пересечься с Энтони наверняка, но чтобы при этом не давать никому свой номер телефона, и, наконец, нашла решение. - Я в Лондоне только проездом. Моё имя Мэри Риппер (прим. автора - "Риппер" с англ. "Ripper" значит "Потрошитель"), я его бывшая пациентка. В своё время ваш супруг хорошенько надо мной поработал, за что я каждый раз, будучи проездом в Лондоне, не упускаю возможности встретиться с ним лично и ещё раз поблагодарить за проделанную им операцию. Вечером у меня рейс в 10 часов, но если мистер Вудз вернётся до этого времени домой и будет не занят, прошу, передайте ему, что я хотела бы встретиться с ним в кафе "Coffee Day" на Парк-авеню в половину восьмого. - Конечно. Я передам, - похоже не посчитав эту просьбу ничем сверхественным, не смотря на то, что прежде о существовании подобной фамилии, какая была у её оппонентки, она не знала, пообещала Кэтрин. - Благодарю вас, - слегка приободрившись, произнесла Мэри и отключила звонок. Оставалось только надеятся, что сочитание её имени и придуманной фамилии вызовет в Энтоне интерес, и тот явится на встречу. Впрочем, то, что всё пройдёт, как по маслу, Мэри нисколько не сомневалась, поскольку только глупец, по её мнению, не задумался бы над таким звонком "бывшей пациентки", а Вудз, хоть Кэролл его и ненавидела всеми фибрами души, таковым ей не казался. Стоит только взять в расчёт тот факт, что спустя столько времени этот сукин сын всё ещё ходит на свободе. Чем же Кэролл разозлило то, что она вынуждена была говорить с его жёнушкой, та скоро поняла. Во-первых, ей самой хотелось поговорить с Энтони по телефону, чтобы услышать в какой-то момент, как дрогнет его голос, или же на другом конце "провода" наступит тяготящая тишина, пока он будет пребывать под аффектом и, во вторых, её всю выворачивало наизнанку от того, что у этого ублюдка была любящая семья, которая наверняка не подозревала о его скрытом хобби крошить проституток, а ей уготована участь одиночки до конца её существования (жизнью происходящее с ней сейчас у Мэри назвать не поворачивался язык). Нет, как бы теоретически она могла бы с кем-то завести отношения, да только толку ей от них теперь? Прийдётся как-то объяснить тот факт, что она не стареет и постоянно держать от своей "второй половинки" ледянищую душу секреты, поскольку вряд ли кто-то согласиться встречаться с, как теперь называла себя Кэролл, зомби-убийцей. Но даже если упустить всё выше сказанное, рано, или поздно, в каждых отношениях наступает тот момент, когда кому-то из сторон приходит в голову вполне нормальная и логическая мысль завести ребёнка. И редко какой мужчина посветит всю свою жизнь женщине, не способной к продолжению рода. Да даже если он её и не оставит, то просто заведёт себе семью на стороне, а она отойдёт на второй план в качестве любовницы. Ну и, наконец, последняя причина того, почему Мэри была так уверенна в том, что ей теперь никогда не познать обычного человеческого счастья вроде обоюдной любви и семьи - она попусту похоронит человека, которого полюбит в виду опять же того, что сама не стареет, а потому обязательно всех переживёт, если не скончается неестественной смертью во второй раз. Ведь с учётом её бессмертности, все вполне обыденные заболевания, которые в случае с обычными людьми могут дойти вплоть до летального исхода, ей не грозят. К примеру, она может хоть вообще теперь не расставаться с сигаретой, сделав её неотъемлимой частью своего рта и губ, и рак лёгких преспокойно обойдёт её стороной вместе с кашлем, пожелтением зуб и кожы, выпадением волос и прочьим. И она просто никак не могла взять на ум, почему всё в этом мире настолько не справедливо? Почему она, ничем толком никогда и никого не обидевшая, вынужденна была умереть в молодости, когда у неё ещё вся жизнь была впереди, наполненная мечтами и надеждами, а тот, кто отобрал эту жизнь, вполне счастлив - у него есть хорошая работа, свой дом и любимая семья. От этого ей не то, что хотелось одного лишь Энтони убить, не то, что расстерзать всю его семью у него же глазах, а попросту уничтожить весь мир, испепелить его до основания, чтобы такое понятие, как "жизнь" вообще больше не касалось этой планеты. Будучи с истинно английской пунктуальностью на месте встречи в условленное время, Мэри заняла место за отдалённым столиком в помещении, с котого при этом всё же открывался вид на входную дверь на случай того, если в ней объявится ожидаемый ею субъект, и, заказав себе кофе, закурила сигарету. Время шло, и в пепельнице, поставленной перед девушкой услужливым официантом, прибавлялось всё больше и больше окурков, а одна чашка бодрящего напитка сменялась на другую. Пару раз к ней подходило несколько мужчин, приметивших одиноко сидящую в дальнем конце кафе девушку, но Энтони всё никак не объявлялся. Поначалу Кэролл решила, что у него туго с пунктуальностью, но потом варианты того, почему он так и не приходил, становились более разнообразными. Второй по счёту догадкой было то, что доктор Вудз обладал ревной супругой, которой не хотелось, чтобы её муж встречался с какими-то там бывшими пациентками. Третьей, что ему забыли передать его слова. Чёртвёртой, что он до сих пор не вернулся домой. Пятой - не усмотрел в её звонке ничего необычного и, не припомнив такой пациентки, решил, что это чья-то потеха и попусту забил на встречу. Как бы там не было, но стрелки на часах над барной стойкой в кафе продолжали делать обороты, а его всё не было. В конечном итоге, принявший у девушки очередной заказ официант мягко сообщил ей, что кафе закрывается через 15 минут и вместе с напитком принёс ей счёт. До предела разочарованная Кэролл, заплатив, вышла на улицу и неспешно направилась домой. Вечер был испорчен, а долгое ожидание так и не пришедшего Вудза, не смотря на то, сколько кофе за то время выпила Мэри, её утомило, так что даже не было желания поехать к дому Лидделов и разузнать обстановку о её следующей, немеченной жертве, которая, как была уверенна девушка, прознав о смерти Льюиса, сейчас как-никогда держала уши востро. Её даже по-своему забавляла мысль о том, что сейчас, должно быть, переживала Алиса, если она, конечно, была не дура и не решила, что жуткая резня, произошедшая в доме её любовника никак не связана с их маленькими утехами. Правда, у каждой медали есть две стороны, и посему Мэри была почти уверенна в том, что разобраться с музой, послужившей написанию популярных Льюиских сказок, будет сложнее, если у той уже появились какие-то опасения по поводу своей драгоценной особы. Дом Франкенштейна встретил её тёмными окнами, что говорило о том, что Виктор ещё не вернулся домой и впрямь наверняка продержится на работе до утра. Поэтому никогда особо не тяготеющая к скитаниям во тьме Мэри, осветив добрую часть здания, включив свет даже в тех комнатах, в которых не собиралась находится, решила пойти на кухню, чтобы что-нибудь перекусить. Всё ещё размышляя по поводу Алисы и одновременно придумывая, как бы ей всё-таки встретится с Потрошителем в людном месте, поскольку идея раскрыться ему в уеденённом помещении её не впечатляла, Кэролл включила свет в столовой и, направившись к холодильнику, внезапно осеклась, резко затормозив на месте и, едва не подпрыгнув от страха, вскрикнула от неожиданности. Сидящий за обеденным столом и непонятно как попавший в дом доктор Вудз, со скучающим видом крутящий острием кухонного ножа по поверхности стола, поднял на неё глаза и, тут же встретившись с ней взглядами, едко ухмыльнулся и произнёс: - Долго же тебя, однако, ждать пришлось. "Да, Джек, ты определённно не глупец."