Объект номер 4

[Да, я подонок и эгоист, Но я, по крайней мере, не одинок. Мои намерения останутся прежними, Я всегда буду хотеть одного и того же. Я знаю, что я сейчас должен сделать: Пришло время совершить акт самосожжения.] © 30 Seconds to Mars - Was It a Dream ______________________________

28 мая, 2004 года Звонок раздался в первом часу ночи. Кэтрин Уэйл, перевернувшись в постели и посильнее укутавшись в одеяле, некоторое время пыталась игнорировать настойчивую трелль мобильника, надеясь на то, что не получивший скорый ответ входящий абонент решит оставить это дело и вскоре перестанет трезвонить. Но не тут то было, поскольку кто бы не был этот полуночник, он упорно не хотел сдавать позиции, из-за чего вконец разозлённая ирландка обернулась в сторону надрывающегося сотового и, с яростью схватив его, приняла звонок: - Вам известно, который час?! - не смотря на великий соблазн сразу же и безоговорочно послать входящего абонента далеко и без хлеба, она постаралась, насколько это возможно, быть вежливой, хоть её возмущённый тон и говорил сам за себя. - Здравствуйте, Кэтрин. Прошу прощения за столь поздний звонок. Это Энтони Вудз. Сегодня утром вы мне продали квартиру. Помните? Уэйл на мнгновение осеклась, пытаясь понять, откуда этот человек мог узнать её номер телефона. Но размышления на эту тему заняли у неё не больше секунды, поскольку с просони она даже забыла, что сама лично дала ему визитку со своим номером - обычный для неё жест в общении с клиентами. Куда больше её удивило то, что как только она услышала его голос, всю её злость, а вместе с тем и сонливость как будто рукой сняло. Поэтому следующие свои слова она произнесла уже своим обыденным тоном без повышенных интонации и антипатии: - Да, конечно помню, мистер Вудз. У вас возникли проблемы с квартирой? - Нет, с квартирой всё отлично. Уже начал обставлять. Неудобно вас вытаскивать из постели, но не хотели бы со мной встретиться? - Сейчас? - Да. Я знаю неплохой бар на Сент-Ривьер. Если вы датите мне свой адрес, я могу заехать за вами в течении часа. - Но сегодня вторник. - Фактически, уже среда. Да, она наступила примерно десять минут назад. Так что? Я могу рассчитывать на вашу компанию? - Хорошо. Я отошлю вам свой адрес через несколько минут. - Буду ждать встречи, Кэтрин. Когда звонок был завершён, Кэт села в постели и какое-то время непонятливо смотрела в затемнённые просторы своей спальни, словно пыталась рассмотреть там очертания платьяного шкафа. Она ещё не совсем осознала факт того, что добровольно решилась провести бессонную ночь перед рабочьим днём (а ведь у неё завтра в одиннадцать назначена встреча) в обществе мало известного, пусть и довольно обольстительного мужчины. Последний раз вот так вскакивала с постели и шла куда-то выпивать она ещё во время обучения в колледже, хоть тогда и жила в родительском доме и прекрасно знала, что если мать не обнаружит её после десяти часов вечера мирно посапывающую в постели, то всыпит ей по первое число, и по второе тоже. Благо её комната была на первом этаже... - Что будет пить дама? - уже спустя полтора часа, сидя в отдалённом уголке рядом с ней на кожанном диванчике, обоятельно скривив губы в лёгкой улыбке, обратился в сторону Кэт её новый знакомый, когда к ним подошёл бармен. Бар, куда в конечном итоге привёл её Энтони, был больше похож на круглосуточный ресторан высшего порядка, настолько он отличался от тех привычных для Кэтрин шумных ирландских баров с ритмичными, заводными народными песнями, под которые весело отплясывали хорошенько выпившие и раскрасневшиеся посетители, проливая напитки из своих высоких кружек и время от времени собирающиеся вокруг очередной потасовки, словно на бое петухов. В лондонских ночных заведениях ей до сих пор бывать не приходилось, хоть она и жила в столице уже около года. Как-то не выдавалось возможности их посетить, да и желания особого не было. К тому же Кэт ещё с Ирландии привыкла посещать бары в компании закадычных, экстравертных друзей, а за то время, что она проживала в Лондоне, ей так толком и не удалось ни с кем сдружиться. Люди здесь были совсем иного темперамента, и Кэтрин, с её бурной ирландской кровью, не совсем понимали. Впрочем, и она сама не имела возможности проникнуть в нравы этих аккуратненьких, предельно вежливых и чёрствых англичан, какими все они ей все преставлялись. На работе она вроде как и познакомилась с парой женщин своего возраста, в которых был потенциал к завязанию дружбы, но с ними Кэт приходилось строить из себя всё ту же чопорную и высокомерную английскую леди, какой она не являлась, так что, в конечном итоге, она решила, что это того не стоит. - Как насчёт сухого мартини? - предложил тем временем Вудз, заметив некое, как ему показалось, смущение со стороны своей спутницы, которая на самом деле просто разрывалась между тем, стоит ли ей сейчас быть такой, какой её ожидают увидеть и действительно выбрать типично женское мартини, либо же поступить, как истинная ирландка, и отдать предпочтение ядрёному напитку. - Пытаетесь угадать с моими вкусами? - в конечном итоге, спросила она у Энтони. - Нет, что вы, даже и не думал об этом. Женские предпочтения всегда оставались для меня загадкой, поэтому, оказываясь в столь прекрасной компании, я действую традиционно и предлагаю мартини. Честность этого парня пришлась ей по душе, а потому решив, что ей стоит поступить так же, Кэтрин обернулась к всё ещё терпиливо и молчаливо стоящему рядом с их столиком барману и коротко объявила: - Абсенту, - барман кивнул и, записав в блокнот заказ, обратился в сторону Вудза, - Вам того же, сэр? - Нет, - весело рассмеявшись и одарив Кэтрин оценивающим взглядом, ответил тот, - Я не настолько смел. Мне, пожалуйста, джин-тоник. Барман ещё раз кивнул и, чиркнув ручкой в блокноте, удалился. Энтони с Кэтрин продолжили весело переглядываться. - Необычный выбор для женщины, - наконец, высказал он то, что Уэйл только и ждала от него услышать. - Это плохо? - мягко, словно до конца неуверенная, хочет ли она узнать его мнение, спросила Кэт. - Нет, просто непривычно. Вы рисковая. Мне это нравится. Люблю женщин с огоньком. А у многих англичанок с этим напряг. - Так чем вы занимаетесь по жизни? - постаравшись стойко воспринять столь очевидный комплимент в свою сторону, пошла по всем канонным основам нового знакомства Кэт. - По профессии я врач-хирург. Не так давно окончил высшее медицинское у себя, в Уэльсе, там же пошёл на практику в государственный госпиталь, но, проработав там какое-то время, понял, что меня тянет в Лондон. Поэтому связался с несколькими перспективными, на мой взгляд, больницам, и, в конечном итоге, договорился перейти в госпиталь св. Михаила на полную ставку. Как бы моя практика ещё не закончилась, но глав-врач и по совместительству мой новый начальник счёл, что я уже достаточно опытен, дабы стать полноправным хирургом. Вот так как-то... - А почему именно медицина? - Разве это не очевидно? Хочу помогать людям. На мой взгляд, хирург - самая благорадная и значимая профессия, поскольку она напрямую и без всяких преувеличений спасает жизни. Когда я задумывался, в какой университет мне поступить, я хотел в первую очередь получить работу, которая имела бы смысл и позволяла бы мне не только обеспечивать себя, но и знать, что мои труды не напрасны и что каждый пенни, заработанный мною, заработан честно и заслуженно. - Ух ты, - на грани восхищения и насмешки произнесла Кэт. - Вы всех женщин этой фишкой берёте? Строите из себя "хорошего парня"? - Нет. К тому же, насколько мне известно, зло привлекательнее. Очень жаль, что вы ставите мою честность под вопрос, - с лёгким разочарованием отозвался её спутник. - Я не считаю себя хорошим. У всех есть свои демоны. - И какие же у вас? - Пока мне неизвестно. Видимо, я ещё не сталкивался с той ситуацией, которая помогла бы им обрести форму. Ну, а ваш демон мне уже показался. Как я понял, вы любите крепко выпить. Последние слова Вудза задели её за живое, почти оскорбили, из-за чего она на обернула свой взгляд в сторону. Алкоголическая зависимость всегда была больной темой для Кэтрин, которая столкнулась с зависимостью своей матери ещё в раннем возрасте. Та, конечно, не смотря на свой порок, из-за которого её бросил муж, постаралась вырасти дочь достойно, но как бы она не силилась контролировать этот процесс, время от времени Кэт всё же сталкивалась с его последствиями и ещё в юношестве получила навык отрезвлять человека, который пьян настолько, что самостоятельно не сможет подняться с пола. И, как и все дети, живущие в семье, родители которых имеют определённого рода зависимости, из-за чего, в конечном итоге, либо сами же становятся такими, либо раз и навсегда обещают себе никогда не скатиться до такого состояния, Кэт твёрдо решила ни в коем случае не позволить себе стать алкоголичкой. Да, она выпивала. Но всегда в компании, ни позволяя себе в одиночестве ни разу прикоснуться к алкоголю, зная, что эта первая ступень в бездну, с которой и начинала её мать. И всё же, если Кэтрин и решала когда-нибудь выпивать, то предпочитала разок напиться, как следует, вместо того, чтобы каждый день выпивать чуток во время обеденного перерыва или ужина, чтобы не приучить себя к этому. Такая благорадная привычка многих изысканных семейств, как стаканчик бренди или вина во время потчивания, вопринималась ей подобно отравленному плоду, протянутому Еве хитрым змеем. - Извините, я не хотел задеть вас за живое, - увидев, какое влияние оказали на Кэт его слова, извинился Вудз, после чего, выдержав небольшую паузу, предположил, - Отец? - Мать, - коротко поправила его Кэт и с улыбкой кивнула бармену, принёсшему напитки. - А почему вы решили стать риелтором? - дабы облегчить сгустившуюся атмосферу, попытался отвлечь её от грустных мыслей Энтони. - Не знаю. История поиска моего призвания лишена драматизма. Я просто пошла в тот университет, в который поступила. Выбор был не велик. Я, к сожалению, не обладаю острым интеллектом, чтобы можно было хотя бы надеяться поступить на медицинский. Я обычная, посредственная личность без особых умственных способностей. А когда отучилась и начала работать, оказалось, что быть риелтором не так уж плохо. Иногда это даже интересно. - Не стоит принижать свои достоинства, Кэт, - резко и без разрешения, которого он по правилам жанра английской вежливости обязан был спросить, перешёл с ней на "ты" Вудз. - После отработанных 24 часов в больнице и последующих бессонных суток, посвещённых купле и обстановке квартиры, я бы предпочёл лечь спать, чем встречаться с посредственностью, - она внимательно взглянула на него. - Я хочу знать о тебе больше. К утру погода начала портиться, и постепенно ясная и тёплая ночь обрушилась на Лондон холодным ливнем и порывистым ветром. Кэтрин и Энтони покинули бар уже на рассвете. И чем дольше продолжалось их общение в ту ночь, тем больше откровенности они позволяли себе в отношении друг друга, перейдя постепенно от банальных нюансов, в течении которых Кэт узнала, что её спутник, к примеру, старше неё на четыре года, к раскрытию потаённых сторон личности собеседника, когда ирландка призналась, что буквально несколько месяцев тому назад расторгла помолвку с неким Марианом Паркером, который, по словам её матери, должен был составить ей идеальную партию, на что Вудз сделал ответное признание, что у него никогда не было серьёзных отношений. Как выяснилось сразу после этих откровений, причиной чахлости в личной жизни обоих являлась их собственная неуверенность в том, что они вообще способны на сильные романтические чувства. Кэтрин сказала, что никогда вовсе не любила Паркера и даже не воспринимала всерьёз их отношения, построенные для неё в первую очередь на чистой физиологии, где так званая духовная близость была лишь разновидностью прелюдии, и тогда согласилась выйти за него замуж из опасения того, что второй раз подобный шанс может выпасть ей ой, как не скоро. Но, в конечном итоге, ирландка решила, что скорее будет больше жалеть, состоя в браке с нелюбимым человеком, чем если проведёт всю свою жизнь в одиночестве. Они с Энтони поугарали над тем, как в один прекрасный день, когда Кэт решила расторгнуть помолвку, но побоялась напрямую сказать об этом жениху, опасаясь не стольку оскорбить его чувства, сколько предстоящего разговора, собралась в магазин за молоком и не вернулась, выкинув по пути сим-карту и оставив у него все свои вещи, впоследствии ходя ближайший месяц в одном и том же платье до зарплаты, поскольку все деньги ушли на плату за аренду квартиры и естественные потребности вроде продуктов и шампуня для волос. После этого разговора Вудз заметил, что она довольно быстро впитала в себя повадки этой страны, раз решила уйти по-английски. Потом пришло время Энтони рассказывать анекдоты, и последующие полчаса они с Кэт смеялись уже над его историями из личной жизни. К примеру, однажды в Уэльсе он где-то неделю гулял с одной девушкой по имени Нестелла Блок, которая в виду своей чрезмерной романтичности считала, что они встречаются, а Эн, как истинный джентельмен, не хотел рушить её иллюзий и потому согласился, когда она позвала его к себе на ужин, чтобы познакомить с родителями. После того ужина её отец подошёл к нему и подмигнул, мол, даже если с дочкой не заладиться, ты приходи, выпьем. С Нестеллой Эн расстался через трое суток, но не пренебрёг предложением её отца, из-за чего та всякий раз с ненавистью провожала его взглядом, когда он заходил к ним домой выпить с мистером Блок. Они до сих пор общаются и, когда Вудз бывает в Уэльсе, то всё ещё навещает его. После чего, проговорив несколько часов подряд, окончательно загоняв бармана, пришёл момент под названием "а почему бы не станцевать?" и Энтони, встав первым и, галантно поклонившись, протянул Кэтрин руку. Это было единственное изящное, что присутствовало в их дальнейших плясках, поскольку ни он, ни она, как оказалось, особенными хореграфическими способностями не обладали. Энтони вообще последний раз танцевал вальс на выпускном, и то его партнёрша до конца композиции не выдержала, так как он успел в первые же секунд десять отдавить ей все ноги. А потому Кэт решила взять на себя инициативу обучить его ирландским сольным танцам (единственное, что она умела танцевать) и уговорила бармена, с потехой смотрящего на эту непривычно весёлую и раскрепощённую для данного заведения парочку, поставить им народные ирландские композиции. Правда, после того, как обнаружилась, что Вудзу не только слон на ухо наступил, да ещё и с координацией у него большие проблемы, ибо он умудрился за две песни три раза приземлиться на задницу, оба пришли к выводу, что это сейчас не лучшая идея и её стоить отложить до поры, до времени. Тогда бармен вновь включил нормальную музыку, и пришлось импровизировать, что получалось у них не намного лучше и синхроннее (во всяком случае, ноги Кэт остались в порядке). К тому времени уже не только он один откровенно пялился на эту парочку, но и остальные посетители кто мельком поглядывал на них, а кто вообще развернул стул в их сторону. В конечном итоге, бесконечно увлечённые друг другом, Кэт и Энтони последними покинули бар. - Может не надо, а? - после того, как Эн накрыл её своим пиджаком на манер дождивика и сопроводил к машине, по-детски хихикнула и поджала губы Кэт, заметив, что хоть она и выпила больше своего спутника, продолжая в том же духе выбирать совсем не женские напитки, по сравнению с ним она чувствовала себя трезвой, как стёклышко. "Как мало ему надо было," - смеялась про себя Уэйл, - "Эх, Кэт. Плохо ты влияешь на людей. Вон, парня споила." Энтони и впрямь довольно ощутимо шатало, хоть он и старался держаться стойко и галантно до конца, не смотря на то, что когда он вывел Кэтрин из бара, стараясь поддеживать её, скорее уж она была опорой для него, чем наоборот. - Давай такси вызовем, - предложила Кэтрин. - Наверное, тебе лучше не садиться в таком состоянии за руль. - Я в порядке, - продолжал разыгрывать из себя стойкого оловянного солдатика тот. - Ты мне не веришь? - Дело не в этом. А если кто остановит? Какой тут штраф дают за вождение в нетрезвом виде? - Три тысячи фунтов стерлинга, - спокойно ответил Вудз, открывая перед ней дверцу. - Да к чёрту это! Говорю тебе, давай лучше на такси... - Так ты мне не веришь? - Нет... Верю. - Тогда садись. Поверь, именно по этой причине я в пьяном состоянии вожу лучше, чем в трезвом. Кэтрин ещё раз неуверенно взглянула на своего спутника, но, в конечном итоге, только одарила его распологающей улыбкой и села в машину, сразу же привязавшись ремнём безопастности. Как только Энтони занял место рядом с ней за рулём, она на мнгновение закрыла глаза и произнесла про себя: "Мы доедем. Всё будет хорошо." Конечно, когда она сказала, что доверяет ему, это было вынужденным ответом, чтобы его не расстраивать. У Кэтрин в принципе были проблемы с доверием. Не потому, что она часто разочаровывалась в людях. Нет, её просто так воспитали. Мать с детских лет приучила её никому не доверять. В конечном итоге, Кэт не доверяла даже ей. Поначалу, ещё в юношеских годах она придумала себе целую философию на эту тему, чем оправдывала после тот факт, что намеренно всегда держала близких людей на расстоянии ощутимой дистанции. Нет, она ничего ни от кого не скрывала, делилась с людьми своими мыслями и эмоциями, но когда начинала чувствовать, что те ей не безразличны, намеренно пыталась как-то охлаждать свои чувства и отдалиться от них, говоря себе, что они не будут с ней вечно и что рано, или поздно наступит тот день, когда они уйдут. Что лучше заранее отгородить себя от этой боли. Приготовить мат, на который она сможет упасть, когда ей подрежут крылья. Но у этой медали были две стороны. С одной из них, Кэтрин и впрямь, может, лучше переживала расставания и некоторые предательства, с которыми ей всё-таки пришлось столкнуться в своей жизни. Но, с другой, она не чувствовала себя счастливее, заранее отталкивая от себя людей, которых хотела любить, ведь основой любви, как ни крути, является доверие. Поэтому ей пришлось солгать Энтони. Уже сейчас, хоть они и были знакомы всего день, она чувствовала, что, возможно, этот человек займёт важное место в её жизни. Кэтрин ничего себе не фантазировала и не планировала, её ощущения были целиком и полностью основанны лишь на том призрачном и абстрактном чувстве, что принято называть интуицией. Ведь мы выбираем не случайно друг друга. Мы встречаем только тех, кто уже существует в нашем подсознании. И у Кэт было ощущение, что она уже знала этого человека, знала, что когда-то встретит его. Но именно этим он её и пугал. И всё же, к её увидлению, когда Вудз завёл мотор и выехал на дорогу, он и впрямь вёл очень осторожно, согласно всем правилам вождения, из-за чего довольно скоро и без произшествий довёз её обратно домой. - Нет, оставь, - когда Кэт захотела снять с плеч всё ещё находившейся на ней пиджак, мягко остановил её рукой Энтони. - И накинь его опять на голову, пока будешь идти к подъезду, а то я буду чувствовать себя виноватым, если ты заболеешь. - Спасибо, - поблагодарила его Кэтрин и спустя на минуту воцарившегося молчания, в течении которых озадаченно прикусывала нижнюю губу, сказала, - Я снимаю квартиру у женщины старых порядков, и проблема в том, что она консьержка этого подъезда. - Вот как, - озорнически произнёс Вудз. - Я не вру! Честно... Я бы хотела тебя пригласить, но не могу. Может, когда ты обставишь квартиру, пригласишь это отметить. - Неприменно. - Ладно, тогда доброго утра, - Кэт накинула на голову пиджак и открыла дверцу, чтобы выйти. - Подожди. А на каком этаже ты живёшь? - остановил её Вудз. - На четвёртом. Вон, видишь балкон, третий сбоку? Он как раз выходит на дорогу, - тыкнула пальцем Кэтрин. - Ага, понятно. Ну что ж, спасибо за приятную компанию, - Кэт кивнула, вышла из машины и побежала в сторону подъезда, со стороны напоминая школьницу, опаздывающую на уроки и прикрывающуюся портфелем от дождя. Войдя на порог своей квартиры и закрыв входную дверь, она на минутку прислонилась к ней и улыбнулась сама себе, после чего сняла свои лёгкие полусапожки и, абы как кинув их в прихожей, первым делом повесила намокший пиджак на батарею. Взглянув на настенные часы на кухне, она со вздохом обнаружила, что уже половина шестого и идти спать нет смысла. Во всяком случае, Кэтрин всегда чувствовала себя куда более разбитой, сонной и не собранной, если мало спала, чем не спала бы вовсе. Поэтому она решила просто переодеться в домашнее и повалять дурака пару часов за просмотром какого-нибудь глупого фильма. В конечном итоге, она переоделась, смыла косметику, надела халат с вязанными носками и только собралась сесть за стол на кухне, который у неё сразу исполнял как обеденную, так и рабочью роль, как подпрыгнула на месте от неожиданно стука в балконную дверь. Когда она подошла к нему и раскрыла шторы, то на другой стороне обнаружила заговорщицки улыбающегося Вудза, который как будто только-что искупался в Темзе, - воду с него можно было прямо выжимать. - Ты что, псих? - тут же открыв балкон и затянув его за рукав в комнату, никак не ожидающая такой выходки смерила его удивлённым, но не менее весёлым взглядом Кэт. - Кто знает, - ответил тот, помахав головой, как кот после принудительных ванных процедур, чем орашил ирланду лёгким брызгом, от которого та со смехом закрылась руками. - Ты же сказала, что через дверь нельзя. Вот я и подошёл творчески. - Как ты забрался? - Спокойно. По трубе. - Там же льёт, как из ведра. Ты мог поскользнуться и упасть. Как мальчишка... - Ну, двадцать шесть - это же не шестдесят два. Хотя, если уж на то пошло, я так раньше никогда не делал. Просто я подумал, что спать уже всё-равно не имеет смысла - мне через пару часов на работу надо. Ну, а раз уж ирландским танцам меня научить не получилось, давай теперь я тебя попробую чему-нибудь научить... 15 марта, 2005 года - Нет, ты посмотри, опять льёт, как из ведра! - Боб Уэйл, полноватый импозантный мужчина с наметившейся лысиной, одетый в свой лучший и единственный парадный костюм, в котором, насколько Кэтрин помнила, он присутствовал на всех семейных торжествах, раздосадованно всплеснул руками. - Неделю уже в этом городе нахожусь, ни одного солнечного дня! Эта лондонская погода даже такой светлый праздник умудрится превратить в трагедию! - Превратить? - Нэнси Уэйл, смотря на бывшего супруга, как на врага народа, чей взгляд в его сторону был неизменчив уже почти двадцать лет после их развода, стояла невдалеке от него со стаканом виски в руке и мечтала о том, как тот внезапно схватиться за сердце и упадёт мёртвым грузом. - Жизнь сама по себе трагедия. Нечего превращать. - Спасибо, мама. Только вашего оптимистичного настроения мне сейчас не хватало, - со вздохом произнесла Кэтрин, поправляя складки своего поразительно неудобного и громоздкого свадебного платья, пока семейный фотограф работал со своей ретро-камерой, пытаясь отрегулировать свет. Боб Уэйл с победоносной улыбкой взглянул в сторону бывшей жены, на лице которой едва не свело скулы от бессильной злобы. Он-то знал, что Кэтрин никогда бы не позволила себе огрызнуться в сторону матери, но для выражения своего негативно отношения к поведению Нэн у той были свои штучки - к примеру, начинать обращаться к ней на "вы", что выбешивало его бывшую, наверное, не меньше, чем если бы её просто послали к чёрту. Нэнси никогда не была в восторге от того, что Боб активно интересовался жизнью своей дочери и присутствовал на всех важных для неё мероприятиях, а так же частенько ей звонил, навещал её и вообще баловал без всякой на то причины с детских лет. Уж как она не пыталась настроить Кэт против отца, а всё было тщетно. Ведь с ним-то она не жила, а потому каждая встреча с папочкой, всегда прибывающем в хорошем настроении и угощающем её мороженным, была для неё праздником, в то время, как мать ассоциировалась у неё с недовольством её четвертными оценками, домашними арестами, запретами гулять допоздна, ремнём и наставлениями по поводу будущей семейной жизни, которая с её ракурса выглядела печальнее Реквиема Моцарта. По мнению миссис Уэйл, которая так и не сменила фамилию после развода на девичью, решив оставить всё как есть, чтобы напоминать себе этим каждый божий день, кому она обязанна своей сломленной жизнью, уж лучше бы он махнул на Кэт рукой и полностью посветил себя этой шлюхе Ванесе, на которой женился спустя полгода после развода (даже год не смог выждать, тварь!) и их малолетнему ублюдку Чарльзу. А теперь, из-за его близких отношений с Кэт, она обязана терпеть всю сволочную семейку на свадьбе дочери. Немыслимо! - Вы можете хотя бы сегодня притвориться, что мы - нормальная семья? Мне перед родителями Энтони прямо стыдно за вас. - Прости, девочка моя, - с сожалением склонил голову Боб, словно это он был зачиньщиком каждой ссоры. - Это твой праздник. Я не хотел бы тебе его портить. - Ой, только не надо лицемерия! - ядовито ухмыльнулась в его сторону Нэн, наморщив нос. - Аж тошно. А что, эти набитые олухи что-то не то сказали о твоей матери? - Нет, мама, эти "набитые олухи" - приличные люди, которые, даже если им что-то не нравятся, держат своё мнение при себе, поскольку понимают, что у их единственного сына сегодня самый важный день в жизни, - строго взглянув на мать, предельно холодно и осуждающе ответила Кэтрин, после чего она обернула голову в сторону Энтони, стоящего в другой стороне зала и принимающего поздравления от его друзей и знакомых с работы и со стороны семьи. - Ах, этот ужасный смокинг. Почему он не надел чёрный, как подобает? Ему же совсем не идёт... - Дорогая, - допив свой виски и со стуком поставив его на поднос мимо проходящего официанта, мать положила руку на плечо дочери. - Что б ты знала, традиция свадебного облечения заключается в том, что невеста одевается во всё белое, поскольку это самый светлый день в её жизни, а жених - во всё чёрное, поскольку для него это траур и похоронны по его холостяцкой жизни, с которой он решил добровольно расстаться. Вот твой отец, - она кинула яростный взгляд в сторону Боба, - Был в чёрном и в соответственно мрачном настроении, что полностью отвечало этому браку. А твой - в сером, так что радуйся. - И что значит серый? "Мне наплевать"? Уж лучше б был траур. - Будет, доченька, будет, - словно утешающе похлопав Кэт по плечу, схватила с подноса очередного официанта новую порцию виски Нэн. - Ты только пару лет подожди. И начнётся... - Эй, а ну хватит! - вклинился в разговор женщин мистер Уэйл. - Нэн, уймись ты уже! У дочки праздник, а ты ей намеренно настроение портишь. Против мужа наставляешь. - Я "не наставляю", ирод, - прошипела в сторону бывшего супруга Нэнси, - Я правду глаголю. Счастливых семей не бывает. Впрочем, - смерила она его жестоким и уничтожающим взглядом, - Как и верных мужчин. У всех вас бес в штанах. Кэтрин подавила очередной тяжёлый вздох и направилась к новоиспечённому супругу. - Кэт, - с улыбкой встретил её Энтони, - Ну что, готова? Я вроде всех собрал. - Да... - Что такое? Нервничаешь? Это же просто свадебная фотография. Не волнуйся. Ты выглядишь безупречно. - Да нет, это всё мать. Ни один человек не способен вогнать меня в подобное состояние двумя-тремя предложениями. У неё просто дар портить людям настроение. Надеюсь, я никогда не стану такой. Впрочем, так же, как надеюсь, что не повторю брак родителей. - Все так говорят, - Кэтрин вопросительно взглянула на мужа, на что тот рассмеялся и пояснил, - Я не по поводу брака. Я о том, что никто не хочет быть похожим на родителей. - Ну что, первая фотография с родственниками, вторая с друзьями и последняя только с молодожёнами, - объявил фотограф, наконец, настроив камеру. - Родственнички, собераемся в линейку. Кто повыше, тот на задний план. Справа - семья невесты, слева - жениха. Молодых в центр. Давайте, давайте! Гости развели бурную деятельность и под чуткими указаниями фотографа, регулирующим их столпотворение словно маэстро на симфоническом оркестре, стали расставляться на свои места. Кэтрин и Энтони встали первыми в полоборота друг к другу, и Кэт старалась правильно сложить свои предательски потевшие, но при этом холодные, как лёд, руки на подоле пышного платья. Дышала она так же нервно и прерывисто, никак не в состоянии успокоить почему-то истерически бьющееся сердце, словно их собрали не для фотографирования, а для расстрела. Заметив это состояние молодой жены, Энтони, пока фотограф всё ещё расставливал родственников, склонился над ней и, нежно поцеловав в щёку, прошептал: - Эй, я тебя люблю. Всё будет хорошо. Ты мне веришь? - Верю, Эн. Ты - единственный человек, которому я верю, - так же шепотом произнесла Кэтрин, и на сей раз в её словах не было ни капли лжи. - Вот и отлично. Сейчас сфотографируемся с кучкой этих пингвинов и сбежим. - А как же первый танец и банкет? - Да чёрт бы с ними. Это наш праздник. Имеем право. Они тут и без нас неплохо проведут время. А что касается первого танца... Я не хочу тебя так мучить. Кэтрин улыбнулась на его слова и вроде как заметно повеселела. Даже руки перестали потеть. - Ладно, все в сборе. Тогда приступим, - объявил фотограф. - Считаю до трёх. Раз... Эй, улыбаемся ребята. У нас свадьба! Жизнь прекрасна! Да, вот так-то лучше. Два. И... Три! - всех присутствиющих осветила вспышка камеры. 14 октября, 2006 года Энтони сидел на стуле у расскрытого настежь балкона, поставив пепельницу, полную окурков, рядом на батарею. Разразившийся над Лондоном ливень, казалось, устроил на людей охоту, стараясь расстерзать их своими тяжёлыми и острыми, как лезвия, каплями, распотрошить их внутренности по всей округе. Эн и сам бы, наверняка, попал под бы под него, благо, у него был автомобиль, на котором он поехал обратно домой после сеанса коллективной психотерапии, простояв почти два часа в жуткой, сигналяющей, как пожарная тревога, пробке - месте скопления вселенской ненависти человека к человеку. Сегодня пробка была ещё больше, чем обычно. Как понял сам Эн, из-за того, что какой-то придурок с неладными тормозами решил газануть по покрытым ровным слоем луж дороге, и того занесло на повороте. Он видел, как рядом с разбитой машиной ошивалась скорая помощь и патруль. Но, судя по состоянию автомобиля, спасать уже было некого. То была просто железная мясорубка. Забавно... А ведь не так давно и на хирургический стол самого Вудза попал такой вот автолюбитель, который вскорости благополучно захлебнулся в собственной крови. Зачем он вообще пошёл на этот дурацкий сеанс коллективной психотерапии? Неужели он действительно думал, что после выслушивания пары-тройки жалких неудачников ему вдруг полегчает? Ах, нет. Не он так думал. Это всё Кэт. Она, видите ли, устала смотреть на его мрачную физиономию. Думает, что его не покидает чувство вины за того придурка на Ягуаре. Думает, он винит себя за то, что не смог его спасти. Правильно. Лучше пусть так думает. Чувство вины она хотя бы может понять. Но то, что действительно не даёт ему с тех пор покоя, не поймёт никто. Тем более, она. Страсть. По его венам словно заструилась лава, а сердце превратилась в адскую печь сосредоточенной похоти - вот, что он почувствовал, смотря, как тот никчёмный кретин истекает кровью. Ему захотелось разорвать это издыхающее подобие человека на части, вырвать кусок прямо у него из шеи, умыться его кровью. Только от одного представления об этом можно кончить. Вот, где всё это время был его демон. И демон заговорил с ним в тот момент. Даже не так. Он взвыл, завопил: "Да! Это оно! Это то, что ты есть! Я знаю, ты хочешь этого! Только убив, ты почувствуешь жизнь во всех её кроваво-алых, пульсирующих энергией красках! Убей его! Искромсай в клочья, изрешь в лоскуты, расстерзай в лохмотья, впейся ногтями ему в сердце, согрей руки в его крови, изуродуй его, уничтожь!" С того дня он слышит его каждый день. Этот голос. Этот злой, жестокий, безумный голос. Он сводит его с ума. Заставляет подрываться ночью с постели и нарезать круги по гостинной от прилива бешенного адреналина. Заставляет курить по пачке сигарет в день, чтобы хоть как-то его утихомирить. Заставляет смотреть противные БДСМ и снафф-порно, а так же трешовые фильмы ужасов, полностью построенные на детализированных кровавых убийствах, от которых он кривиться душой и лицом, но при просмотре которых его эрекция станотся твёржде камня. Это было похоже на ломку по неиспробованному наркотику. Он был в плену у чувств, которых никогда толком не познал. Как? Что он мог сказать Кэт? "Дорогая, я хочу убивать. Я хочу вырезать целые семьи. Хочу наполнять ванную кровью и дрочить в ней. Хочу разобрать человека на органы и попробовать, какие из них вкуснее. Хочу измучить тебе до полусмерти и кончить, когда ты будет испускать последний вздох, смотря в твои стеклянеющие и широко открытые от ужаса глаза." Так что ли? Нет, конечно же, он не под каким предлогом не причинил бы своей жене боль. Он даже в сексе с незапамятных времён старается себя сдерживать, хотя порой так и хочется разорвать её там к чертям, трахать до крови, чтоб потом неделю сидеть не смогла. Но те пару отважных попыток, которые он когда-то совершил, прощупывая почву, дали ему полный и исчерпывающий ответ, что не стоит. Это попросту может её напугать. Она, конечно, старается ему подыгрывать, когда он чуточку срывается и позволяет себе перейти на тупо животный секс, но это ей не нравится. Она у него девочка нежная. И душой, и телом. Не стоит её впутывать в своё безумие. Закуси губу, псих недоделанный. На крайний случай начинай биться голой о стену, выдирай клочьями волосы, бей себя, жги себя, режь себя, только не допусти того, чтобы это как-то сказалось на ней. Она не заслуживает этого. Она думает, что ты всё тот же хороший парень, позвавший её когда-то в бар, который совершенно не умеет ни пить, ни танцевать. Тот парень хотел спасать жизни, его было легко смутить, у него покладистый, мягкий характер. Не надо ей показывать то, кем теперь он стал. Иногда правда не есть добро. Особенно, по отношению к близким. Ты охраняешь её тем, что молчишь об этом. Только так ты можешь удержать её рядом. - Энтони, ради Бога, прекрати столько курить, - усталым голосом сказала вошедшая в гостинную Кэтрин, прикрыв за собой дверь - она только что уложила близняшек спать и её руки словно налил свинец от усталости, так долго пришлось ей их укачивать. - Ты такими темпами скоро отравишься. Вся комната пропахла сигаретами. Ты не можешь подождать, пока дождь прекратиться, чтобы выйти на балкон? Энтони ничего не ответил, лишь молча потушил сигарету и продолжил сидеть напротив расскрытого балкона. В последнее время он был не особо разговорчив, весь в своих мыслях. Но на его отношение к ней это вроде никак не сказывалось. Он, как всегда, был внимательным, ласковым и старался по возможности с ней не спорить, всегда прислушиваясь к её словам и просьбам. Но что-то внутри него его сжирало. Кэт не знала, что это, но она чувствовала. Она знала, что это началось с того дня, когда он потерял пациента. И, на её взгляд и логику, это скорее всего было чувство вины за смерть того человека. Он ведь всегда хотел спасать жизни. Но он не может быть идеальным. Ошибки случаются. И некоторые из них не совсем зависят от нас. Кэтрин хотелось, чтобы он понял, что в произошедшем нет его вины. Не всех можно спасти. Но её речи, казалось, совсем не действовали на него. Поэтому она предложила ему обсудить свои проблемы с профессионалом. Кэт надеялась, что хоть это облегчит его ношу... - Как сеанс коллективного психоанализа? Ты ходил в анонимный кружок? - подойдя к мужу и сев рядом с ним на диван, поинтересовалась Кэтрин. - Да, ходил. И больше не пойду. - Почему? - Мне это не подходит. Я не могу вот так выворачивать душу перед кучкой незнакомых людей, которые думают, что у нас есть что-то общее. Я их послушал. Ничего общего нет. А вся суть этих собраний состоит в том, что они слушают печальные и заунывные истории друг друга, отвлекаются на чужие проблемы и на какое-то время забывают о своих собственных. С тем же успехом можно читать трагедии и смотреть драммы. Только толку в этом никакого. - Тогда расскажи мне. Я же не чужая, Эн. Я смогу тебя понять. - Я знаю, Кэт. Но я лучше разберусь со всем сам. Это не смертельно. Мне скоро полегчает. Вот увидишь. - Эн... - Могу я попросить тебя кое о чём? - Да, конечно, Энтони. Что захочешь. - Оставь меня, пожалуйста. Я хочу побыть один. Кэтрин осталась ещё на мнгновение сидеть напротив него, вглядываясь в его безэмоциональное лицо, словно ожидая, что тот вот сейчас одумается и расскажет, что творится у него на душе, но он лишь молча смотрел на дождь, не замечая её, будто она уже ушла. И тогда Кэт поднялась с дивана и ушла в ванную комнату, где включила воду и встала напротив раковины, схватившись за неё трясущимися руками, как если бы без этой опоры упала на пол. Её душили слёзы, но она до последнего старалась их сдерживать и глубоко дышать, повторяя про себя: "Всё будет хорошо. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо." 1 августа, 2009 года - Виктор! Иди сюда! - доктор Франкенштейн едва смог расслышать обращённый к нему восклик своего новоиспечённого напарника сквозь грохот долбящей по ушам клубной музыки и, отряхнув свою изрядно измокшую под дождём куртку, направился к столику, за которым сидел его друг. Протиснувшись за стол, стоящий слишком плотно к округлому дивану у стены, он сел напротив развесёлого вальяжно раскинувшегося Вудза, чья левая рука, согнутая в локте, опиралась о спинку дивана, а правая фамильярно огибала плечи сидящей рядом с ним девушки. Очередная спутница Энтони, светящаяся, как рождественская ёлка благодаря отражающимся лучам лазер-шоу на её сером с чешуйчатыми блёстками платье, с превеликим, как показалось Виктору, усилием оторвалась от своего смартфона и обратила, наконец, на него внимание. - Виктор, это Клэр. Клэр, это Виктор, мой коллега по работе и хороший друг, - со смешинками во взгляде, словно он что-то принял и едва мог подавить в себе рвущийся на волю истеричный смех, познакомил их Энтони. - Очень приятно, - отреагировал Франкенштейн. - Салют, - буркнула "рождественская ёлка" и только собиралась опять взять в руки гипнотизирующий её смартфон, как вновь подняла взгляд на Виктора и, прищурившись, расплылась в идиотской улыбке, воскликнув, - А я тебя уже видела! Да-да, на той афише с какого-то санотория. - Госпиталя, - коротко поправил её Франкенштейн, кинув быстрый взгляд в сторону давящегося от смеха Вудза. - Ты там ещё был с Энни, - то ли не услышав слова Виктора, то ли просто пропустив их мимо ушей, со взглядом, полным обожания, взглянула она на Энтони, благодаря чему Франкенштейн понял, что под "Энни" она имела ввиду Вудза. - Виктор недавно окончил свою медицинскую практику и стал полноправным членом нашего скромного коллектива, - поделился с Клэр последними новостями Эн. - Мне даже было не удобно, что человек, носящий звучную фамилию Франкенштейн, являлся моим стажёром. "Рождественская ёлка" на секунду напряглась, пытаясь понять, что Вудз хотел этим сказать, явно никогда прежде не слышав о финансовой империя семьи Франкенштейнов, но тут же решила блеснуть умом: - Франкенштейн. Штейн... Немец? - Нет, Клэр, Виктор из Женевы, - быстро поправил её Эн, у которого уже раскраснелись щёки, настолько того разрывало от смеха. - А.., - понятливо протянула Клэр, медленно кивнув головой, будто и впрям понимала, о чём идёт речь. - Так вы итальянец. - Что? - нахмурился Виктор, перегнувшись через стол в сторону девушки, сделав вид, что не правильно её понял, или не расслышал, на что Эн только сжал в кулак левую руку, которой опирался о спинку дивана, и приложил его к губам, прочно сжав челюсти, чтобы не разразиться диким хохотом. - Извините, я пойду припудрю носик, - резко оборвала дисскусию Клэр и, чмокнув Вудза в щёку, взяла со столика свой телефон, клатч с дивана и направилась в сторону беснующейся в ритме неразборчивого танца толпы. Виктор и Энтони взглянули ей в след, и до первого дошло, что он погорячился, решив, что на девушке надето блестящее платье, поскольку тот кусок материи, едва прикрывающей ей задницу и облипающий её на манер презерватива был скорее похож на тугую майку, через которую просвечивались крохотные стринги. - Как-то рановато у тебя кризис среднего возраста настал, Эн, - обернувшись в сторону друга и недвусмысленно взглянув на него так, словно его глаза могли высветить три заветные буквы "WTF", дал он ему свою оценку относительно вкуса Вудза к женщинам. - Ой, да брось. Я же её не за выдающиеся познания в ядерной физике выбрал, - махнул головой понемного расслабляющийся Вудз, взяв со стола свой стакан с виски (всё-таки с возрастом он, наконец, научился пить). - Да я догадываюсь, за что ты её выбрал. - Мда, - вздохнул его коллега, на мнгновение закусив нижнюю губу после глотка алкоголя, словно то могло бы избавить его от горечи во рту. - Поэтому, когда собираешься трахнуть девку с классной задницей, но у которой IQ, как у табуретки, всегда види её в клуб. Из-за этой громыхающей музыки даже если она отлечётся на минутку от твиттера и решит что-то сказать, ты всё-равно с вероятностью в 90% не разберёшь её бредовую болтовню. Правила съёма: метод Хитча, - усмехнулся он. - Спасибо за совет. Я учту. - Ты это... Если Кэт позвонит, скажи ей, что мы сегодня праздновали твоё повышение до полноправного врача-хирурга, и я у тебя остался, - Энтони вытащил из кармана своего плаща сигареты и, закурив одну, протянул пачку Виктору, на что тот отмахнулся рукой. - Конечно. Как всегда. - Ну, а ты-то сам что тут делаешь? - У старшего брата сын родился. Вот, решил отпраздновать. - Это дело, - в знак одобрения приподнял свой стакан Вудз. - Как пацана назвали? - Да ещё никак. Только два часа назад на свет появился. Три с половиной кило, здоровый. Остальное неважно. - Да, семья - это прекрасно. Я, правда, удивился, увидев тебя в таком заведении. Не знал, что ты вообще в клубы ходишь. Решил уж, что за девкой. Ан-нет, это ж Виктор, наш монах. Честно сказать, у меня уже иногда сомнения по поводу твоей ориентации возникают. Ни разу тебя с женщиной не видел. Может, хоть девочку снимишь, если с нормальными знакомиться в напряг? - Шуточки твои с бородой, - усмехнулся его словам Франкенштейн. - Если уж на то пошло, я тебя с "нормальной" тоже никогда не видел. - А зачем мне они? У меня вон "нормальная" дома с детьми сидит. - Ну ты и тварь, - громче рассмеялся Виктор, на что Энтони тоже подхватил его. - Кстати, у нас помимо прочьего сегодня своеобразная годовщина. - Насчёт чего? - Марта Симпсон. Помнишь? - Энтони тут же перестал улыбаться и стал серьёзным. Надо сказать, тему о первой жертве Вудза они с Виктором не затрагивали уже очень давно. Фактически, сразу же после того, как заведённое уголовное следствие по поводу исчезновения мед-сестры было за недостатком улик и свидетелей спущенно в тихую на тормоза, они больше никогда не упоминали имя Марты в своих разговорах. После того, как Энтони и Виктору удалось получше узнать друг друга, и последний поделился своей одержимостью воссоздания жизни, Вудз догадался, для чего тело Симпсон Франкенштейн отвёз к себе, но решил не расспрашивать его о деталях. Он склонялся к тому, что раз уж Виктор спас его от тюремного заключения ещё тогда, когда они не общались так тесно и их, по сути, нечего не связывало кроме работы в одном госпитале, он не подставит его под удар своей научной работой. В этом плане Эн полностью доверял своему другу и не хотел знать больше того, что Франкенштейн посчитал бы нужным ему рассказать. К слову, когда же Виктор всё-таки поставил свой первый эксперимент по возвращению к жизни мёртвых, Марта продержалась не долго, умерев во второй раз спустя несколько часов в страшной агонии, после чего доктор окончательно избавился от её трупа, сделав лишь некоторые заметки в свою рабочую тетрадь. Но это было неважно, это были пережитки прошлого. Что куда больше интересовало Франкенштейна, так это почему его друг остановился на первом убийстве. Судя опять-таки по их разговорам, в течении которых Эн изливал ему душу относительно мучащей его жажды крови, он должен был бы продолжать в том же духе, особенно зная теперь, что это действительно ему нужно и заручившись поддержкой Виктора. Но нет, прошёл уже год с убийства Марты Симпсон, а в преступной деятельности Вудза было сухо, как в пустыне, и только перекати-поле пролетало мимо. При том он вовсе не походил на параноика, каким, когда Виктор приглядывался к нему ещё до убийства мед-сестры, был во времена своей кровожадной ломки. Как будто одного единственного опыта ему хватило на всю оставшуюся жизнь. - К чему ты завёл этот разговор? - без намёка на веселье поинтересовался Вудз - было видно, что выбранная Виктором тема не особо пришлась ему по вкусу. - К тому, что я удивляюсь, почему тебя не кроет. Ты же садист. Ты не можешь столько времени сидеть на заднице и чтобы тебя при этом не разрывало изнутри. Может, ты ошибся? - Виктор, мы с тобой уже говорили по этом поводу. Я не ошибся. Иначе меня бы замучила совесть и я бы опротивил сам себе. Просто меня пока не тянет. Я, честно признаюсь, тоже интересовался этим вопросом, прочёл несколько учебников по патологической психиатрии, полазил в интернете... Так вот, однажды я наткнулся на интервью с одним серийным маньяком, орудовавшим в 90-ых. Он сказал, что на подготовку (скорее психическую, чем продумывание самого преступления) к первому убийству у него ушло шесть лет. Шесть, Виктор! Я не понимаю, как столько времени можно знать точно, кто ты и чего ты хочешь, сходить с ума от желания и ничего не делать. Я бы на его месте уже сорвался и угодил в дурку от какого-нибудь нервного заболевания. Но это у него было с первым опытом. Во второй раз ему потребовалось три года, после чего год, месяц, и потом он уже никак не контролировал этот процесс. Не то, чтобы у того типа всё пошло по маслу и он перестал париться по этому поводу, он просто не мог остановиться. Поэтому его и схватили. - То есть, ты хочешь сказать..? - Что мне просто нужно время. Возможно, для первого раза впечатлений от убийства мне хватит на несколько лет. Но я точно знаю, что когда-нибудь попробую ещё. Это просто придёт. И лучше я буду осторожен и действовать медленно, чем позволю себе погореть на этом. Я же не нигилист. Мне есть, что терять. Я не могу позволить себе просто плыть по течению. Главное, что когда придёт тот самый момент, я буду точно знать, что должен делать. Если бы не ты, Виктор... Уж и не знаю, где я бы был сейчас. Понимаешь, я терпел до последнего. А этого делать нельзя. Это как с агрессией. Если ты просто покришь и что-нибудь разобьёшь, тебе полегчает. Но чем дольше ты это сдерживаешь, тем больше в тебе скапливается ненависти, что, в конечном итоге, может просто привести к тому, что в один прекрасный день ты возьмёшь ружьё, выйдешь на улицу и начнёшь палить по всем подряд, пока тебя самого не пристрелят. Теперь-то я это знаю. Я мог не только сломать жизнь себе, но и своей семье. Чёрт, - он передёрнул головой, - Как вспомню, какие мне тогда мысли в голову приходили, аж в дрожь бросает. Я не мог нормально появляться дома. Боялся, что что-то сделаю с Кэт, или с детьми. - Не говори чуши, Эн. Ты никогда не причинил бы им вреда. - Откуда тебе знать? Ведь даже я, когда вспоминаю то состояние, в котором тогда находился сутками напролёт, не могу быть уверен. Теперь я хотя бы могу признаться самому себе, хоть это и непросто. Я старался, как можно реже находиться дома, потому что я хотел... Я хотел убить её, Виктор. Хотел причинить ей боль. Специально. Моей Кэтрин. Это безумие, но это так. В ту ночь, когда я сорвался... Я ведь не хотел убивать Марту, я не планировал этого. Я даже не знал, кого бы я мог убить, кто бы этого заслуживал. Она просто оказалась рядом, когда мне сорвало крышу. А представь, если бы в ту ночь я был дома. - Мальчики, - вернувшаяся повеселевшая и передёргивающая носом Клэр, которая, по всей видимости, использовала не ту "пудру" в дамской комнате, плюхнулась на место рядом с Энтони и, обведя его с Виктором взглядом, заметила, - Ну и кислые же у вас мины. О чём вы тут говорили? Вудз сделал выражение лица попроще и, наконец, опустив свой взгляд с Франкенштейна на "рождественскую ёлку", молча притянул её к себе и поцеловал. Виктор сделал вид, что его внезапно заинтересовало лазер-шоу. На самом деле, когда он смеялся с Энтони над его похождениями и оценивал в грубовато-пошлой манере фотографии тех "шкур", которые тот ему присылал для хвастовства по типу "смотри, какую выебал", тут не обходилось без лести, поскольку самому Франкенштейну всё это было довольно чуждо. В бесконечных изменах Вудза Кэтрин, о которых тот постоянно рассказывал с простотой и оттенком шутки он видел мало весёлого. Но дабы не казаться в глазах друга ещё большим ханжой/девственником/монахом/геем (Эн всякий раз по-новому охарактеризовал тухлую интимную жизнь Франкенштейна), он делал вид, что это и впрямь забавно и естественно, кивая и поддакивая, когда Энтони заворачивал очередную, на взгляд Виктора, совсем идиотскую философию по-типу "любить одну и ебать других - это норма". Ему было до жути жаль Кэт, но в отношения Вудза с его женой он не позволил бы себе влезть не под каким предлогом. В конце концов, как бы Энтони не вёл себя по отношению к женщинам, а другом он был отличным, да и, по сути, единственным, что куда важнее. Однако мысленно он никогда и не соглашался с мнением Вудза, что тот таким образом отгораживает Кэт от своего "демона", постоянно держа её на расстоянии вытянутой руки и материлизуя свои грубые, грязные и ненормальные сексуальные фантазии с другими женщинами. Он говорил, что таким образом выбирает из двух зол меньшее. Может, это было и так. Виктор не решался утверждать точно. Он знал лишь, что какое бы зло не было выбранно, оно всё-равно останется злом и понесёт за собой последствия. Что говорить и о лжи. Любая лож становится явной. Рано, или поздно. Это закономерно. Нельзя лгать любимому человеку, думая, что всё будет хорошо. Ни черта хорошего не будет. Жаль, что мы это понимаем, как правило, слишком поздно. Наши дни Кэтрин то и дело переводила свой неверующий и смущённый взгляд со стоящего над ней мужа на лежащий на столе кусок мяса в полиэтиленовой обёртке. Что..? Что он несёт? Что за чушь? - Тебе проще придумать любую дурацкую отговорку, чтобы уйти от ответа? Эн, ты же хотел сказать мне правду. Как ещё мне заставить тебя говорить со мной откровенно? Я всё перепробовала: кричала, игнорировала, злилась, плакала. Что мне сделать, чтобы ты хоть раз рассказал всё, как есть? На тебя ничего не действует. Может, мне на колени встать? Или, может, просто подать на развод? - Я же сказал, что ты не выдержишь правды. Сейчас я совершенно честен с тобой, а ты пытаешься сделать из этого фарс. - Джек-Потрошитель? - на выдохе, словно ей не хватает кислорода и она задыхается, усмехнулась Кэтрин. - Ты? - Да, - Энтони был неприклонен и никак не отреагировал на её усмешку, не пытался смегчить ситуацию, начав что-то объяснять и извиняться - он просто ждал, когда она осознает услышанное, чему противилось всё её естество, никак не в состоянии воспринять идею, что её муж, отец её детей, человек, с которым она прожила под одной крышей столько лет, всё это время являлся беспощадным душегубом. - Нет, это всё чушь. Ты лжёшь, - прерывисто дыша и мотая головой из стороны в сторону, словно она пыталась таким образом что-то стряхнуть с волос, медленно и тяжёло поднялась Кэтрин, опираясь руками о стол. - Кэт... - Нет! - воскликнула она, тут же прервав его. - Не говори ничего! Не трогай меня! - стоило ему сделать одно движение рукой в её сторону, как она отпрыгнула от него в сторону, перевернув стул, словно ошпаренная. - Думаешь, положил передо мной кусок мороженной говядины, сделал серьёзное лицо, и я вот так тебе поверю?! Да ты что угодно скажешь, лишь бы скрыть правду! Джек-Потрошитель? Хах! А почему ты на нём остановился? Почему сразу не сам Дьявол? - Кэтрин, я понимаю, это тяжёло принять... - Нет! Хватит врать! Сколько можно, Эн?! Какой из тебя к чёрту серийный убийца?! Ты даже мухи не обидешь! И единственное существо, которому ты когда-либо был способен причинить боль, это я! Но убийства? Энтони! Ты же сам всегда говорил, что хочешь помогать людям, спасать жизни. Ты ведь говорил, что выбрал профессию врача, потому что для тебя она - высшее благо. Ты каждый год занимаешься благотворительностью, экономя на собственных потребностях и потребностях своей семьи, чтобы отдать деньги в помощь людям, которых ты даже не знаешь! Какой такой Джек-Потрошитель?! Нет, не подходи ко мне! - она ещё раз дёрнулась в сторону и громче прикрикнула на него, когда он хотел сделать шаг в её сторону. - Тогда почему ты меня боишься, если не веришь тому, что я сказал? - попытался он обратить её внимание на собственные действия, хоть Кэтрин сама и не понимала, что делала, её тело словно инстинктивно противилось тому, чтобы супруг неё коснулся, но вовсе не из отвращения, или злобы к нему - тут было что-то другое, похожее на удар током. - Нет, ты, - она перевела дыхание, пытаясь собраться с мыслями и справиться с собственным телом, нервными и резкими, точно боязненными движениями которого, казалось, совсем не управляла, - Ты ответь на мой вопрос. Та рыжая девушка. Кто она? - Кровавая Мэри. Она мне помогала пару раз убивать, - Энтони не отрывал взгляда от опирающейся о стол трясущимися руками Кэтрин, которая загнанно дышала через рот, с остекленевшими глазами смотря в одну точку перед собой. - А ещё... Я с ней сплю. Уже давно. Год, если я не ошибаюсь. Хотя, нет. Всё это началось ещё раньше, если так подумать. Когда я впервые её встретил зимой 2014-ого. Кэтрин охнула, и у неё подломились ноги в коленях, из-за чего она, до последнего цепляясь руками за край стола, упала на пол. Она словно забыла, как дышать, - ей не хватало воздуха, и ирландка то и дело открывала рот, но не могла вдохнуть. Но как только Энтони ринулся к ней, решив, что у неё инфаркт и ей надо оказать медицинскую помощь, это словно отрезвило её, и она дёрнулась назад, уперевшись спиной в длинную невысокую тумбу, на которой стояли вазы с декоративными цветами и прочьи предметы декора, сдвинув ноги в коленях, как косолапый медвижонок, и разразилась таким воплем, словно бы муж шёл на неё с ножом. Это застало Вудза опять отпрянуть от неё и держать дистанцию, чтобы она перестала кричать. - Кэт, успокойся! - у Энтони и самого уже начали сдавать нервы, из-за чего он позволил себе повысить голос на неё - ещё не хватало, чтобы своими криками она привлекла внимание соседей, и те вызвали бы полицию. - Ты сама заставила меня это сказать! - Я хочу уйти, - приказав себе не плакать, Кэтрин, у которой всё ещё неукротимо тряслись руки, а ноги были абсолютно ватными, стараясь не оборачиваться к мужу спиной и, собрав всю волю в кулак, опираясь на всё подряд, всё же смогла встать. - Никуда ты не пойдёшь, - понизив тон голоса, уже спокойнее сказал ей Эн. - Нет, я уйду, и ты ничего не сможешь сделать. А попытаешься меня остановить, я начну кричать так, что весь подъезд соберётся, - стойко, насколько это вообще было возможно в такой ситуации, сообщила ему Кэтрин. - Уйди с дороги. Мне нужно собрать вещи. Детей я тоже забираю. - Я сказал, никуда ты не пойдёшь, - повторил Эн, явственно при том чувствуя, что если Кэтрин действительно твёрдо решила уйти, остановить он её не сможет, разве-что если применит грубую силу, заломит ей руки за спину и повалит обратно на пол, держа её в таком состоянии, пока она не успокоится, но всё же это не помешает ей вопить во всю глотку. Тогда Кэт, которая уже совсем перестала отдавать себе отчёт о всех тех чувствах и эмоциях, захлестнувших её с головой, и которая знала только то, что она должна сбежать, чего бы ей это не стоило, схватила со стола нож и угрожающе направила его на мужа, медленно и предельно чётко выговорив каждое слово: - Прочь с дороги. - Кэт, ну это уже черезчур, - не воспринимая угрозу жены всерьёз, усмехнулся тот, сделав шаг в её сторону, - Ты не станешь... Договорить он так и не смог. Одного шага хватило, чтобы нервы Кэтрин дали окончательный сбой - и та, на секунду зажмурившись, сделала уверенный взмах ножом сверху-вниз по-диагонали. Единственное, как успел среагировать на это Энтони, который не мог и предположить, насколько серьёзна была Кэт в своих намерениях, это укрытся от неё внутренней частью руки, которую он поднял, когда его ударили ножом, как будто просто укрывался от слепащего солнца. Шок. От учащённого пульса закладывает уши, так что кроме собственного сердцебиения ничего и не слышно, словно это единственный звук, оставшийся в этом мире. На мнгновение зрение даёт сбой, и вокруг сгущается тьма. Боли нет, повышается только температура тела, будто при горячке. Когда зрение возвращается, становясь куда острее, чем обычно, насыщая краски до такой степени, словно ты до этого был дальтоником, взгляд концентрируется на глубокой ране на руке. Кровь. Много тёмной крови. Пока он, словно парализованный, стоит на месте, смотря на кровь, словно впервые в жизни её видит, она не теряет времени и, бросая окровавленный нож, бежит в спальню, к шкафу. Там она берёт спортивную сумку, скидывает в неё первую попавшуюся одежду для себя и детей, отирает испачканные в крови руки о халат, после чего скидывает его на пол, одевает прямо на голое тело лёгкое пальто и босиком бежит к двери, где быстро ополаскивает руки в ванной комнате напротив, на ходу надевает что-то из обуви, даже не смотря, что, хватает свою сумочку с кошельком и документами и вылетает на лестничную площадку, захлопывая входную дверь. Хлоп! Это единственный звук, прорывающийся сквозь буйство крови, оглушившее его на несколько минут. Где? Что? Как? Постепенно приходит боль. Жгучая, острая боль, от которой сводит скулы. Такой боли ему раньше никогда не доводилось испытывать. Чёрт, да он ведь даже ни разу в жизни ничего не ломал! Кэт..? - Кэтрин! - в ответ тишина. Нет, нет, нет! Он бежит в сторону входной двери, смотрит на вывеску для ключей. Забрала машину. Ещё успею догнать! Нет, стой! Ты что, собираешься побежать в таком виде по лестнице, чтобы вызвали полицию? Это же нападение с холодным оружием. За такое сажают. Стой... Вернись обратно. Энтони медленно отходит назад, после чего оборачивается и возвращается на кухню. За ним, как след из хлебных крошек, тянутся по полу капли крови. Рука начинает неметь, пальцы не двигаются. Должно быть, хрящи. Он сейчас вообще мало-что понимает. Привыкший держать хладнокровие в любой экстренной ситуации, касающейся его пациентов, способный не теряться, быстро искать выход из ситуации и применять свои навыки и знания, сейчас он был абсолютно бессилен, словно никогда и не был хирургом. Более того, по его последующим действиям, когда вместо того, чтобы вызвать скорую помощь, или же самому попытаться остановить кровотечение, он просто садиться за стол и закуривает сигарету, можно подумать, будто он решил, что рана сама затянется. Всё, как во сне. Как в дурацком, кошмарном сне, который затягивает подобно водоворонке, и из него не выбраться. Это не реально. Этого всего просто не может быть. Он сейчас там, в баре, в ночь их знакомства. Пытается научиться ирландским сольным танцам. Из него некудышный танцор. Но она рядом. Она улыбается и смеётся. И ей двадцать три года, а ему двадцать шесть лет. Он не пробыл в Лондоне и недели, а уже встретил её. Полюбил её ещё тогда, когда впервые увидел, и она была прекраснее всего на свете. Тогда, на этой лестничной площадке, где он ждал её у двери их будущей квартиры, когда пришёл лифт, и двери его открылись, к нему вышел ангел. Русые волосы, тоненькая, невысокого роста, но такая женственная и грациозная, излучающая собой саму жизнь, освещающая своей улыбкой весь этот паскудный, пасмурный город. Нет, ему это просто кажется. Он сейчас там, молод, полон амбиций и желания дать ей всё, что она захочет. У них впереди вся жизнь. Счастливая, долгая жизнь... Он срывается на крик и одним движением кровоточащей руки сметает всё со стола, оставляя на его белоснежном покрытие развод, как от дворников, из-за чего рана расходится ещё сильнее. Может, взять нож, и вторую руку..? Забавный конец для неуловимого убийцы. Ухохочешься. Но вместо этого он встаёт, находит свой телефон и набирает номер экстренной службы. Не той, которой пользуются обычно в таких ситуациях. У его экстренной службы есть имя. Виктор не сразу берёт телефон. Может, он его не услышал, а может смотрел на высветившееся имя и долго думал, а стоит ли вообще отвечать, но, в конечном итоге, звонок принимают, и из сотового Вудза исходит напряжённая тишина. - Виктор, ты меня слышишь? Похоже, мне нужна твоя помощь... Кэт всё знает. Я ей всё рассказал. Она только что ушла из дома. Собрала вещи и убежала. - Полицию вызвала? - наконец, раздаётся в ответ долгожданный голос. - Вроде, нет. Только меня ножом полоснула по руке. - Рана серьёзная? Энтони озадаченно взглянул на кровоточащую руку. Врач в нём всё ещё не проснулся. - Похоже, вена. - Значит так, слушай меня внимательно, - прямо, как в тот день, когда он обнаружил его склонившегося на трупом Марты Симпсон и так же не до конца понимающего сложившейся ситуации, заговорил с ним Виктор. - Прижги рану. Если не можешь, наложи жгут и туго перебинтуй. Я скоро буду. Виктор исполнил обещанное, и тронулся к дому Вудзов сразу же, как только закончил телефонный разговор, захватив про всякий случай с собой личный хирургический набор инструментов. Благо, на момент звонка Энтони ему удалось застать Франкенштейна дома, из-за чего дорога к нему у того не заняла много времени в отличии от того, если бы он находился в своей фабрике за городом. С того самого момента, как он открыл дверь старому другу и молча пропустил его в корридор, между обоими мужчинами возникло что-то наподобие неоговоренного договора как можно реже открывать рот, общаясь коротко и по-делу, словно Виктор и впрямь был самым заурядным сотрудником экстренной службы, ответственно, но без особого энтузиазма исполняющий свои проффесиональные обязанности. Да и что им стоило сказать друг другу? С чего начать? Поэтому, не ходя вокруг, да около, Виктор прошёл на кухню следом за измученным и болезненным на вид хозяином квартирз, где, сев рядом с ним на стол и разложив свой "походный инвентарь", принялся обрабатывать его рану. Энтони молча делал всё, что ему было веленно, единственный раз лишь отказавшись от анестезии, когда Франкенштейн достал из своего портфеля заранее приготовленный и наполненный морфием шприц. Виктор не понял пожелания своего "пациента", но лишний раз переспрашивать не стал, в последствии лишь изрядка, когда вытягивал иголку с ниткой из краёв раны, поглядывая на Вудза, по отсутствующему виду которого можно было подумать, будто это не ему руку зашивают. - Всё, готово, - завершив работу, Виктор стянул с рук перчатки и, скомкав их, оставил валяться на столе. - У тебя кофе есть? - Что? - вернувшись, наконец, мысленно в своё бренное тело, не сразу расслышал его Вудз. - Кофе. Знаешь? Напиток такой. Его ещё кипятком заваривают. - Не знаю, поищи, - устало отмахнулся Энтони, который на данном этапе был настолько невосприимчив к окружающей его реальности, что не стал бы возвражать, даже если его гостю взбрело бы в голову взять в руки отбивной молоток и расхреначить к чертям всю квартиру. - Как? Его нигде нет! - распинался лазящий теперь по кухонным тумбочкам Франкенштейн, который, открывая очередной шкафчик, придирчиво рассматривал его, шарил по нему руками и, в конечном итоге, с недовольным фырканьем злобно ударял дверцами, закрывая их обратно. - Тебя это так беспокоит? - обратил внимание на раздражительность друга Вудз, который никогда прежде не замечал тяги того к бодрящим напиткам, и уж тем более не понимал, почему он так бесился, не в состоянии утолить свою кофеиновую ломку. - Отсутствие кофе в квартире меня беспокоит гораздо больше, чем отсутствие смысла в жизни, - безо всякого драматизма, своим обыденным тоном произнёс Франкенштейн, просмотрев последнюю тумбочку и необнаружив искомого. - Виктор. По поводу того, что было.., - решив наконец-то собраться с мыслями и обсудить наболевшее, начал было Вудз. - Не надо, - зная, что к этому рано, или поздно придёт, словно натренировавшись ещё перед приездом к другу, тут же оборвал его Виктор. - Не к чему теперь мелодраммы разводить. Не надо мне напоминать, какой из тебя херовый друг, и, возможно, я и сам не стану задумываться по поводу того, какой из меня кретин, раз я сейчас нахожусь здесь. Я скорее жду, когда ты всё-таки спросишь меня о Кэт. Она ведь тебе наверняка уже рассказала, как пригласила меня в гости, иначе бы в её действиях не было никакого смысла. - У тебя что, телепатические способности развились, пока мы с тобой не общались? - Вовсе нет. Просто ты не обижайся, но, если не брать во внимание ту двойную жизнь, которую ты ведёшь, сам по себе, как личность, ты проще пареной репы. - Хм, ну, спасибо. Умеешь ты самооценку человеку поднять, - усмехнулся над его словами Вудз, вновь схватившись за сигареты, игнорируя ту неприятную, зудящую боль, как при каждом движении его раненной руки натягиваются нитки в коже. - Я думал об этом, но теперь понимаю, что эти знания мне ни к чему. Когда я вчера вернулся домой и только зашёл на порог, я был весьма заинтригован тем, что увидел. Уж было решил, что где-то я просчитался и упустил из виду тот момент, когда моя милая жёнушка обзавелась любовником, но сегодня утром, когда всё же спросил её о том, кого это она ждала в гости, и Кэт мне ответила, что тебя, я сразу почувствовал облегчение. Природа одарила тебя незаурядным умом, но обделила свойственным человеческой натуре паскудством. Ты не настолько мелочен, чтобы мстить, или люто кого-то ненавидеть. Даже после всего того, что произошло в последний год, ты приехал ко мне сразу же, как только я попросил тебя о помощи, словно был мне должен и это являлось для тебя вопросом чести. Но мы-то оба знаем, что если у кого-то из нас и есть незаплаченные долги, так это точно не у тебя. А я вот, как видишь, - приподнял он в знак своим словам забинтованную руку, - Только начинаю расплачиваться за свои. - Начинаешь? - Да. Я так подозреваю, что произошедшее сегодня утром между мною и Кэт было лишь апперитивом, и основное блюдо ожидает меня впереди. Возможно, уже довольно скоро я буду лицезреть перед собой прутья тюремной решётки. - Кэт тебя не сдаст, - спокойно и незаинтересованно отреагировал Виктор, как если бы уже успел обсудить приоритеты Кэтрин раз и навсегда избавиться от супруга, засадив его в обезьянник. - Да, примерно с той же простодушной уверенностью в её недееспособности я сегодня отреагировал на то, когда она взяла в руки нож и направила его в мою сторону. - Ну, может, ты и недооценил произведённного на неё эффекта вашим разговором по-душам, но в полицию она не позвонит, это точно. Не из-за тебя. Всё дело в детях. Вряд ли факт того, что их отец маньяк-убийца положительно скажется на их психике, да и, в целом, на их будущем. Она в первую очередь - мать, как ни крути. А это куда важнее её личной неприязни к супругу. Я бы на твоём месте больше рассчитывал на днях получить звонок от семейного адвоката по поводу развода и лишиться половины имущества, детей и собственного достоинства. - Я не дам ей развода. - Ммм, очень интересно. И как же ты собираешься её вернуть? При помощи цветов и шоколадных конфет? Сомневаюсь, что в данном случае эта романтическая выходка сработает. Она ведь тебя не просто на измене подловила. Тут дело посерьёзнее. Причём, с учётом того, что она фактически со дня вашей встречи считала тебя совсем другим человеком, для Кэт восстановление отношений с тобой будет не только вопросом личных моральных принципов, но и пересмотром собственных чувств и доверия, которые она сможет испытывать к "новому" тебе. - Спасибо за разъяснения, Виктор. А то я сам не догадывался. - Я так подозреваю, раз уж ты решил выложить ей все карты на стол, то и обо мне она уже вкурсе? - Нет. Я не уверен... О тебе разговора не было. Но, думаю, она сама прикинет, поразмышляет и придёт к нужному выводу. - В таком случае, мне стоит связаться со своими людьми "за стеной"? Она говорила о том, что я могу позаботиться о перевозке ваших детей за границу Лондона? - Да, говорила. Правда, тогда меня только заботил факт того, что она уже сама всё решила. А теперь.., - Вудз на мгновение запунлся и тут же прыснул от смеха, - А теперь я не понимаю, какое тебе до этого дело. Ведь это благодаря тебе город перекрыли. Так зачем же ты вдруг решил погеройствовать? Что на тебя вообще нашло? Какого чёрта, Виктор? Что ты натворил? Ты что, совсем конченный? Подумать только, и как это я упустил тот момент, когда наш "Прометей", желающий подарить человечеству самое настоящее чудо света, дар возвращать к жизни близких, перевернул собственную мечту с ног на голову? - А ты сам подумай. - Только не надо в это втягивать меня! - неожиданно агрессивно отреагивал Вудз, резко стряхнув пепел с тлеющей сигареты, которую он так и не начал курить, словно подпалил её для запаху. - Да, я виноват перед тобой, как друг, но к тому, что сейчас твориться на улицах Лондона я не имею никакого, блять, отношения. Кто ж знал, что ты настолько впечатлительный малый? Люди - твари, и та хрень, которую пережил ты, время от времени со всеми случаются, но никого это почему-то не наталкивает на мысль об уничтожении человечества в целом. Все просто живут дальше. Можно подумать! Шлюху я у него отбил. Она что одна на весь шар земной, или у неё между ног всё золотом выложенно? Нет. Ты вполне мог себе создать ещё одну точно такую же. Да даже, если бы и не смог - ты не остался один. У тебя есть семья и, насколько мне известно, они тебя любят. Так чего это тебе крышу сорвало, скажи мне на милость? Нерв на тебя никаких нет. Как мальчишка. Девки он лишился. Трагедия, блять. - А если бы речь шла о Кэтрин? Тебе было бы так же наплевать? - Ты одно с другим не сравнивай. Кэт - моя жена. Мы прожили вместе больше десяти лет. У нас дети. Думаешь, Мэри могла бы тебе хоть отчасти дать ту заботу и поддержку, переживать с тобой взлёты и падения, что всё это время делала для меня Кэт? Да чёрта с два. Единственное, что она могла бы тебе дать - это свести тебя в могилу. Ведь именно это она поставила себе основной целью с первых же минут, как ты вернул эту дрянь к жизни. А ты что, надеялся, что она полюбит тебя и у вас всё будет, как в сказке? Ну что за наивность, Виктор! - Ну, насчёт этого я бы с тобой поспорил. Мэри с самого начала знала, кто я и что из себя представляю. А Кэтрин, насколько мне известно, узнала тебя только сегодня, ударила ножом и сбежала. Какова на твой взгляд вероятность того, что знай она с самого начала о тебе всю правду, то стала бы относиться к тебе так же, как относилась всё это время? Энтони замолк. Что-что, а спорить он никогда не умел. И в этом деле свою роль сыграл тот факт, что за весь свой брак он ни разу не пытался перетянуть повозку на свою сторону, когда его мнение с женой в чём-то расходилось. Но главное, ему и впрямь попусту нечем было возразить Виктору. Конечно, он мог бы сказать, что не имеет смысла фантазировать, как бы оно было, если бы то и то, но реальность говорила сама за себя. Кэтрин испугалась его. Она не была готова к такой правде. Заводя с ним сегодня утром этот разговор, она, наверняка, мысленно себя подготавливала к исповеди неверного мужа, но никак ни к тому, что, помимо прочьего, тот является ещё и серийным убийцей. То, как бы она отреагировала, если он решил бы скрыть правду о своём маленьком хобби и попусту ответил на то, что да, допустил прокол - сходил налево, а любовница потом ещё заявилась к ним домой, было нетрудно предугодать. Достаточно было оглянуться на вчерашний вечер, когда она собиралась соблазнить его друга. Ей было больно, она была в ярости, но то не был конец света. Скорее всего она просто рассплакалась бы, осыпала его проклятьями и не говорила бы с ним пару суток, а потом ещё несколько месяцев смотрела на него со скрытой ненавистью. Возможно, она даже повторила бы попытку отомстить ему его же методом. Но на том бы всё и закончилось. В конце концов, они не первая и не последняя семья, сталкивающаяся с такими проблемами. Более того, куда меньше пар, которых можно попусту по пальцем пересчитать, живут в полнейшем доверии и преданности друг другу. Таким людям нужно целые научные статьи посвещать, подробно разбирая психологию их отношений и личностные расстройства, раз уж они оказались в меньшестве. Но для Кэт основной удар оказался не в супружеской неверности, а в куда более страшных, тёмных секретах её мужа. Поэтому продолжать препираться с Виктором не имело никакого смысла. Единственный способ, как выиграть этот спор, заключался в том, чтобы вернуть Кэтрин. И если бы она, не смотря ни на что, приняла бы тёмную сторону Энтони, не пытаясь его изменить и уживаясь с ним, только тогда Франкенштейн мог бы признать своё поражение и смиренно пожать ему руку, подтвердив тем самым, что все его переживания, связанные с Мэри, того не стоили. - Так что ты решил по поводу моего предложения? - видя, что словесный запас для продолжения предыдущей дисскусии у его оппонента иссяк, вернулся к основной теме Виктор. - Ты позволишь мне перевести Питера и Кэйси через границу? - Хм, честное слово, Виктор, впервые в жизни действительно хочу набить тебе морду, а физическое состояние не позволяет. Никак без подвоха, - вздохнул Вудз, потушив в пепельнице сигарету, к которой так и не притронулся. - Ты ведь сейчас не просто спрашиваешь о том, хочу ли я безопастности для своих детей. Я, конечно, хочу. Все родители хотят этого. Но самое забавное - то, что это будет значить расстование. Ведь я не выберусь из этого города живым. Я бы мог понадеяться, существуй хоть малейшая возможность на разработку вакцины от этого вируса. Но её не будет, так как единственный человек, способный её разработать - это создатель самого вируса. И теперь этот же человек, считающий себя моим другом и знающий, что из-за него я сдохну, предлагает мне отказаться от возможности когда-либо снова увидеть моих детей. Знаешь, когда я сегодня признался Кэт, кем являюсь, она спросила меня, почему я сразу не назвался Дьяволом. Да вот только эта роль уже занята. Тобой. Мой друг. - Я не могу обратить это процесс вспять. Может, я и гений, но я не волшебник. - Никто ведь тебя и не просит разрабатывать машину времени. Речь идёт даже не о вакцине, а о лекарстве, способным дать людям иммунитет от этой заразы. Всё остальное уже будет вопросом времени. Если людей нельзя будет инфицировать, популяция этих тварей сократиться на нет, поскольку их продолжат убивать, пока не истребят всех до единого. И даже, если для того, чтобы перебить всех, придётся пожертвовать всем населением Лондона, человечество останется в плюсе. Я же тебя знаю, Виктор. Ты не мелочишься. Если ты решил создать эту падаль, ты вряд ли бы задумал ограничиться только одним городом. Они будут эволюционировать. Вряд ли они научаться летать, но рано, или поздно, найдут способ, как им перейти через границу, раз уж даже на столь раннем этапе их существования у них есть определённая социальная система, на которую они опираются, когда собираются атаковать. Так что, по сути, даже если я сейчас тебе позволю вывести моих детей за пределы Лондона, они не надолго меня переживут. Виктор, наконец, вернулся за стол. Всё это время, пока они с Энтони говорили, он стоял на расстоянии нескольких метров от него около кухонного гарнитура, словно так и надо было. Но после последних слов Вудза тот сел обратно на стул, взял без разрешения его сигареты и закурил. Эн с улыбкой наблюдал за ним. - Тебе это чуждо, я знаю. Может, ты и возомнил себя монстром, раз тебе всегда было так уютно в моей компании, в компании Мэри и этих тварей, но ты обманываешь самого себя. Разрушение не твой конёк, Виктор. Ты до сих пор печёшься о человеческой жизни, раз предложил вывести моих детей из Лондона. Ты знаешь, что люди, все люди заслуживает смерти, но ты продолжаешь их любить. Ты до сих пор сидишь сутки напролёт в своей фабрике, хотя твоя работа уже законченна, лишь бы не видеть, как они мучаются. Но ты ещё можешь всё исправить. - Так что насчёт моего предложения? - в который раз повторил Виктор. - Ладно, - бросив попытки отрезвить друга от его заблуждения на собственный счёт, отклинулся на спинку стула Вудз. - Я дам своё согласие и подпишу, что требуется. Но, с учётом нынешней ситуации, не могу того же сказать о Кэт. "Джек-Потрошитель снова убивает", - огромными кричащими заглавными буквами гласила надпись статьи официального сайта местной лондонской ежедневной газеты, под которой находился разворот полной ужасающих детализированных описаний суд-мед-экспертизы и личностных переживаний автора данной колонки. Кэтрин Вудз, потонувшая в сигаретном смоге со стеклянными и покрасневшими от бессоной ночи глазами вчитывалась в очередной жуткий отчёт об убийстве одного из самых кровопролитных серийных убийц Лондона, успевшего стать за свою продолжительную преступную деятельность легендой английских страшилок, о которых теперь любили распинаться эксурсоводы туристических кампаний перед группой жаждающих пикантных историй пилигримов. И каждая новая прочитанная статья, каждая новая бесстыдно-яркая и чёткая фотография с места происшествия, были очередным безжалостным ударом по её психике. Казалось, она уже могла слышать крики тех женщин, чувствовать их страх и боль, из-за чего её глаза всё время предательски слезились, а дрожащее от нервов и недосыпания тело не могло успокоить уже третья по счёту за этот день пачка сигарет, которые она курила, не глядя, всякий раз лишь удивляясь, когда, открывая аккуратную бумажную упаковку с горделивым и стильным названием табачной компании, обнаруживала заполняющую её пустоту. Но куда больше ужаса и печали ей доставляли не слова очевидцев и все эти жуткие фотографии, а осознание того, насколько всё это время она была слепа. Как? Ну как она могла себе позволить не замечать столь очевидных изменений в супруге? Нет, она знала, что что-то в нём защёлкнулось после того, как он впервые потерял своего пациента на хирургическом столе, что-то дало сбой. Но даже в самых смелых своих фантазиях она бы не отважилась и предположить, насколько всё было серьёзно. Вина! Вот где находилась планка её собственных дозволенных догадок! Насколько же она была огранниченной в своих домыслах всё это время! - Я отвезла детей в школу, - Лесли Андрсн, единственная коллега по работе Кэтрин в её риэлторской кампании, с которой у неё сложились довольно тёплые дружеские отношения, вошла на небольшую кухоньку, в которой всё это время со вчерашнего дня сидела Кэт, и поставила разгореваться воду в электрическом чайнике. - Спасибо, Лес, - оторвавшись от почти-что засасывающего её экрана ноутбока, осевшим, хриплым голосом поблагодарила её Вудз и тут же попыталась очистить горло. - Спасибо, что позволила побыть тут у тебя, пока я не найду квартиру. - Да полно тебе, Кэт, - отмахнулась от её благодарностей подруга. - Не могла же я тебе с детишками позволить ночевать, где попало, к тому же когда такая чертовщина в городе твориться. Тем более, что сама разведёнка, и прекрасно тебя понимаю. Только мне вот Бог детей не дал, что, может, и к лучшему, иначе где бы они сейчас находились, так что мне было легче, чем тебе, - она ещё раз внимательно взглянула на всю трясущуюся, словно от мороза, Кэтрин, и жалостливо наклонив голову в сторону, предложила, - Может тебе чайку с молоком? Чтобы успокоиться. Андрсн всё ещё не могла избавиться от впечатлений о том, в каком виде вчера приехала к ней подруга: волосы потрёпанные, лицо искажённое от ужаса, словно у неё на глазах кого-то убили, в лёгком пальтишке на голое тело и в разных туфлях. На левом плече - перевешивающее и заставляющее её наклоняться в сторону спортивная сумка, а позади неё такие же перепуганные и ничего не понимающие, всё ещё сонные близняцы идут за руку с матерью и встревоженно оглядываются по сторонам. Их Кэт забрала прямо из постели у соседки, чья квартира находилась противоположенно её на том же этаже. Благо, хоть она и была в эмоциональном запале, здравый разум всё же нашепнул ей на скорую руку смыть кровь с ладоней в ванной. Поскольку, когда она подлетела к квартире соседки и стала, что есть мочи, лупить по ней кулаками, та поначалу даже не хотела впускать её, всё время, как папугай, повторяя один и тот же вопрос "что случилось?", из-за чего пришлось идти тараном и без спроса вклиниться на чужую жил-площадь, где она расстолкала всё ещё спящих детей и чуть ли волоком потащила их к заранее вызванному лифту. Со стороны её вид казался совершенно обезумевшим, будто она спасалась из горящего дома, который наровил вот-вот обрушиться ей на голову. Если бы у неё при этом ещё и руки были в крови, Кэт не успела бы проехать и квартала, как её догнала бы полицейская машина, вызванная перепуганной соседкой. Поэтому, когда Кэтрин, отъехав достаточно далеко от дома, набрала номер своей приятельницы, то по её прерывистой, невразумительной речи Андрсн уж было предположила худшее - что на кого-то из членов семьи Вудзов напали х-инфицированные. Конечно, когда она в свою очередь вылетела из её с супругом квартиры, обнаружив того в их постели с любовницей, видок у неё был тоже не совсем адекватный, но по бешенному выражению лица Кэт то, что она поцапалась с мужем Лесли решилась бы предположить в последнюю очередь. - Да, было бы неплохо. Спасибо, Лес, - ещё раз поблагодарила её Кэтрин и, запнувшись на мгновение, подняла лицо к потолку и перевела дыхание, словно пыталась избавиться от находящей на неё истерики. - Питер и Кейси что-нибудь спрашивали? - Да. Спрашивали по поводу твоего состояния и почему они должны были уехать из дома. Надеясь, ты не против. Я позволила себе сказать, что вы с Энтони поругались. Надо же было хоть что-то им ответить... - Всё нормально, Лес. Ты правильно сделала. Но о том, что мы разводимся, я уже сама им как-нибудь скажу.., - её голос постепенно утихал, пока не стал совершенно неслышан, и она вновь переключилась на газетные статьи в компьютере. - Что это ты там рассматриваешь, что у тебя глаза на лоб лезут? - полюбопытствовала подруга и, подойдя поближе к Кэтрин, заглянула на открытую ею интернетовскую страницу. - Ну и зачем ты про этого психа читаешь? У самой ведь нервы сдают, так она ещё и добавляет, - Лесли вздохнула и пошла к закипевшему электрическом чайнику. - Надеюсь, что он уже подох. - А? - Кэт внимательно и испуганно взглянула на Андрсн. - Ну, - Лесли достала из кухонной тумбы две чашки и упаковку чёрного чая, - Судя по тому, сколько сейчас людей ежедневно помирает из-за этого проклятого вируса, может, он всё же сослужит обществу на благо и погубит этого душевнобольного придурка. Прости Господи мою душу грешную, - перекрестилась Лесли, заливая кипяток в чашки, - Но, видит Бог, так действительно лучше будет. Кэтрин вся сжалась от представления того, если бы Энтони умер. Ей и самой не было понятно это чувство, за которое она себя мысленно бранила, будто за проявление некой низменной слабости, но возможность смерти супруга она воспринимала всё с тем же ужасом и нежеланием, как и раньше, ещё до того, как узнала о нём всё правду. А ведь она вчера ударила его ножом. Благо, попала только по руке, хоть и не смотрела, куда целилась. Странно, что теперь, после этих действий, когда она действительно ненароком могла нанести ему смертельное ранение, гонимая безумным страхом перед ним, теперь, когда её заслуженно лучшая подруга, не дрогнув лицом, так запросто пожелала ему смерти, Кэт слово морозным ветром обдало. В конечном итоге, она признала факт того, что поверила в признание супруга, пусть до неё это дошло и не совсем своевременно. И, просидев, поди, весь прошедший день и всю ночь в изучении информации о деяниях Джека-Потрошителя, о убийствах которого она до сих пор имела весьма поверхностные знания, попусту зная, что излюбленным занятием того является перерезание горла проституткам и последственное их потрошение, неверие Кэтрин в причастности мужа к этим преступлениям окончательно рассыпалось в прах. Читая все эти статьи, отчёты суд-мед-экспертизы и заключения судебных психиатров, она инстинктивно пыталась найти расхождения черт характера маньяка с личностью Энтони, найти не столько факты, подверждающие его слова, сколько отрицающие их. Она даже взяла листок бумаги и ручку и начала сопоставлять даты, хоть и не обладала острой памятью, а супруг и так частенько отсутствовал дома по-разным причинам (правда, чаще всего связанным с работой). Но даже если она не смогла припомнить все те ночи, сходящиеся с датами убийств Потрошителя, когда Эн проводил время будь то в госпиталя св. Михаила, либо с Виктором, те, что ей удалось воскресить в памяти, подходили идеально. Не остановливаясь на достигнутом, Кэтрин пошла дальше - стала перебирать установленные полицией факты: 1) убийца обладает медицинским образованием, позволившим ему проводить операции по вынятию органов жертвы почти-что в кромешной тьме подворотни - велик процент того, что по проффесии он является хирургом, 2) по словам одного из свидетелей, убийца - высокий темноволосый мужчина, 3) после составления психилогического портрета убийцы, было выявленно, что ему больше тридцати лет, он, вероятно, семейный человек, педантичный, не склонный к агрессии, скорее всего довольно компанейский и обладатель широкого круга друзей, служащий на благо обществу. Плюс ещё один факт, который Кэтрин почти упустила из виду - кошка. На месте одного из преступлений Потрошителя, который подозревался в убийстве Феликса Беннетта - мужчины, работающего на ресепшне того самого мотеля, где была зверски убита Мэри Кэлли, исчезла кошка. На утро после установленной смерти мистера Беннетта Энтони вернулся с ночной рабочьей смены с кошкой, которую подарил детям и на которую чуть позже обратил внимание заглянувший к ним домой якобы в поисках её мужа Джоржд Ласк - главный следователь по делу Потрошителя. Кэтрин тогда не придала этому особого значения, поскольку Эн и так вскоре стал консультировать полицию по делу Джека, что объясняло визит инспектора, к тому же, кошку скоро им пришлось отдать, поскольку выяснилось, что у близняшек на неё открылась аллергия. Или, опять-таки, сопоставливая даты убийств Потрошителя с датами отсутствия Энтони дома, Кэт буквально недавно, когда Лесли обнаружила её за компьютером, припомнила, что пару раз после ночной смены муж приходил домой с продуктовым набором из мясной лавки, которые обычно открывались довольно рано, шутя по поводу того, что проголодался настолько, что съел бы целого человека. Кэтрин никогда особо не понимала чёрного юмора, но "шуточки" супруга преспокойно пропускала мимо ушей. И чем больше таких вроде бы и не особо бросающихся в глаза нюансов она обнаруживала, тем больше в немом изумлении вытягивалось у неё лицо. Всё это время она была замужем за Дьяволом - теперь-то Кэтрин это, наконец, поняла. И смерть была лишь малым наказанием, которое её муж заслуживал за то, что он сотворил со всеми своими жертвами. Но почему-то даже после того, как она убедилась и в том, и в другом, Кэт, истерзанная его ложью и поступками, которые вторым числом, в конечном итоге, сказались и на ней, с трудом представляла себе то, как она, имея теперь возможность воздать ему по его заслугам, стоит ей только набрать номер полиции и сказать пару слов, когда-либо отважится это сделать. Подобное действие, если бы она решила сдать супруга правоохранительным властям со всей его поднаготной, оказало бы негативное влияние и на неё с детьми, положив тень на их будущее, в котором все люди, знакомясь с ними, будут знать, кому пренадлежала эта семья. Но куда невыносимее была для неё мысль того, что сделают с самим Энтони. Смертная казнь в Великобритании была запрещена, а потому единственное и самое жёсткое наказание, которое тотчас обрушилось бы на него, если бы хоть половину из того, что он сделал, удалось доказать на суде, было пожизненным заключением в тюрьме строго режима. По сути, смерть по сравнению с этим кажется ещё довольно милосердной, ведь мало кто выходит из таких учреждений в результате амнистии, не говоря о том, сколько из заключённых умирают там собственной смертью. Да, он заслужил всё это. И, как бы Кэт неприятно было слышать то, как при ней же ему пожелали смерти, она понимала, что, даже если бы ей хотелось, то никак не удалось бы защитить его перед этим проклятием, или же оправдать. Он не сумасшедший. Всё, что Эн делал, он совершал не в раже, не в бреду, а осознанно и, по всей видимости, с удовольствием. Такую личность никак не "отбелишь", сколько не пытайся. Но почему она не ненавидит его? Разве часы, проведённые в размышлениях, поисках правды и догадках о том, чего узнать так и не удалось, не должны были разом перечеркнуть всю историю их отношений? Разве этого было не достаточно, чтобы в полной мере осознать и прочувствовать, насколько до сих пор был лжив, бесполезен и прогнивший весь их брак? Любил ли он её вообще когда-нибудь по-настоящему? Или же врал ей с самого начала? Кэтрин теперь ни в чём не могла быть уверенна. Раз он столько лет врал ей о том, кем является, скрывая от неё свои желания и мысли, кто знает, о чём ещё он мог ей солгать и когда. Возможно, когда они только встретились, он ещё никого не убивал, возможно, он даже не думал об этом и едва ли мог представить себе то, кем станет спустя несколько лет. Возможно... Лесли поставила чашку с чаем перед подругой и ушла в другую комнату, увидев, что та сейчас находится полностью в моих мыслях и вряд ли желает с ней об этом разговаривать. Кэтрин даже не заметила этого. Она поняла, что Андрсн ушла только когда затрезвонил её мобильник. С опаской достав его из лежащей на обеденном столе сумочки, она ожидала увидеть высветившееся на экране имя супруга, который за эти сутки, что они не виделись, никак не попытался с ней связаться, но звонившим оказался Виктор. О причастности Франкенштейна к преступной деятельности супруга Кэтрин так же успела подумать. Ведь они были настолько близки всё это время. Виктор часто навещал их, часто общался с Энтони и так же, как не могла Кэт не заметить, прикрывал его, когда она связывалась с другом мужа, чтобы узнать о его месторасполжении и собирается ли тот приходить домой, если Эн не отвечал на её звонки. Кэт, конечно, не догадывалась по поводу того, что именно Виктор спровоцировал возникновение х-вируса, но ей было достаточно и того, что он всё это время находился в курсе тёмных делишек её мужа. А о последнем говорило хотя бы то, что, опять-таки, сопоставляя даты убийств Потрошителя с отсутствием Энтони, она отчётливо припомнила те несколько раз, когда Франкенштейн вступался за него, объясняя причину его отсутствия. Не могло быть иначе. Он знал. - Виктор, - приняв звонок и приложив телефон к уху, сухо и официально поздаровалась с ним Кэтрин, стараясь успокоиться, чтобы её голос не дрожал. - Кэтрин, - ответил ей тем же Франкенштейн, после чего, выдержав короткую фразу, спросил, - Мы можем встретиться? - Не думаю, что это хорошая идея. - Я по поводу перевозки детей. - Я знаю, Виктор. Я всё знаю, - подчеркнула она. - Ты теперь решил устроиться на полставку почтовым голубем? Говоришь за него? - А ты бы стала с ним разговаривать, если бы он позвонил? - задал ей встречный вопрос Франкенштейн, на который в ответ последовала тишина. - Послушай, Кэтрин, что бы там у вас с Энтони не произошло, ты же знаешь, что семья для него привыше всего. - Это я знаю, Виктор. Но не могу доверить своих детей человеку, годами укрывавшего убийцу. - Я думал, ты понимаешь, - словно огорошенный её словами, расстроенно произнёс Франкенштейн. - Людям свойственно заботиться о тех, кто им дорог. Даже если их поступки не правильные. Ведь именно это выделает их из толпы чужих незнакомцев. Он мой друг. И вот, что я скажу тебе, Кэтрин. Пусть ты, наверное, и считаешь меня аморальным, но когда дело заходит о близких людях, я не смотрю на то, хорошо ли они поступают, или плохо. Для меня нет хороших и плохих людей. Для меня есть только свои и чужие, - Кэт всё ещё сохраняла тишину, - Поэтому, говоря о том, что нам свойственно заботиться о тех, кто нам дорог, я имел в виду и то, что мы заботимся так же о том, что дорого им. Питер и Кэйси мне, как родные. И это не громкие слова. Ты и сама знаешь. Позволь мне сделать так, как будет лучше для них. - Ты уже с ним это обсуждал? - Да. И он согласен. Вам не придётся встречаться, если ты того не хочешь. Достаточно будет встретится с нотариусом и позже, в обговоренное время, передать детей моему человеку, который отвезёт их, куда скажешь. Так что ты решила? Три месяца спустя Звонки из Лондона раздавались в доме Уэйлов каждый день. Каждый день Нэнси Уэйл, спроваживая внуков в найденную наспех неподалёку от дома для них школу со скепцизмом и ярко-выраженной неприязнью, заставляющей искажаться её лицо саркастичной гриммасой, поднимала трубку своего старого телефонного аппарата с тональным набором и, не здороваясь, ожидала того, пока оппонент заговорит первым. И каждый день оппонентом, как назло, становился её зять. Кэтрин звонила не чаще раза в неделю и коротко осведомлялась о детях, иногда говоря с каждым из них по отдельности минут 10-15, стараясь умалчивать о собственных делах и избегая долгих разговоров с матерью. Нэнси она разве-что говорила, что у неё всё хорошо, она нашла себе квартиру, ходит на работу и нет, с иродом она не общается, поскольку каждый расспрос миссис Уэйл о душевном состоянии её кровинушки начался с вопроса: "И что этот ирод, достаёт?". Отсылая детей к матери, Кэтрин, конечно, пришлось упомянуть, что с мужем она рассходится, объяснив назревающий развод ни чем иным, как изменой, что дало Нэнси лишний повод ненавидить зятя, к которому она начала испытывать неприязнь с первого же их знакомства. Тогда, правда, миссис Уэйл не могла найти конкретного оправдания своей антипатии к жениху дочери - просто уж больно правильным и добреньким казался ей этот скользский тип. Неспокойно ей было на душе, когда она выдавала за него свою доченьку, очень неспокойно. И теперь, спустя более десяти лет Нэнси почувствовала себя едва ли не провидицей, услышав от Кэт о кабелином поведении ирода. Ей едва удалось притвориться расстроенной, когда Кэтрин заговорила с ней о разводе, настолько ликовала её душа в связи с тем, что правда, в конечном итоге, оказалась за ней. А ведь всё это время доченька без устали защищала свой выбор, раздражаясь на мать за то, что она невзлюбила её милого. И вот, как сложилась судьба! А всё потому, что надо было мать слушать, упрямая ты девчонка! Поэтому, слушая первую исповедь дочери о её распадающемся браке, Нэнси почти упивалась собственной победой, расстекающейся по её нутру, подобно бальзаму и согревающей даже куда приятнее, чем виски. Суровая по своей натуре женщина, миссис Уэйл не столько жалела дочь, сколько с высока наблюдала за её горем, считая, что той воздалось сполна за непослушание. Поэтому, когда Кэт сказала ей, что в состоянии отправить к ней лишь детей, та даже нисколько не расстроилась, прекрасно зная, что с учётом её развода, Кэтрин теперь осталась фактически одна в отрезанном от остального мира городе, где во всю бушует страшнейший смертоносный вирус. На взгляд и вкус Нэнси, главное, что внуки теперь будут у неё, в безопастности. Уж она-то сможет воспитать близняшек получше зятя-ирода и дуры-дочери, даже если те так никогда и не смогут выбраться из этого проклятого города. Кэтрин знала, о чём думает мать, но не решилась бы доверить детей родителям Энтони, воспитавшим маньяка-убийцу. А что касается её отца, то она слишком ценила чужую жизнь и понимала, что у того своя семья, а потому не хотела отягощать его под старость лет. Но кто бы знал, насколько тяжело далось ей решение расстаться с детьми по собственной воли и всматриваться до боли в тот день перед отправкой в их детские лица, обнимать их, пытаясь упиваться каждым мнгновением, запоминая их нежный запах, зная, что это она делает, возможно, в последний раз. Когда человек, с которым договорился Виктор, увёл их у неё, она не спала весь день и не выходила на работу, сидя часами напролёт у телефона, ожидая звонка матери с отчётом по поводу того, что те были доставленны ей в целостности и сохранности. По этой же причине она не могла говорить с детьми дольше 15 минут, поскольку стоило ей только услышать, как голос её начинал предательски дрожать от находящих на неё слов, из-за чего она лишь делала вид, что молча внимает их рассказам, время от времени отводя телефон от уха и прикладывая его к груди, переводя дыхание. Но с Энтони ситуация обстояла иначе. Он вообще не был в состоянии поговорить с близняшками. Не из-за запрета супруги, или её матери, к которому он не под каким предлогом не стал бы прислушиваться, а из личной обиды детей на него, попавшие под влияние обеих женщин, которые на все их вопросы, сводящиеся в основном к тому, "почему мама и папа разводятся" и "почему они не поехали с нами", отвечали, что во всём этом есть лишь отцовская вина, и ничья более. Для Энтони то не было сюрпризом, он рассчитывал на подобную расстановку "сил в природе", разве что не предпологал, как долго может затянутся эта ссора, никогда прежде не сталкиваясь с непоколебимым и нетерпящим объяснений детским злопамятством и упрямством. Поэтому, когда все его попытки восстановить связь с детьми закончились ничем, он решил дать им время, пока тоска по родителю не победит в них эту затяжную обиду, и общаться с ними через третье лицо - то есть, через Нэнси. Миссис Уэйл он звонил регулярно в обязательном порядке, осведомляясь о делах и самочувствии своих отпрысков. Это едва ли могло заглушить заполняющую его пустоту, образовавшуюся в результате распада семьи, но, по крайней мере, несколько успокаивало его отцовские чувства, находящиеся за отсутствием рядом детей в состоянии непроходящей фрустрации. Только краткие, злобные и высокомерные рассказы Нэнси относительно ежедневной жизни близняшек подавляли в нём кричащее, паническое одиночество, с которым он неожиданно столкнулся впервые за все свои 38 лет. Возможность слушать о том, как проживают каждый новой день Питер и Кэйси, представлять по словам миссис Уэйл то, как они ходят в школу, то, как проводят своё свободное время, то как они кушают и как спят, мало-мальски поддерживала силы и в нём самом, словно крохотный кусочек хлеба вечно голодающему бездомному, не способному уталить его голод, но дающему энергию хотя бы для того, чтобы попусту просыпаться и подниматься на ноги. За эти три месяца Энтони едва не потерял ориентацию в своей обыденной жизни, когда привычный для него мир, по законам и в согласии с которым он жил долгие годы, начал рушиться, как карточный домик. Внезапно всё то, чем он дорожил, что имело для него смысл, стало будто бы нереальным, погрузившим его в состояние абсолютного хауса, будто на заре своё четвёртого юбилея он неожиданно, по стечению трагических обстоятельств, лишился зрения. Чувствуя себя подобно марионетке с перерезанными нитями, первое время он продолжал жить по-инерции, ещё не в состоянии до конца осознать произошедшее и что привычная ему жизнь ушла в тёмный угол прошлого, где отныне навсегда и останется. Говорить с Кэт он не мог, понимая, что при подобных обстоятельствах вряд ли можно что-то просто обсудить и обойтись извинениями, поскольку даже столь простой шаг, как попытка объясниться с супругом, чьим любимым занятием, как оказалось, всё это время являлось убивать легкомысленных женщин, перерезая им горло, расценивалось бы с обоих сторон, как допущение того, что Кэтрин в состоянии поощрять садистические наклонности мужа и может под них подстроиться. Впрочем, раз уж на то пошло, дабы быть честным с самим с собой и не думать потом, что он упустил свой шанс, Энтони попытался несколько раз установить с ней связь - после первой же его попытки дозвониться до неё она сменила номер телефона, после попытки встретиться с ней в её риэлторской контроле сменила работу, после попытки встретиться у её подруги, у которой прожила первый месяц после расставания, - сменила дом. Конечно, всё это было лишь затратными излишествами, поскольку путём изнурительных встреч с общими знакомыми и личных поисков посредничеством интернета и телефонной книги, он довольно скоро выяснил, где она поселилась, в какую фирму перешла работать и, соотственно, на какое число изменила свой прежний сотовый телефон. Только вот когда он уже добыл всю эту информацию, Энтони, наконец, понял, что смысла в ней было не больше, чем в той возне, которую организовала Кэтрин, дабы от него укрыться. Он не мог воспользоваться этими данными - стоило бы Кэт только поднять трубку и услышать его голос, она тут же сбросила бы звонок, и всё началось бы по-новой. За своим нежеланием как либо контактировать с мужем, спустя эти несколько месяцев ирландка так и не обратилась к семейному адвокату по поводу развода. Она просто не была готова вновь оказаться с ним в одном помещении, даже если им не придётся общаться о чём-то личном, а передавать свои слова и пожелания относительно деления имущества через третьих лиц, которые будут присутствовать при этой встрече. Единственный, первый и последний шаг, сделанный ею в направлении к разводу, был тем, что она выкинула своё обручальное кольцо в мусорный бак вместе со старой сим-картой. У Энтони же с этим было всё с точностью наоборот - никогда прежде не дороживший кусочком гравированного металла, в который его заковал инстинтут бракосочетания и святая католическая церковь, снимая его с лёгким сердцем, когда того от него требовала ситуация, лишь теперь, когда надобность носить его отпала совсем, не мог с ним расстаться ни на секунду, даже когда умывался в ванной комнате. Обручальное кольцо как будто срослось с его кожей, и снять его теперь представлялось ему возможным разве что вместе с безымянным пальцем. Сложнее всего было в первые две недели, прошедшие в потёмках зашторенных и едва не заколоченных деревянными досками окон, в спёртом воздухе, с зудящей от швов рукой, наедине со своими мыслями целыми днями. Когда после того, как у него появились силы вернуться к более-менее привычной жизни, Энтони оглядывался на те две недели, он думал, что так, должно быть, сходят с ума - в темноте, отрезанные от остального мира, и в тишине, нарушаемой лишь развогорами с самим собой. Пришлось, правда, позвонить на работу и взять больничный, добавив для смаку, дабы умаслить начальника, по мнению которого ни один из его подчинённых не имеет права просиживаться дома, пока в городе твориться такая чертовщина, из-за которой пациентов размещать уже негде, что он ещё и разводится. Виктору, на счастье, объяснять ничего не пришлось - после того, как Вудз подписал необходимые бумаги, нужные для перевозки детей через границу, Франкенштейн не потревожил его ни единым звонком, предположив, что тот в ближайшее время не захочет ни с кем общаться и, когда оправиться от первого шока в связи со своей нежданно-негаданно наставшей холостяцкой жизни, сам с ним свяжется. Сложнее было с Мэри, которую Вудз не решил поставить в известность о произошедшем, попусту начав её игнорировать, как уже случалось, поставив на телефоне её контакт в чёрный список, поскольку, как только та получила расспоряжение от их общего начальника о временной замене Энтони на его посту в связи со здоровьем, а так же личными причинами, она тут же решила ему позвонить, дабы узнать все нюансы этого дела. То, что её звонок был в наглую сброшен, а последовавшие за ним вторичные попытки дозвониться вообще не удастоились никакой реакции, изрядно её позлило, и Кэрролл решила пойти проверенным путём, заявившись к нему домой, благо касательно первого подобного опыта её совесть так и не заявила о себе. Простояв у двери Вудзов около десяти минут, упорно выжимая указательным пальцем дверной звонок, она ушла ни с чем, разозлённая ещё больше в связи с тем, что прекрасно знала - он сидит дома. Эту информацию ей с радостью передали его милые сплетники-соседи, заметившие, что после недавно произошедшего скандала между супругами, после которого Кэтрин вылетила из квартиры, как пробка из-под шампанского, забрала детей и уехала, Энтони оттуда так и не показывался, словно сам себя замуровал. Эти же соседи припоминали, что с тех пор домой к нему заходило двое мужчин, один из которых был в костюме, как какой-то бизнессмен, оффисный работник, или юрист, но никаких других характеристик дать не смогли, оставив заботливую "бугалтершу" мистера Вудза в смятении. Тем не менее, игнорирование Энтони, обязанное утихомирить её пыл, подействовало на неё вдохновляюще, и, получив уверенность в том, что тот с расходится с женой (безумно грустная новость, от которой Мэри плющило несколько часов подряд так, что день тут же приобрёл краски, и жизнь стала прекрасна), она стала тормошить его регулярно, действуя по принципу "вода точит камень" и склоняясь к тому, что один раз это всё же выведет его из себя, и он выйдет на лестничную площадку, чтобы пырнуть её ножом и обратно запереться. И, в конечном итоге, её тактика оказалась успешной - под конец второй недели Кэрролл всё-таки удалось добиться его аудиенции. - Эн, я знаю, что ты здесь, - лениво прислонившись головой к входной двери Вудзов, перестала звонить Мэри, со вздохом уже было решив, что сегодня её попытки в буквальном смысле "достучаться" до Джека окажуться провальными. - Ну, давай же, сим-сим, откройся! - и тут дверь резко расспахнулась настежь, из-за чего Кэрролл, потеряв опору, чуть не ввалилась на порог, поражённо взглянув на грузно дышащую от раздражения тень хозяина квартиры и произнеся, - Надо же, работает! Али-Баба знал своё дело! - Чего тебе надо? - сквозь зубы процедил Энтони. - Соскучилась, - простодушно ответила Мэри, прогнувшись под его рукой, которой он придерживал открытой дверь, и прошла в квартиру, по пути стаскивая с себя сапоги, - Я так понимаю, Кэтрин нет дома. Энтони закрыл за ней дверь, а Кэрролл, чувствуя себя по всей видимости, как никогда уютно и уверенно, повесила своё пальто на вешалку для верхней одежды и прошла в гостинную, направившись прямиком к зашторенным окнам, у которых резко расскрыла занавеси вместе с жалюзями и распахнула форточки, чтобы проветрить заполненное удушливой духотой помещение. Благо, на улице оседал затхлым прахом привычный для Лондона бледный, хмурый день, и глаза хозяина квартиры, привыкшие за последние две недели к почти непроглядной темноте, спокойно отреагировали на серый свет, заполнивший комнату. - Ну, рассказывай, - дала ему слово Мэри, удобно расположившись на диване посреди гостинной и внимательно взглянув на пилящего её взглядом Энтони, словно ожидая, что тот станет жонглировать апельсинами. - Вы разводитесь? Твои словоохотные соседи мне рассказали, какой кипиш вы тут подняли пару недель назад, что Кэт аж из квартиры убежала. Чем это ты её так выбесил? Она узнала обо мне? - В частности, - видя, что не имеет никакого смысла своей враждебностью попытаться выпроводить её из квартиры, решил всё-таки выложить карты на стол доктор Вудз. - Я рассказал ей про тебя и про то, как много общего у меня с Джеком-Потрошителем. - Хм, ты ведь сейчас шутишь надо мной, - попыталась обратить Мэри его слова в фарс, но, обнаружив по виду Эн, что тот не склонен к комизму, изумлённо приподняла свои брови и шумно выдохнула, - Ну ты и придурок. Почему с этой тирадой сразу в полицейский участок не пошёл? - Она меня не сдаст, - равнодушно отреагировал на её оценку ситуации Вудз и прошёл к окну, принюхавшись к свежему воздуху, постепенно наполняющего его зарядом энергии. - У меня не было выбора. Она грозилась разводом. - А, понятно. Это всё объясняет, - нервно мотнув головой в сторону, иронизировала Мэри. - И ты решил, что, узнай она о тебе всю правду, то придёт в неописуемый восторг и полюбит тебя ещё больше. Конечно, почему бы и нет? Ведь каждая женщина мечтает выйти замуж за серийного убийцу! Ну почему ты такой бестолковый, а? - с типично франкенштейновскими нотками разочарования в голосе вопросила она, как это обычно делал Виктор, когда Эн по собственной недальновидности вляпывался в ситуацию, из которого ему потом приходилось его вытаскивать, - Она тебя на понт брала, а ты расскололся. Не мог что-ли глупость какую-нибудь сморозить? Нет, на него вдруг вдохновение снизошло, после десяти-то лет брака открыться дорогой: "Любимая, я хуярю людей почём зря, но ты не переживай. Всё будет хорошо." - Да заткнись ты уже! - озлобленно прервал её Вудз. - О, а это у тебя что на руке? - только теперь, в свете хмурого лондонского дня обратила она внимание на его перебинтованную руку, после чего, озарённая пришедшей ей в голову идеей, засмеялась в голос, - Ты что, ещё и вскрыться после этого решил?! - Нет. Это как раз тот "неописуемый восторг", о котором ты говорила и в который пришла Кэт, узнав всю правду. Но Мэри его уже не слушала, упав на диван и свернувшись клубочком в зашкаливающем, почти истеричном смехе, не в состоянии свободно вздохнуть и произнести хотя бы слово, тыкая указательным пальцем в сторону ненавидящим взглядом буравещего её Вудза. Это в конец раззадорило его, и он, сократив разделяющее их расстояние в несколько шагов, яростно приподнял её почти-что за шкирку и прижал спиной к спинке дивана, несколько раз встряхнув, как неунимающегося от плача ребёнка. - Да что ты такой нервный! - кое-как успокоившись, невинно взглянула она в его искажённое яростью лицо, - Сам на себя не похож! Подумаешь, жёнушка ножом разочек полоснула. По крайней мере, теперь будешь знать, что тяга к холодным оружиям у вас семейная. Ты вообще, когда в последний раз убивал? - этот вопрос она задала тем же обыденным и прямолинейным способом, каким, смотря на уставшего человека с синяками под глазами, люди обычно спрашивают "когда ты в последний раз спал?". - Убивал? - ухмыльнулся он её словам. - А знаешь что, ты права! Мне нужно выпустить пар. Как насчёт того, чтобы вспороть тебе брюхо? Ты ведь от этого не умрёшь, насколько мне известно. Только если проломлю тебе череп и поврежу твой больной мозг. Интересно, что ты почувствуешь, поднимая с пола свои свисающее из дырки в животе кишки, - и в довершение к своим словам он в лёгкую стащил её с дивана и, с силой придавив к полу, схватился обеими руками за её тонкую шею, начиная сдавливать её ладонями и смеяясь над тем, как резко изменившаяся в лице Мэри попыталась инстинктивно его остановить, перепуганно наблюдая за его действиями. Она знала, что согласно заключению Виктора, это не должно было её убить, но заложенному в ней инстинкту самосохранения основательно не хватало подобных гарантий, и, за неспособностью вдохнуть, ощущая всё то же самое, что на её месте ощутил бы любой другой нормальный человек, окажись он под угрозой быть задушенным, она то цеплялась за руки Энтони, пытаясь его от себя отцепить, то пыталась упереться ему в плечи и оттолкнуть его от себя, беспорядочно болтыхая ногами, чувствуя, как начинают слезиться её глаза и повышается кровеносное давление, пока он, наконец, не удовлетворился видом её агонии и отпустил её, сев рядом. Получив доступ к кислороду, она на мнгновение подорвалась на месте, начав откашливаться и жадно хватать ртом воздух, пока дыхание не было восстановленно, а о случившемся уже ничего не напоминало, кроме непроходящего панического сердцебиения и всё ещё скапливающихся слёз в уголках остекляневших и широко распахнутых от пережитого ужаса глаз. Проводя долгие дни и ночи в компании Вудза, она уже давно свыклась с тем, что тот любил ей угрожать по любому пустяку, но едва ли когда действительно реализовал бы свои угрозы, словно ему вполне хватало оскорбить её словесно и предупредить о том, что она испытывает его терпение. Да, он причинял ей боль. Знание о том, что что бы он с ней не сделал, это никак не навредит её здоровью, а она определённо после этого не отвергнет его, зарубив на корню любую возможность их дальнейшего общения, всегда соблазняло и возбуждало его. Но, не смотря на всё это, Эн никогда в действительности не попытался убить её во второй раз. Мэри сомневалась, что в этом обстоятельстве свою роль сыграли некие потаённые чувства, которые он волей-неволей стал со временем к ней испытывать, слишком долго находясь с ней в столь тесном контакте. Она больше склонялась к тому, что мучить, но не убивать её ему нравилось гораздо больше. К тому же, избавившись бы от неё раз и навсегда, Вудз потерял бы в её лице единственного подаренного ему этим миром единомышленника, поддерживающего его во всех его безумных идеях и лично участвующего при их исполнении. Даже Виктор не был способен пойти ради него на такое. Он, может, и помогал ему в некотором плане безнаказанно совершать свои злодеяния, прикрывая его, но никогда не пошёл бы на охоту вместе с ним. Ему просто было это чуждо. Франкенштейн был способен на жестокое убийство, во многом превосходящее рамки фантазии своего друга, но ему это было попусту неинтересно и ненужно. В убийствах ради убийства он не видел ни азарта, ни смысла, ни наслаждения. Лишь Мэри. Только она смогла полностью прочувствовать все потребности Энтони и следовать им. Без вопросов. Без обещаний. Без договоренности. Без выгоды. Ей просто было с ним легко. Поскольку, как и она для Вудза, так и он для неё был единственным живым существом, рядом с которым она не чувствовала себя ущемлённой и непонятой. Это нельзя было назвать дружбой и, тем более, обозначить какими-то смехотворными на взгляд обоих романтическими чувствами. Это было больше похоже на безысходность, вопрос которой стоял в одном: либо ты терпишь этого человека, либо ты терпишь моральную одичалость. Для Мэри эти отношения были похожи на замкнутое пространство подобное чулану, где их заперли на пару. Для Эн - на исповедальню - ящик для грехов, куда верующие сбрасывают весь мусор души, а в его случае - своё внутреннее бешенство и безумие, провоцируемуе сидящей в нём зверюгой, которую нельзя усмирить ни кнутом, ни пряником. - Полегчало? - когда голос к ней вернулся, всё ещё лёжа на полу рядом с молча сидящем к ней спиной Потрошителем, спросила она. - Ни на йоту, - тем не менее, безо всякого раздражения своим привычным миролюбивым и насмешливым тоном ответил тот и, схватив с отодвинутого в сторону его последней потехой журнального столика пачку сигарет, закурил одну. - Не переживай по поводу семьи. Они всё-равно никогда не смогли бы тебя принять таким, какой ты есть. Это просто не твоё. Какая у таких, как мы, может быть семья? Я ещё удивляюсь, как твоя попытка жить нормальной жизнью тебе столько лет сходила с рук. Но теперь всё конченно. Смирись с этим. Кэт никогда к тебе не вернётся. - Тебе так понравилось умирать? - Но у тебя есть я, - пропустив его угрозу мимо ушей, продолжала Мэри. - Я тебя не оставлю. Может, это и к лучшему, что вы разводитесь. Каждый из вас, наконец, получит то, что действительно заслуживает. - Я тебя умоляю, - от её слов он едва не подавился сигаретным дымом, рассмеявшись и обернувшись к ней, развеселившись только сильнее от того, как её лицо дрогнуло при его насмешке, а после и она сама села на полу, оскорблённо смотря за его реакцией. - Неужели ты думаешь, что даже если мне не удасться вернуть себе семью... - А тебе не удасться, - уверенно и сурово проговорила Кэрролл, прервав его на полуслове. - Неужели ты думаешь, - продолжал тем временем Энтони, - Что я буду с тобой? - А у тебя разве остануться другие варианты? - Да лучше я сдохну, - лицо Мэри дёрнулось ещё раз, - Или проживу всю оставшуюся жизнь в одиночестве, чем буду с тобой. Ты - жалкое подобие женщины, не способное даже элементарно продолжать жизнь, - его слова били по самому больному, - Ты хороша только для потех, для того, чтобы убивать время, людей и нервы. Тебя здорово трахать, потому что ты не боишься боли и эксперементов. Ты - мой фетиш. Но жить с тобой? Посветить себя тебе? - он вновь усмехнулся. - Детка, это перебор, - и с этими словами он направился на кухню. - Думаешь, у меня нет сердца? - следом за ним поднялась с пола Кэрролл. - Ммм, да, фактически, у тебя его нет, - на секунду притворившись полным раздумий, выдал Вудз, ставя вскипать чайник, после чего взглянул на неё и пожал плечами, - Ведь я его съел. Кофе? - Нет, спасибо, - с ужасом и одновременно с гневом смотря на его персону, предельно чётко произнесла Кэрролл. - Тогда катись к чёрту. Я тебе позвоню, когда ты мне понадобишься, - без толики злости и раздражения, даже как-то ласково и по-дружески наставнически произнёс Вудз, на что Мэри сорвалась с места и быстрым шагом пошла в корридор, откуда, спустя минуту раздался характерный хлопок входной двери, чьим звуком удовлетворился хозяин квартиры, потушив сигарету в раковине. Почему-то, всякий раз причиняя ей боль, на душе у него становилось так хорошо... - Сэр, мы ещё долго собираемся здесь стоять? - утомлённый абсолютным безделием и беспристанным лицезрением всё той же улицы, на которой не менялось ничего, кроме тускнеющего в предверии сумерок жемчужного неба над ней, устало спросил таксист своего молчаливого пассажира, притихшего на заднем сидении и без устали смотрящего в окно. - У вас счётчик включён? - не отрываясь от будто бы гипнотизирующего его вида за окном машины, вместо ответа задал встречный вопрос странноватый господин. - Да, конечно, - со смиренной покорностью вздохнул водитель, понимая, куда клонит его пассажир, и вновь, в который раз вытащил из портсигара свою электронную сигарету. - В таком случае, раз уж я плачу за ваше время, то имею полное право просить вас о том, чтобы мы стояли на месте столько, сколько мне необходимо, - не отвлекаясь на краткие и пустые реплики таксиста, медленно, как будто подбирая слова, выразил свою позицию несловоохотливый пассажир. - Вы кого-то ждёте? - поняв, что он тут завис надолго, водитель решил занять себя хотя бы разговором - он, как и любой другой представить общественных услуг, давно привык к тому, что совершенно незнакомые ему люди без задней мысли частенько посвещали его в детали своей личной жизни, как если бы отдельно доплачивали ему за сеанс психотерапии. - Да, жду, - резко ответил ему пассажир, давая тем самым понять, что он не намерен продолжать этот разговор. Последние полчаса Энтони Вудз серьёзно начал задумываться о том, чтобы заплатить по счетам и отправить этого надоедливого таксиста восвояси, заняв местечко в небольшом кафе на этой же улице, усевшись поближе к окну. Вид оттуда открывался бы ему точно такой же - на подъезд и окна квартиры Кэтрин, выходящие в сторону проезжей части. Однако, как только он представлял себе, что будет вынужден сидеть в шумном заведении с прозрачными стёклами (в машине таксиста они-то были тонированными), то понимал, что это не лучшее решение. В целом и общем, он чувствовал себя преглупо, точно конченный неудачный, сидя под окнами любимой женщины, не в состоянии совершить никакого деятельного поступка кроме того, чтобы высматривать среди лиц прохожих её вожделенный образ. У него четвёртый десяток не за горами, а он вон чем занимается. И это за день до выхода на работу, в течении которого ему бы стоило, как следует отдохнуть напоследок и порешать свои житейские проблемы. Ну так нет ведь - просидеть, почитай, половину дня в машине надоедливого и непонятно чем недовольного таксиста перед домом Кэт - куда более соблазнительная перспектива! Зачем? Ну вот чего он собирается этим добиться? Он ведь ждёт её даже не ради того, чтобы, когда она объявиться на горизонте, выпрыгнуть из машины и в ритме Фореста Гампа нагнать её до того, как она скроется в подъезде, дабы поговорить. Нет, он просто хочет её увидеть. Как будто от того, что ему на глаза на краткий миг появится её знакомая фигура, на душе у него станет легче! Кого он этим обманывает? Увидеть её вновь в живую, дать ей снова на минутку появиться в его жизни не успокоет его. Лишь подзадорит. И потом, уезжая с этой улицы, он будет весь оставшийся день вплоть до завтрашнего утра мысленно прокручивать каждое её движение, оказавшись от того в западне безжалостной бессонницы. Нет, Мэри была права. Он - дурак. И как это ему взбрело в голову открыться жене спустя десять лет утаек и лжи, встать перед ней таким, какой он есть - без прикрас и масок, предстать во всём своём несовершенстве, необоятельности, грязи и мерзости. Неужели он мог хотя бы понадеяться на то, что она примет его таким? Спустя столько лет, когда она считала его совсем другим человеком? Поняв, что всё это время она была влюбленна в кого-то, кто вообще не существовал в природе? Какая глупость... Звонок. Он с раздражением отвлекается на надоедливое пиликанье мобильного телефона. Мэри. Выключить? Да незачем. Вряд ли он что-то потеряет от минутного разговора с ней. - Что? - вместо приветствия нетерпеливо обращается Энтони к своему оппоненту. После того, как они вчера расстались, когда Вудз впервые увидел, что ему действительно удалось задеть её за живое, он не ожидал столь скорого звонка. По ему мнению, Мэри должна была бы пробыть в обиде на его слова, по меньшей мере, несколько суток. Понятное дело, что она потом всё-равно вернулась бы к нему, но не так скоро. У неё либо совсем чувство самодостоинства отсутствует, либо это как-то связанно с её мнимым бессмертием, не позволяющим ей расстрачиваться на столь человечные эмоции, как обида. - У меня есть для тебя подарок, - да, она будто и впрямь забыла, в каком состоянии покинула его квартиру всего сутки назад. - Она красивая? - обратив свой взгляд обратно к окну, поинтересовался Вудз, краем глаза заметив, как водитель машины глянул на него в салонное зеркало заднего вида. - Ты знал? - воодушевлённо повысила свой голос Кэрролл, когда Энтони догадался о сущности уготованного ему подарка. - Можно подумать, ты могла бы мне дать что-то ещё, - не разделяя её весёлого настроя, с толикой ехидства пробормотал Вудз. - Где я тебя встречу? - Я пошлю тебе адрес, - всё в том же приподнятом настроении сообщила Мэри и отключилась. - Отъедьте, пожалуйста, на два квартала и высадите меня где-то там у автобусной остановки, - взглянув на ожидающего его дальнейших указаний таксиста, коротко попросил Вудз. На лице водителя проскользнуло недоумение - он-то, прислушавшись к разговору своего пассажира, ожидал, что тот назовёт ему новый пункт назначения, а не решит проехаться на общественном транспорте. Конечно, если бы он знал, что у Энтони ещё и машина собственная есть, которой таксист так восхищался на автопарковке, когда только подбирал своего клиента, недоумения на его лице было бы гораздо больше. Да только вот суть была в том, что своим автомобилем Вудз почти не пользовался, ездя на нём разве-что на работу и по семейным делам, которых у него теперь не было. Для прочих же своих поездок он для пущей конспирации использовал такси, или, что чаще - общественные транспорты. И, поскольку в связи с нынешней ситуацией в Лондоне, подземное метро, которое теперь являлось местом активного передвижения х-инфицированных, было перекрыто, оставались только трамваи и автобусы. Как только такси с Энтони Вудзом тронулось с места, к подъезду, возле которого он так долго высматривал свою жену, подъехала другая наёмная машина, из которой вышла Кэтрин. Она, как всегда, с улыбкой рассплатилась с водителем и стала подниматься по ступенькам в подъезд, как обранила заранее вытащенные из сумочки ключи. Нагнувшись за ними и подняв их с земли, перед тем, как открыть входную дверь, она на мнгновение обернулась назад, посмотрев на то место, откуда не так давно отъехал автомобиль с Энтони. Ей показалось, что она что-то пропустила. Когда Энтони подъехал по указанному адресу, Лондон окончательно потонул в монотонно-чёрной раскраске приближающейся ночи. Уже подходя к обозначенному дому и наблюдательно отмечая про себя колличество патрульных машин на улице, включая их месторасположение, он поймал себя на странном ощущении, подобном тому, когда в воздухе на какое-то время возникает духота и наэлектризованность перед грядущем ливнем. Только вот к дождю это неприятное предчувствие не имело никакого отношения. Открывшая ему чуть позже дверь в квартиру его будущей жертвы Мэри рывком схватила его за ладонь и затянула на порог, тут же одарив таким привычным нетерпеливым и в то же время совершенно безчувственным поцелуем. Обычно её сугубо физическое, эгоистически настроенное лишь на собственное удовольствие влечение к нему зажигало в нём страсть с той же быстротой и алчностью, с какой маленькая искра, попадающая в стог сухого сена, резво охватывает его целиком и полностью ярким пламенем. И Энтони никогда не задумывался, почему из всех тех любовниц, которые у него случались в том отрезке времени, когда он снимал обручальное кольцо с пальца и прятал его во внутренний карман пиджака рядом с сердцем, именно эта удостоилась его исключительной пылкости и опьянённости её телом. Во время встреч с Мэри он старался перехватывать любые мысли и эмоции, не направленные на сексуальное и садистическое вожделение, попусту оставляя личность доктора Вудза в своём семейном гнёздышке рядом с любимой женщиной. И в связи с этой необходимостью абстрагировать от Кэрролл свою человечную сторону, на свидания к ней являлся исключительно Джек-Потрошитель - бездушный сгусток тёмной энергии и низменных инстинктов. Но почему-то сегодня, в эту ночь, когда её поведение ничуть не изменилось, и Мэри предстала перед ним на пороге этой квартиры всё в том же образе перевозбуждённой психопатки, это ни капли не ударило ему в голову - приветственный поцелуй с толикой насилия вышел сухим и односторонним, словно бы девушка набросилась на манекен. - Какой-то ты вялый, - недовольно отстранившись от Вудза, заметила Кэрролл, закусывая нижнюю губу. - Ты Джека случайно по дороге не потерял? Он мне нужен. Нам нужен. - Где она? - решив пропустить её слова мимо ушей, тут же перешёл к делу Эн. - Не терпится подрезать бабочке крылья? - заговорщицки взглянув на своего соучастника, игриво улыбнулась ему Мэри и, всё ещё не отпуская безвольную ладонь доктора, повела его за собой. Уготовленным Вудзу подарком оказалась престно-тоненькая и хрупкая, примерно одного телосложения с Кэрролл, девушка с длинными волнистыми волосами цвета грецкого ореха. Она лежала связанной по рукам и ногам на расправленной кровати в спальной комнате, и, уткнувшись лицом в постельное бельё, прерывисто дышала. На прикроватном столике уже был разложен набор хирургических инстументов вместе с рулоном чёрных мусорных пакетов, на полу лежала клиёнка, а перед комнатой стоял выездной и довольно уместимый чемодан будущей жертвы. Как бы Мэри потом не собиралась избавляться от трупа, она, по всей видимости, всё хорошенько продумала. Смущало другое - квартира, в которой оказалася доктор Вудз, не походила на пристанище одинокой женщины, а спальня, в которую он вошёл, во всей своей милой и невинной обстановке в светло-бежевых тонах и мягких игрушках, скорее походила на комнату юнной девушки, нежели искушённой дьяволицы плотских утех. И тут ощущение "приближающегося ливня", которое посетило Энтони перед входом в этот дом, зашкалило в его теле - быстро избавившись от руки Мэри, он подошёл к кровати и обернул тело невменяемой и тихонько хнычущей девушки на спину, чтобы стряхнуть с её лица локоны волос. - Какого чёрта? - взглядываясь в почти ещё детское лицо "подарка" несколько секунд, выпалил Энтони, обернувшись в сторону прислонившейся к стене Мэри. - О, Джек вернулся, - усмехнулась та, закурив сигарету и оценив внезапно наполнившую Вудза страсть, граничащую со злобой, которая ей так в нём нравилась. - Сколько этой девчонке лет? - не унимался Энтони. - Двеннадцать, вроде. Не помню точно, - нахмурилась Кэрролл в попытках освежить память. - Ты что, смеёшься надо мной? - едко ухмыльнулся Потрошитель. - Нет, Джек. В этом и была суть сюприза. Видишь-ли, в нынешней ситуации, - она усмехнулась, - Ну, ты понимаешь. В той катастрофической ситуации, охватившей этот город, вариантов немного. Даже обычную шлюху трудно вытворить из борделя и тем более каким-то образом заставить принять клиентов на дому. А эта девочка, - кивнула она в сторону намеченной жертвы, - Считай, и так уже покойница, если Виктор не решит создать противоядие. Видишь ли, когда ты заперся у себя в квартире, я следила за ней несколько недель, предполагая, что тебе захочется "освежиться" после того, как ты решишь покончить с этим сентиментальным затворничеством. Родителей у неё нет. Они остались по ту сторону отрезанного от всей Англии Лондона, оставив её на попечение няньки, которую вскоре разорвали на куски милые создания нашего Прометея. Правоохранительные органы, конечно, позаботились о том, чтобы несовершеннолетнюю раз в сутки навещала сиделка из нашего госпиталя, откуда я о ней и узнала, но, с учётом нынешнего хауса и непристанным потоком раненных, видимо, большую опеку обеспечить ей не смогли. Я понимаю, это не твой формат, но я столько времени потратила на то, чтобы устроить тебе достойное освобождение. - Освобождение? Что за чушь ты несёшь? - Освобождение от тех рамок, в которые вогнал тебя Виктор и по кодексу которого ты жил столько лет, ограничивая себя. Я хочу подарить тебе свободу, Джек, - бросив окурок от сигареты в кружку с чаем на полу, подходила к нему Мэри, - Я хочу дать тебе то, что не смог бы сделать для тебя никто другой - не Виктор, не Кэтрин, - хочу помочь тебе освободится от ограничений и в полной мере позволить тебе стать самим собой, - она остановилась прямо перед ним и взглянула ему в лицо, - Меня не оскорбил наш вчерашний разговор. Напротив, ты мне нравишься таким. Меня манит твоё бешенство, твоё безумие, тот Ад, что творится у тебя в голове. Манило, пожалуй, с тех самых пор, когда я увидела тебя в день нашего знакомства в госпитале, когда я пришла туда на экскурсию. Тогда я не отдавала себе об этом отчёт, но чувствовала, что ты не такой, как все, и что тот чистолюбивый и аккуратный доктор Вудз, которого я тогда увидела, лишь оболочка, подобная закрытой печи крематория, в которой горит пламя, невиданное посторонним глазам. Тебе надо позволить открыть её, позволить огню охватить всё. И эта девочка - ключ. - Я не хочу обезуметь вконец. Ты этого добиваешься, да? Это всё часть твоего плана мести? - То, что я сделала уже и делаю теперь давно вышло за рамки одной лишь жажды мести. Теперь мне этого не достаточно. Признаю, я всё ещё не могу избавиться от ненависти к тебе. Ты отнял мою жизнь, а вместе с ней все мои мечты и планы. Но когда Виктор оживил меня, именно ты вдохнул в меня страсть к жизни вновь. Поэтому я не могу от тебя просто избавиться, или отпустить. Но я могу избавить тебя от одиночества. Достаточно просто сделать акт самосожжения - уничтожить последнюю крупицу своей человечности, лишив эту девочку жизни. Если ты такой уж бешенный зверь, каким я тебя представляла и каким преставляли тебя другие люди, слыша твоё прозвище, то её невинность покажется тебе куда слаще смерти прогнившей насквозь морально шлюхи. Для них ты становился последним мужчиной в этой жизни. Для неё сможешь стать не только последним, но и первым. Разве это не захватывает?