Объект номер 4

[Цвета радуги, так красивы в небе, Также на лицах людей, проходящих мимо. Я вижу друзей, пожимающих друг другу руки, спрашивающих: "Как дела?" На самом деле они говорят: "Я люблю тебя!" Я слышу детский плач, я вижу, как они растут. Они узнают намного больше, чем я когда-либо узнаю, И я думаю, как прекрасен этот мир.] © Louis Armstrong - What A Wonderful World ______________________________

2016 год, февраль Мужчина с мачете, прицеплённым к поясу на манер кобуры от пистолета, стоял возле прилавка с фруктами и выбирал мандарины. Детектив Мартин Пейн недоверчиво наблюдал за ним по другую сторону улицы, проводя взглядом каждое его движение, то, как мужчина берёт в ладонь очередной спелый, душистый и пористый мандарин, осматривает его и кладёт в прозрачный пакет, если понравился. Ему было не по себе от того, что, согласно новому законодательству и введённому в Лондоне чрезвычайному положению, любой, совершенно рандомный гражданин мог приобрести даже такое охотничее оружие без предварительного теста на психическое состояние. Это ж была чистейшей воды провокация для психов, которые только и ждут возможности вспороть кому-нибудь брюхо. У Мартина даже однажды было дело, когда одну сравнительно молоденькую девчушку судили за то, что она зарезала якобы напавшего на неё мужчину среди ночи при прогулке в почему-то наркоманском районе, куда она вроде как забрела совершенно случайно. Только вот, как потом оказалось, по словам очевидцев и подруг этой самой мисс, которым она доверила свои потаённые желания, подобную прогулку по криминальным улочкам старика Лондона она совершала с завидным постоянством, причём без особой цели, не беря с собой ничего, кроме документов и складного ножа. Она просто ждала того момента, когда на неё кто-нибудь нападёт, дабы использовать холодное оружие в действии и чтобы потом оказаться перед судом не в образе хладнокровного убийцы, а бедненькой овечки, вынужденной совершить столь ужасное преступление в целях самозащиты. И так бы её и оправдали, если не свидетельствования посторонних лиц и личные выводы судмэдэкспертов, заметивших закономерность, что должная перепугаться во время нападения и действовать рванно и скоропостижно девушка била напавшего (хотя, вполне возможно, что он просто подвернулся ей на пути) на неё мужчину исключительно по самым важным артериям, из-за чего тот истёк кровью в два счёта. Вот и думай потом, как такое дело разрешать. А теперь таких, как та девчонка, с оружием наготове, должно быть передвигается по Лондону куча мала. Конечно, согласно установленному порядку, оружие запрещенно использовать против неинфицированных людей и после его использования обязательно стоит вызвать полицию, но Мартин уже лично сам выезжал на три вызова, когда какой-то гражданин вроде как совершенно опрометчиво убивал абсолютно здорово человека. "Под воздействием адреналина" - как говорили в таких случаях. Увиденное им за последние пару месяцев лишний раз подверждало то, что если бы желание убить и возможность убить всегда совпадали, человечество не дожило бы и до рождества Христова. Лондонцев гибло ежедневно от нападений X-инфицированных не меньше, чем друг от друга. С юридической точки зрения это был беспередел и анархия, но правительство смотрело на весь этот беспорядок сквозь пальцы, считая, что уж лучше так, чем город совсем вымрет, не в состоянии защищаться от нападения этих мерзких тварей. Не меньше недовольства у Пейна, как у представителя правоохранительных органов, вызывали объявляющиеся то там, то тут секты. Ну, вернее, как представители таких банд сами о себе говорили, "организация защитников мирных лондонцев от X-инфицированных". Опять же, совсем немного анархии. Люди вступали в подобные секты, разумеется, с самыми лучшими намерениями, считая, что одной полиции в этом городе уже недостаточно для того, чтобы противостоять сотням этих тварей, и предоставляя себя в качестве добровольцев на патрулирование населённых пунктов. Однако сами "вожди" этих банд создавали группировки исключительно ради власти над общественностью, тем самым становясь ничем иным, чем банальной мафиозной организацией, поскольку помимо самой борьбы с X-инфицированными, те с неменьшим удовольствием контролировали перемещение и обычных граждан, вымогая у них деньги на "поддержание организации", вроде как взымая налоги за свои услуги. Такие люди чувствовали себя вполне кофортно в ловушке перекрытого города. Люди постепенно сходили с ума. Нет, определённо, были такие, которые от сложившейся в Лондоне ситуации прямо кайфовали, попав будто в некую компьютерную игру, или на съёмки фильма о зомби-апокалипсе, но всё же подаваляющее большинство подвергалось неустанному давлению на психику. Лондон перекрыли только три месяца назад, а создавалось ощущение, что народ провёл в заточении уже десятилетия. "Никого не впускать, никого не выпускать" - таково было решение правительства и министерства обороны. Пока не будет найденна вакцина, или искоренены все носители вируса. Только вот сколько до этого дня ждать, не известно. Возможно, к тому времени, как лекарство будет найденно, в самом городе уже не останется живых, неинфицированных людей. И тогда прийдётся использовать бомбу. Впрочем, как бы многие граждане не противились установлению властей, смысл в их действиях беспорно присутствовал. Лучше поставить под опасность вымирания один город, чем всю страну, а там далее ещё кто знает. Главное, чтобы провизия поставлялась и электричество работало. Разумеется, были и такие, кто пробирался за территорию Лондона "по-блату", чего избежать не удавалось, поскольку деньги и статус всегда найдут щель, через которую просочаться в свободный мир из любой задницы. Но основную массу от попыток пересечь границу вполне удерживало объявление о том, что тех, кто попытается это сделать, ждёт моментальный расстрел на месте. Мужчина с мачете заплатил за мандарины и ушёл из поля зрения детектива Пейна. Почувствовав от этого почему-то небывалое облегчение, Мартин закинул в рот одну ириску и провёл ладонью по уже прилично отросшей щетине на подбородке и щеках. И когда он вообще в последний раз брился? Детектив не помнил. Ну, оно и не мудренно. Он не помнил даже, когда в последний раз нормально высыпался, а не выпрашивал у начальства пару часиков не перерыв и засыпал прямо в полицейском участке, положив голову на кипу архивных бумаг, которые использовал вместо подушки на своём рабочьем столе, и которые потом отпечатывались у него на лице, а самого Мартина начинали мучить мигрени. При подобном рабочьем графике за каких-то несколько месяцев детектив изрядно исхудал, на его лице наметились мимические морщины, да и в целом он вдруг будто постарел лет на десять. "Во всяком случае, ты теперь не похож на молокососа," - как-то в связи с видоизменниями детекитва не без поъёба подбодрил его инспектор Ласк. Но жаловаться на это не было смысла - у остальных копов в этом городе была та же самая участь. Рассредоточившиеся по всему Лондону полицейские, сошедшиеся на мнении, что на время чрезвычайного положения стоит приостоновить все текущие следствия и озадачить себя лишь одной конкретной миссией - найти источник вируса X и защищать людей от нападения инфицированных, группами контролировали населённые пункты, пресекая проникновение на их территорию этих тварей. Мартин, разумеется, попал в один отряд с инспектором Ласком, который теперь стоял на противоположной от него улице и время от времени жестикулировал в сторону напарника. Арктически-синие и такие же холодные, как кожа мертвеца, сумерки, опустившиеся над Лондоном, наложили на его лицо какую-то болезненную тень. Полусонное сознание детектива Пейна разырвало от противоречивых мыслей. С одной стороны он отсчитывал минуты до конца своей смены и думал о том, как сегодня, дай Бог, если всё пройдёт гладко, наконец-то выспится в нормальной постели, возможно даже с женщиной. После того, как в городе объявили чрезвычайное положение, рабочий график сбился не только у представителей правоохранительных органов, но и у работников мед-служб, из-за чего его встречи с Эм-Джей заметно поредели. В больницы за день доставляли такое колличество раненных и при смерти, что, за нехватки персонала для обслуживания всех пострадавших, график врачей ожесточился до точки накаливания. Пейн с трудом представлял себе, как кто-то может лечить человека, если сам стоит на ногах более двух суток без остановки и находится где-то на грани между сном и реальностью. Как только у них это выходит? Интуитивно что-ли? Впрочем, как говорила ему сама Мэнсон, когда ты устаёшь настолько, что у тебя нарушается координация движений и начинает заплетаться язык, на помощь приходят руки, которые из-за постоянной практики словно работают сами по себе, не контролироваемые мозговой активностью. Эм-Джей даже шутила по поводу того, что порой ей кажется, что она уже в состоянии проводить операции и накладывать швы с закрытыми глазами. Пытаться сделать из всего анекдот, даже когда она качалась от усталости и еле стояла на ногах, было вообще её отличительной чертой. Порой Мартину казалось, что человек не может быть настолько позитивным, и что её бесконечный оптимизм просто хорошо разыгран. Это было первое направление в мыслях, завладевшее вниманием детектива. Вторым было то, что ему всё так же не давало покоя его незавершённое следствие, которое пришлось приостоновить в связи с чрезвычайным положением в городе. Как так, что ему, при всей его сообразительности, найденных фактов и личных предположений, до сих пор не удалось раскрутить этот клубок с нитками? На памяти детектива Пейна не было преступлений, которые он не расскрыл бы в течении одной-двух недель. Мартин прекрасно знал, что после совершения убийства у полиции есть не более двух суток, чтобы найти виновного. По прошествии 48 часов с момента преступления, процент вероятности поимки преступника резко падал и начинал близиться к нулю. Именно этот давно и хорошо известный факт всегда мотивировал Пейна к тому, чтобы и не думать ни о чём другом, забыть о том, что он человек и у него есть свои потребности, пока идёт следствие и убийца не пойман. Но с маньяками всё было немного иначе, поскольку каждый раз, убивая новую жертву, они снова запускали обратный отсчёт, и у полиции вновь появлялось двое суток для разрешения интеллектуальной загадки. Как раз это самое обстоятельство когда-то помогло Мартину поймать фактически один за другим двух серийных убийц, орудывающих в Англии, что и сделало ему имя и авторитет. Он полагал, что, взявшись за дело Джека-Потрошителя и Кровавой Мэри, всё то же обстоятельство в очередной раз сыграет ему на руку, но он ошибся. Убийства продолжались, а новые зацепки так и не появлялись. Это при том, что всё это время у него был главный подозреваемый, которого караулил он с Джорждем во время его консультацей, и Эм-Джей в госпитале. Ниточка, ведущая к Кровавой Мэри, так же оборвалась. В больнице св. Михаила не наблюдалось никаких подозрительных личностей, годных под её психологический портрет, да и Эм-Джей не припоминала, чтобы Энтони с кем-то близко общался на работе. К тому же, в голове детектива всё ещё крутилась без дела полученная им информация об одной из жертв Потрошителя - Мэри Кэлли, которая была связующим звеном в резне, учеднённой в доме Лидделов и Кэрролов. Почему-то эти знания не давали ему покоя, словно интуиция, на которую Пейн никогда не полагался, отдавая предпочтение логическому мышлению и творческому подходу, подсказывала ему, что это важно, что у него в руках находится как раз тот самый пазл, который помог бы ему сложить воедину всю картину, стоит лишь только понять, куда он подходит. Но время шло, одни догадки сменялись другими, старые идеи перекрывали новые приступы вдохновения, а понятного в этом закрученном на манер спагетти на вилке деле больше не становилось. Так что, может, это даже и к лучшему, что следствие было приостоновленно в связи с нависшей над Лондоном угрозой, носящей имя "вирус-X". Надо отпустить весь тот хлам, которым забита голова, и начать сначала. Поймать "свежую струю". А то и дальше прийдётся крутиться, как юла, в одном консервативном цикличном потоке. Прогремевший в воздухе выстрел оборвал мысли детектива, и тот, переглянувшись со своим напарником, стоящим на другой стороне улицы, резко выхватил пистолет. - Это они! Это они! Стреляй! - послышалось за углом жилого комплекса, возле которого стоял Мартин, на что тот выхватил из пояса рацию и стал передывать сообщение на полицейской частоте: - Это детектив Мартин Пейн, дежурный на районе Хаунслоу. Нас атакуют! Повторяю, нас атакуют! - и, спрятав рацию обратно, наровне с испектором Ласком и ещё несколькими полицейскими из их отряда направился в ту сторону, откуда прозвучало ещё несколько выстрелов, после чего раздались крики, и в их сторону понеслась охваченная паникой толпа лондонцев. Представители правоохранительных органов пропустили мимо себя мирных граждан, которые, не смотря на официальное разрешение правительства иметь при себе и использовать против заражённых незарегистрированное оружие, предпочитали бою бегство. Все они знали из телевизонных новостей, что эти твари охотяться весьма организованными стаями и окружают добычу, прежде чем на неё напасть, расставляя таким образом приореты на том, что один из них всё же доберётся к намеченной цели. Поэтому полицейские открыли огонь по противнику только спустя несколько секунд, когда люди уже успели отбежать на некоторое расстояние от атакованной точки, чтобы случайно никого не задеть. Вывалившиеся же следом за ними существа, которые появились будто из-под земли, не теряя времени, побежали прямо на копов, игнорируя выстрелы и стараясь обходить их стороной, чтобы зайти им за спину и загнать их в ловушку. Не прекращающие же огонь Мартин, Джоржд и ещё несколько человек лишь медленно отступали назад, набивая свинцовыми пулями всех, кто чуть выбивался из стаи и выбегал дальше остальных, укладывая их на землю стопками изурованных тел. - В голову! Стреляйте им в голову! - прокричал инспектор Ласк, ускорив шаг по мере приближения тех из существ, которых не успели застрелить. Одна из тварей, прошедшая через обстрел, подбежала достаточно близко и на расстоянии в несколько метров в прыжке накинулась на одного из полицейских, тут же вцепившись ему зубами в шею и прокусив артерию, от которой вверх взметнулся феерверк из брызг крови. - Джеймс! - возопил Мартин в сторону убитого и, миновав несколько адресованных персонально ему атак, застрелив одно из существ прямо перед собой, подлетел к вырывающему из его коллеги куски плоти заражённому и проорав, - Сдохни, мразь! - выпустил несколько пуль ему в затылок. - Отходим! - раздался крик ещё одного полицейского за секунду до того, как на него напали с нескольких сторон, и тот, опустошив свою обойму, оказался на земле, вопя от того, когда его начали разрывать и пожирать живьём. Строй был пробит, и существа, пользуясь своей излюбленной тактикой, окружили кучку оставшихся в живых копов и стали быстро сужать круг, заставив тех сбиться в группу и стать спиной друг другу. - Джордж, обойма! - требовательным тоном обратился детектив Пейн к напарнику, когда его пистолет оказался разряжен. - Держи! - рывком кинул ему магазин пуль инспектор Ласк, поймав коротый, Мартин тут же вставил его в оружие, передёрнул затвор и вновь окрыл огонь. Когда круг сузился достаточно для того, чтобы можно было накинуться на полицейских в одном прыжке, молниеносная атака, последующая с малейшим опазданием по типу домино со всех сторон, заставила мужчин броситься к земле. Мартин, который оказался на спине, успел выстрелить в кинувшее на него существо в последний момент перед тем, как тот вцепился в него зубами, и его бездыханная туша свалилась прямо на детектива. Быстро отодвинув труп в сторону, Пейн схватил протянутую ему руку Джоржда и, рванув того на себя, выстрелил в набросившуюся им в спину тварь. На благодарность времени не было, поэтому Ласк только одарил напарника характерным взглядом, и они тут же продолжили эту бойню. Находящиеся с ними в отделении ребята уже не старались как-либо сгруппироваться, от ужаса и желания только бы остаться в живых начав палить абы как, даже не прицеливаясь, не думая о своих коллегах и гонимые лишь инстинктом самосохранения. Двое из них, потеряв в запале эмоций контроль над ситуацией, тут же за это поплатились и были растерзаны в клочья в считанные секунды. В конечном итоге шансы на победу уровнялись с обеих сторон, и оставшиеся в живых несколько человек с пущей силой приняли сопративляться атакам заметно поредевшей стаи бешенных тварей. В воздухе прозвучало ещё несколько выстрелов, пару воплей, и на улице вдруг воцарила абсолютная тишина. Переводящий дыхание Мартин в куче раскинувшихся по земле тел обернулся вокруг своей оси, чтобы проверить, остался ли кто в живых, потеряв Джоржда, когда бойня достигла своей аппогеи, превратившись в пекло, и наткнулся на одного только инспектора Ласка, дышащего с таким же трудом, что и его напарник, чьё лицо блестело от холодного пота. Прочитав в глазах Пейна вопрос, тот только покачал головой, на что детектив с яростью швырнул своё оружие об асфальт и пнул ближающую подстреленную тварь - Ублюдки! После он прошёл к огороженному железной изгородью декаративному дереву на улице и сел возле него, прислонившись спиной к жгущим холодом прутьям. Подошедший следом за ним Джоржд так же опустился на землю и, усмехнувшись от облегчения того, что всё было позади, спросил: - Как думаешь, на нас никто сзади не нападёт, если мы посидим тут минутку? - Не знаю, - усмехнувшись ему в ответ, слегка расслабился Мартин, который, вспомнив про заначку конфет, припрятанных у него кармане, закинул в рот одну и по привычке протянул угощение напарнику, - В любом случае, у нас ещё есть время на ириску Мэллер. Инспектор Ласк лишь рассмеялся и впервые принял протянутые ему сладости. За полгода до этого Выдержки из записей об экспериментальной медицине доктора Виктора Франкенштейна: "Эксперимент над объектами номер 5 и 6. Объект номер 5: Бренда Дональдсон, 22 года, смерть от удушья во время полового акта. Объект номер 6: Джанен Дональдсон, 17 лет, смерть в результате суицида. До обращения объекты являлись кровными сёстрами, состоящими в весьма доверительных и близких отношениях. Джанен совершила суицид в результате глубокой дерпессии и скобри по сестре через два месяца после убийства Бренды. Суть эксперимента: Проверка наличия оставшихся у объектов чувств друг к другу. Результат: Отрицательный, объекты ведомы лишь инстинктом самосохранения и голодом; все воспоминания до обращения ликвидированы. Эксперимент: После преображения объекты были связаны вместе с помощью верёвки и нескольких рулонов скотча. Связаны они были рот в рот. Напротив них находилась тарелка с свежим куском говядины, но они не могли до нее добраться и в результате начали обе пожирать друг друга, когда их стал одолевать нестерпимый голод. Обглодав до костей лицо объекта номер 5, объект номер 6 единственная осталась жива." "Эксперимент над объектом номер 7. Объект номер 7: Фернардо Маккарти, 29 лет, смерть от пули. Суть эксперимента: Регинерация эпидермиса + выносливость при морозе. Результат: Неоднозначный. Объекты легко переносят минусовые температуры, не способны к регинерации повреждённых участков кожи, но это никак не отражается на их жизнедеятельности. Эскперимент: Обнажённый до гола объект был облит ледяной водой, накрыт полотенцем с ворсинками и помещён в морозильную камеру на сутки. По истечении срока, когда полотенце намертво к нему пристыло, оно было сорванно вместе с участком кожи. Все жизненные функции остались в норме, однако регенирации не последовало решительно никакой." "Эксперимент над объектом номер 8. Объект номер 8: Ганс Хаммерсон, 61 год, смерть от инфаркта. Суть эксперимента: Регинерация костей и внутренних органов + выносливость при многочисленных переломах и повреждений органов. Результат: Неоднозначный. Объекты не способны к регинерации костей и внутренних органов, что, тем не менее, не мешает им и далее функционировать. Эксперимент: Кости объекта были переломанны, а внутренние органы повреждены при помощи удара струи из пожарного шланга. Даже после того, как объект превратился в "мешок с костями", его жизненные фукнции не прекратились." "Эксперимент над объектом номер 9. Объект номер 9: Виктория Тэйлор, 32 года, смерть при родах. Суть эксперимента: Проверка способности объекта испытывать страх и боль. Результат: Отрицательный, у объектов не функционируют рецепторы, отвечающие за восприятие боли так же, как и отсутствует чувство страха. Эксперимент: Объект привязывается к деревянному колесу, лицом к полу. Колесо беспрерывно вертится, касаясь круга, усыпанного тончайшими бритвенными лезвиями, о которые объект при каждом обороте круга царапается и режется во всех направлениях. Но поскольку бритвы лишь слегка касаются её, то по расчётам она должна крутиться непрерывно не менее двух часов, прежде чем умрет в муках. Объект не стонет и не кричит от боли так же, как и не подаёт никаких признаков охватившего его ужаса. После того, как колесо остановливается, растерзанная в клочья кожа объекта висит на нём лохмотьями и отрывается, или же отпадает в нескольких местах, лицо изувеченно до неузнаваемости, нос отрезан ровно, как и груди, живот вспорот, из него вываливаются внутренности, но реакции никакой. Объект не чувствует дискомфорта и способен дальше функционировать." Со временем записей в тайной, отведённой для излюбленного хобби Франкенштейна тетради становилось всё больше, после чего одной её стало и вовсе мало, и пришлось завести второй, а после него и третьий том. Поглощённой, как никогда, идеей возвращения людей к жизни, Виктор почти перестал спать, уделяя сну не больше четырёх часов в день, и уволился с работы. Главврач больницы св. Михаила, мистер Людвик Клэйтон, долго и натуженно смотрел на заявляние об увольнении одного из своих самых приоритетных работников, который, как никто другой, любил и почитал свою профессию. У него никак не укладывался в голове тот факт, что такой человек, как Франкенштейн, посвятившей себя медицине в возрасте 15 лет, когда поступил на первый курс Карловарского медицинского факультета, в то время, как его сверстники отчасти, или полностью плюют на учёбу, озабоченные совсем иными вещами и планирующими прожить свою жизнь в исключительном удовольствии, где преобладает туньядство и желание прославиться, мог ни с того, ни с чего, отказаться от призвания, которое у него было буквально в крови. Это выглядило для него так же непостяжимо и нелогично, как если бы сам Иисус отказался от своей священной миссии. Мистер Клэйтон прекрасно осознавал всю талантливость и незаменимость своего подченённого в выбранной им профессией и всегда пророчил Виктору высокий карьерный рост, порой даже стыдясь того столь очевидного факта, что его подчинённый неоспоримо куда более способный врач-хирург, чем он сам, и должен бы по идеи давно перенять бразды правления над больницей вместо него. При иных обстоятельствах этого было бы достаточно для того, чтобы из зависти к таланту Франкенштейна начать ненавидить его, пытаясь всячески усложнять ему работу в госпитале, опасаясь того дня, когда тот сдвинет его, Людвика, с "пьедестала", но отличительной чертой Виктора помимо его необычайной увлечённостью выбранной им профессией, было так же его неподдельное бескорыстие и скромность - он всегда честно исполнял свои рабочие обязаности, но при этом не старался никого подсадить с места и выбиться в "господа". Потребностей в финансовом обеспечении у него не было никаких - все прекрасно знали, какое огромное состояние стоит за Франкештейном, что ещё больше удивляло мистера Клэйтона в его заявлении об увольнении. Людвик бы понял, если бы Виктора не устраивал его оклад, понял бы, если бы он не видел никакой возможности карьерного роста на занимаемой ему должности в госпитале св. Михаила, но даже сам Клэйтон смог попасть в список ведущих хирургов столицы Великобритании лишь после 20 лет усердного труда, ставя крест на всём, кроме работы, в то время, как этот человек выбился в медицинскую элиту за каких-то жалких четыре года. У него были все возможности запечатлеть своё имя в истории именно на медицинском поприще, поскольку лично мистер Клэйтон за всё то время, что проработал хирургом, никогда не встречал столь одарённых и без сомнения гениальных юношей, и вот вдруг он ни с того, ни с чего, забивает на это дело болт. При чём по какой причине! "Я понял, что это не то, чем бы я хотел заниматься в жизни," - именно такой ответ последовал со стороны доктора Франкенштейна, когда Людвик прочитал его заявляние об увольнении и решил отговорить Виктора от поспешных решений. Какой абсурд! И ради чего! "Я хочу открыть шоколадную фабрику," - это окончательно сразило мистера Клэйтона на повал. Шоколадную, мать её, фабрику! Вилли Вонкой он себя возомнил! Шоколад вместо медицины! За всю свою жизнь Людвик не слышал подобной чуши. - Вот что, Виктор, - сказал он ему тогда, осторожно отодвигая от себя двумя пальцами его заявление в сторону по полированному покрытию своего сделанного на заказ рабочьего стола, - Я ведь могу вас так называть? - Франкенштейн кивнул. - Я не стану подписывать ваше заявление сегодня, а, скажем, дам вам сутки отгула. Пойдите, прогуляйтесь, проветритесь, обдумаете хорошенько то, что собираетесь сделать, взвесте все "за" и "против" и завтра приходите. - Извините, сэр, но я уже всё хорошо обдумал и пришёл к однозначному, твёрдому решению завязать с этой профессией, - не дрогнув в лице, всё ещё стоя перед начальником по стойке прямо с заложенными за спиной руками, непреклонно отчеканил тот. - Чтож, - склонив голову, с разочарованием произнёс мистер Клэйтон, - Вижу, вас нет смысла переубеждать. Хорошо, я подпишу ваше заявляние, но я надеюсь, что вы ещё одумаетесь. И в таком случае, знайте, что я всегда прийму вас обратно, на вашу должность. - Спасибо, сэр, - коротко кивнув Людвику, принял от него своё подписанное заявление Виктор и перед тем, как распрощаться с ним, сказал, - Вы могли бы сделать мне одно одолжение? - Конечно, Виктор. Что захотите. Не каждый раз человек теряет такого работника, как вы. - Моего практиканта, мисс Мэри-Джейн Мэнсон, я бы попросил ввиду моего увольнения перевести под опеку моего коллеги, доктора Энтони Вудза. У этой девушки есть потенциал, и я бы хотел, чтобы ей занимался лучший хирург в вашем госпитале. - Вы были и останетесь лучшим, Виктор. Но вашу просьбу, я, разумеется, исполню. - Спасибо, сэр. И досвидания. - До встречи, Виктор. Встреч больше не будет - это-то Франкенштейн знал точно, покидая кабинет своего начальника. Он больше никогда не вернётся в эту больницу. Нельзя сказать, что в решении Виктора уволиться из госпиталя св. Михаила не сыграл роли тот факт, что единственная девушка, с которой он впервые прочувствовал что-то невесомое и необычное, то, о чём сложенно так много стихов, спето так много песен, и снято столько фильмов, ебалась с его лучшим другом, но это была не единственная причина. Конечно, он и видеть их двоих не мог, хотя мысль о том, что их тет-а-тет ночные встречи едва ли обойдуться без последствий, давно забралась ему в голову. То, что что-то такое между этими двумя индивидуами намечается, стало ему понятно ещё тогда, когда он обнаружил их у себя на кухни незадолго до отъезда Мэри в Прагу. Возможно, он понял это даже раньше, чем они сами. Ничто так не сближает людей, как схожие психические расстройства. А он достаточно хорошо знал Вудза и успел к тому времени узнать Мэри для того, чтобы судить о том, как те двое похожи в своём безумии. Правда, в своём рационализме, Виктор, прекрасно понимая, к чему всё идёт, решил подождать до того, пока у него помимо личных догадок и интуиции не появятся зрелые факты, чтобы окончательно порвать всяческие отношения с ними обоими. Именно поэтому он взял отпуск - подумал, что зная об его отсутствии в городе, им это развяжет руки. Остальное его уже не волновало - каждый из них сделал свой собственный выбор. Мэри, по всей видимости, и отчасти не испытывая к нему тех же чувств, что и он, решила попробовать, какого она себя будет чувствовать с Энтони, а последний никогда не отличался особыми представлениями о верности, и если ему что-то плыло в руки, он, как самый посредственный в плане секса мужчина, не видел причин, "почему бы и нет". В любом случае, его это уже не казалось. Хотя, опять-таки, прекрасно зная склад характера и мышления Вудза, Виктор, если бы он был способен к злорадству, сейчас потирал бы руки в ожидании того момента, когда тот выкинет Кэрролл из своей жизни, как ненужную, старую, надоевшую игрушку. Но, поскольку подобные чувства, как и многие другие, у Франкенштейна были атрофированы, он просто константировал факт, что вся эта веселуха будет продолжаться от силы год. Он даже знал причину, по которой они расстанутся: ей захочется чего-то большего, помимо роли его личной шлюхи, она начнёт ему этим надоедать, а он, к тому времени уже довольно пересытившись ею и их совместными забавами, отошлёт её куда подальше. В любом случае, хэппи-ендом это не закончиться - Энтони никогда не оставит семью и не разведётся с Кэт. Что бы не случилось. Он просто таков. Может ебать всё, что движется, но при этом любить до потери пульса одну-единственную женщину всю жизнь. В этом деле он человек слова - как пообещал в церкви на их свадебной церимонии "любить и заботиться о ней, пока смерть не разлучит вас", так и будет. А хорошо это, или плохо, уже не важно. Во всяком случае, не для Виктора. Что по этому поводу чувствует Кэтрин, или что будет чувствать Мэри, когда ей плюнут в лицо, ему не известно, да и не интересно. Франкенштейн никогда особо не был склонен ни к интригам, ни к любовым треугольникам, ни к прочьим геометрическим фигурам. Многим ведь известен этот прикол "Для меня задача по химии выглядит так: летели два верблюда - один рыжий, другой налево, сколько вести киллограм асфальта, если ёжику 24 года?" Так вот, задачки по химии Виктор всегда щёлкал, как семички, киллограм асфальта столько и весит, но вот математика чувств всегда выглядила для Франкенштейна именно таким беспорядочным и непонятным образом. И после неудачной сдачи экзаменов по этой теме, застав свою девушку за тем, как она делала минет его лучшиму другу, он окончательно понял, что чувства - это не его стихия. Его стихия - это логика. И именно ей он планировал заниматься в ближайшее время. Потеряв Мэри, Виктор окончательно отгородился от всего человеческого, став одним из тех учёных, для которых, что не организм - лишь материал для эксперимента и изучения. Это не исключало и людей. Франкенштейн не чувствовал никаких угрызений совести, что он поступает неправильно, преступно или аморально, когда разорил кладбище, где к тому же убил и сторожа. Дэнис Джонсон умер, а налаживать с каким-то другим патологоанатомом столь доверительные отношения, чтобы тот мог стать его диллером по человеческим органам, у него на данном отрезке жизни не было ни желания, ни настроя. А убийство того сторожа было необходимо ввиду того, что у Виктора не имелось никаких гарантий на тот счёт, что попав в щекотливую ситуацию, кладбищинский охранник не сдаст его полиции с потрохами. Опять-таки по поводу Джонсона Франкенштейн никогда не переживал из-за того, что тот уже однажды спас его от правоохранительных органов, когда он практиковал у него патологоанатомию и впервые неосторожно украл некоторый человеческий материал из морга, при чём действия его были интуинтивны и бескорыстны - это уже Виктор потом сам решил ему приплачивать за сохранение конфидациальности для дополнительной мотивации. И войти в столь доверительные бизнесс-отношения с кем-то ещё, полагаясь без каких-либо заверенных нотариусом документов лишь на честное слово человека, особенно после его разочарования в двух самых близких ему людях, было ему не по силам. Такое же хладнокровие и равнодушие присутствовало и при всех дальнейших ухищрениях доктора над телами тех, кого ему удалось оживить. Виктор никогда не отличался садистическими наклонностями, но именно поэтому он являлся куда более жестоким человеком, чем те же самые Вудз и Кэрролл - в своём безразличии и безчувственности он придумывал настоящие пытки, заключающие не в том, чтобы кого-то убить, а именно заставить страдать. Смерть его "пациентов" Франкенштейна наоборот разочаровывала, а тех, кто был при смерти, он не убивал, а подлечивал и оставлял до следующего экперемента, как консервы. Вместе с тем изменилась и его идеология - отныне он действовал не в целях подарить человечеству девятое чудо света - способность возвращать к жизни любимых, а в целях заменить человечество более совершенной органической разновидностью жизни, создать собственными руками новую ступень эволюции. Уже прилично насмотревшись на мелочность, подлость, беспричинную жестокость и мерзость, на которые способен человек, которыми он наслаждается и повторяет вновь и вновь, Франкенштейн пришёл к выводу, что люди не заслуживают счастья и единственное, лучшее на что они способны, это просто в один прекрасный день взяться за руки и исчезнуть, как биологический вид. Не важно, как, главное, чтоб наверняка. И столь ответственную роль, - помочь им в этом, Виктор решил взять на себя. Он вовсе не считал, что он - единственный, кто достоин этого, достоин положить конец человеческой популяции, но если он может, почему бы и нет? В конце концов, когда всё человечество погрузиться в закат своего существования, он, как уже было решено, уйдёт следом за ним. Единственное, что озадачивало Франкенштейна в этом деле, - это разрешение вопроса о продолжении рода. Сколько бы он не пытался, никто из его подопытных крыс так и не обрёл способность к репродукции. Это его бесило. Виктор допускал, что, возможно, природа исправит этот изъян за него, и его детяще со временем эволюционирует, но только допускать было не в его характере - ему нужна была гарантия. Уверенность - это всё. Рисуя для себя шаблон того, как должен выглядить доминирующий вид жизни на земле, Виктор обратился к истокам животной сущности - к биологическим процессам: рождаться, жить, умирать. Всё. Это самый идеальный вариант. Конечно, современному человеку, выросшему в социуме, который впихивает ему какую-ту ненужную мишуру в голову уже с детских лет, это кажется безумием. Но для Виктора безумием было оправдание жизни, философия. Зачем? Для чего надо искать в своей жизни какой-то высоходуховный подтекст? Что это изменит? Ты всё равно живёшь, продолжаешь свой род и умираешь, как и твои дети, и дети их детей, и так далее. Смысл жизни - это миф. Человек может себе понапридумывать всё, что угодно, но это не изменит сущности - рождаться, жить, умирать. Поэтому в своё детяще Виктор решил вложить как можно меньше философии, которая только мешает. Благодаря философии творится вся та непонятная хуйня, которая всегда была столь чужой, неестественной и непонятной для него. Взять чувства. Смысл? Ебать себе и другим мозг. Причинять боль. Усложнать жизнь. Три основных компонента. Какая от них польза? Другое дело инстинкты: совокупление, потомство, их воспитание до определённого возраста, скажем, до полового созревания, а дальше пусть сами. Идём дальше. Искусство? В чём его смысл? Хуй знает. Самосовершенствование? Позёрство. Самореализация? Бесполезно. В жизни человека так много смысла играют вещи абсолютно бессмысленные именно из-за его высокого интеллекта, который надо хоть чем-то занимать, и излишней эмоциональности, которая побуждает его на абсолютно нелогичные и неестественные с точки зрения природы поступки. Убрать всё это - и вот тебе идеальный вид. Нет чувств, нет потребностей к поиску смысла в существовании, нет слабостей, есть только основные инстинкты. В итоге шаблон нового биологического вида выглядил для Виктора следующим образом: 1) существо не способно на чувства, будь то духовные, или физические - ни боли, ни любви, ни ненависти, 2) существо обладает повышенным иммунитетом - его не берёт ни холод, ни радиация, ни болезни, 3) существо способно функционировать до тех пор, пока функционирует его головной мозг, 4) существо не привередливо в условиях для жизни - если оно спит и ест, то что и где не важно, 5) если дело не касается выживания и отстаивания территории, существо ни под каким предпологом не навредит ближнему своему. Вот и всё. Осталось решить только проблему репродукции, поскольку в шаблоне Франкенштейна стоял последний пункт, который пока значился под звёздочкой и требовал разрешения: 6) существо стареет только до того возроста, при котором наступает половое созревание. Одно не вписывалось в общий контекст трафарета: как чуть позже обнаружится, созданные Виктором существа способны инфицировать людех. Не всех. Только тех, кто наиболее подвержен вирусным заболеваниям и обладает слабым иммунитетом. Это он позже назовёт естественным одбором вверх-тормашками. А в начале была фабрика. Решив полностью посветить себя науке, доктор Франкенштейн, отнюдь, не мог позволить себе запереться в своём родовом особняке и вести жизнь отшельника - слишком подозрительно. Это не говоря о том, что его аппетит рос, набирая воистину чудовищные величины, и Виктор теперь не мог удовлетвориться воскрешением объектов по одиночке, а решил создать организованную заводскую систему, для чего простора его домашнего подвала ему уже было недостаточно. Да и окружающий его жилой, хоть и спальный район, нагнетал обстановку. Соседи, особенно, если это люди состоятельные, которые от скуки пытаются забить своё свободное время, чем попало, бывают чрезмерно любопытные. Поэтому пришлось оптимизировать, и под видом шоколадной фабрики Виктор создал личную лабороторную. Он даже закупил в завод необходимое и совсем недешёвое, полностью автоматизированное оборудование для приготовления вполне пригодных для употребления плиток шоколада с разнообразной начинкой, не требующее ровным счётом никакой рабочьей силы. Единственное, что Франкенштейну было необходимо для подобного производства - это несколько грузовиков, на которых будут поставляться продукты для "кухни" и отвозиться на сбыт готовый товар, а так же несколько ребят в рабочьей форме, которые будут всё это дело выгружать и загружать. Для всего остального достаточно было указательного пальца, чтобы нажать на главную кнопку и запустить процесс, из-за чего оставшееся время после семи часов утра, когда привозили новые ингредиенты и упаковывали вчерашнюю партию готовых шоколадок, было полностью в его распоряжении. И, каждый раз убеждаясь в том, что все ритуальные будничные приготовления для производства шоколада исполненны, а рабочие грузовички благополучно удалились в даль, он включал оборудование и спускался через находящийся в конце помещения люк на этаж ниже, где и проводил остаток дня. Недосыпание и нахождение сутками напролёт в подземлье без солнца оказывало далеко не положительное влияние на самочувствие, из-за чего Виктор довольно быстро, со рвением настоящего наркомана, подсел на мультивитамины. При чём, всякий раз, спускаясь в свою поземную лабороторию, он никогда не заперал фабрику, оставляя вход свободным для всех любознательных, которые, попытав счастье и открыв дверь, были встречаемы с неподдельным восторгом несколькими вечно голодными объектами доктора, который специально держал их наверху вместо сторожевых псов. Казалось бы, куда проще было вешать на двери замок, но гостеприимный хозяин фабрики всегда был рад забредшим путникам, которых чуть позже, после того, как их убьют, можно было бы разобрать на органы. Лишний мозг на дороге не валяется. И вот, наконец, настала та самая ночь, когда Виктор решил выпустить своё детяще на охоту. Порасскрывав настежь все клетки у себя в подземелье, которые служили неким "загоном" для созданных им "овец", и не опустив за собой крышку люка, подождав, пока его скромные, принюхивающиеся к незнакомой обстановке домашние любимцы начнут вылазить из своих убежищ и разбредаться по всей фабрике, он выключил оборудование и отодвинул в сторону массивную входную дверь завода. Своих созданий он нисколько не боялся, так как, грубо говоря, внёс в них определённого рода программу, благодаря которым те узнавали Виктора по запаху и слушались его, как цирковые звери своего укротителя, правда, без предварительных дрессировок - это просто было теперь заложено в их ДНК. Да и сам Франкенштейн чувствовал себя, как нельзя комфортно, среди оравы отвратительных на вид тварей, в которых едва ли можно было рассмотреть сохранившиеся человеческие черты лица. Такое удобство и непринуждённость он раньше был способен испытать лишь в обществе Энтони и Мэри, которые, в сущности, являлись теми же деморализированными, озверевшими чудовищами, разве-что в чуть более симпатичных оболочках, знакомые с понятиями этики и жизни в социуме. Разумеется, в этом имелась какая-то социопатическая закономерность, поскольку Франкенштейн, как бы ему не было чуждо беспричинное насилие, всегда чувствовал себя в своей стихии среди убийц и моральных уродов. Он не относил себя к их числу, считая, что причиной его порой излишней жестокости, либо же равнодушия к чужому горю, является свойственный всем социопатам эмоциональный дальтонизм, некогда вызывающий в нём неукратимую жажду чувств, которые он, возможно, так никогда и не испытает. По сути, он даже не был уверен, что конкретно ему довелось ощутить, находясь рядом с Кэрролл, и каким именно словом можно было обозвать те занимательные химические реакции, творящиеся в его организме при воскрешении в памяти её облика. Виктору это напоминало некое психическое раздражение, подобное фобии, когда человек, сам не понимая причины своего страха, с неконтролируемой повышенной чувствительностью реагирует на определённый предмет. Мэри была для него пауком, была замкнутым пространством, была темнотой, была старением и увяданием, была высоткой, с которой он смотрит вниз с замиранием сердца в груди. Она была чем-то, что он хотел в себе перебороть, от чего хотел избавиться и в то же время не мог. Белые клочья вечерного тумана протянулись по заброшенному клочку земли на окраине Лондона, вдали от населённых пунктов, где подобно оазису в пустыне одиноко стояла небольшая шоколадная фабрика. Виктор Франкенштейн наблюдал за тем, как созданные им монстры, выходящие кучками за пределы завода, постепенно исчезают в пелене мглы, направляясь в сторону города. Иногда случается так, что день проходит хорошо, иногда в пустую, а иногда создаётся ощущение, что он прошёлся по тебе. Так вот конкретно в тот день, когда над Лондоном грозил нависнуть величайший из вирусов 21 столетия, Мартин Пейн пребывал в состоянии крайней для него нервозности. Флегматичный по натуре человек, которого мало-что может вывести из равновесия, свойственного притаившемуся в болотной тине крокодилу, греющеего свою покрытую роговыми щитками на манер панциря голову под пекущими лучами безжалостного солнца, он сам был не рад тому психическому раздражению, которое в нём вызвали бесконечные неудачи на работе. Вернее, как неудачи? Детектив Пейн в течении часа, оставшись один на один со свеженьким, ещё пахнувшим типографской краской, архивным делом о неком убийстве, произошедшем на днях, расскрывал истинное лицо преступника с небрежной величественностью короля и, выходя из их с инспектором Ласком кабинета к ораве скопившихся за дверью в святую святых полицейского участка констеблей, рассеянно и незаинтересованно делился с ними своими умозаключениями, словно подбрасывал простым смертным копейки на кусок хлеба. Это он проделывал сутки через двое. От скуки и взывающем в нём неудовлетворённым эго, требующем аваций несведущей челяди. Но, увы, одного этого почти-что регулярного ритуала не хватало для того, чтобы подкармливать своё привыкшее к красным дорожками и розам под ногами тщеславие, которое, будь оно материализованным, живым человеком, всякий раз после очередного расскрытого им теперь преступления ехидно бы поглядывало за ним из тёмного уголка его кабинета и насмешливым тоном протягивало: "Да не нужны никому твои подачки, дурень. Тебя ведь не ради этого на новое рабочее место перевели. Кто таков этот Потрошитель? Вот твоя главная задача, тупица." И тогда детективу Пейну начинало казаться, что весь мир против него. Он начинал открывать для себя, что его напарник, Джоржд Ласк, всё время кидает в его сторону издевательские взоры, что его начальник смотрит на него с отцовским разочарованием, и что его коллеги по работе то и дело шушукуются то там, то тут, что он и в половину не заслуживает той славы о его остром и проницательном уме, которая неустанно обгоняет его, куда бы он не шёл. Его ведь и впрямь пригласили в этот участот в большой мере из-за того дара предвиденья и шерлоковской дедуктивности, о которой любила распространяться пресса, заводя о нём речь. Местные представители правоохранительных органов, уже явно измученные погоней за неуловимым убийцей, в отчаянии своём, должно быть, решили, что именно такого человека им не хватает в этом гиблом деле, из-за чего и пригласили его присоединиться к их скромной группе эрудитов. Они сделали из него чуть ли не последнюю надежду на поимку Потрошителя, а он так их подводит! На памяти детектива Пейна не было ни одного маньяка, которого он бы не вычислил в течении нескольких недель, а с этим он уже месяцами возится! Ну и что, что он открыл глаза местной полиции на некоторые особенности его характера и повадок, составил, наконец, разумный психологический портрет этого человека, ну и что, что появились новые свидетели, зацепки и улики, ну и что, что появились подозреваемые - толку-то от всего этого, если в тюремной камере, специально и заранее отведённой для того, кто зовёт себя Джеком-Потрошителем, до сих пор пусто?! "Сомнения не может быть, это Энтони Вудз," - каждый новый день твердил себе Мартин Пейн, заваривая утреннюю чашку безвкусного, обжигающего кофе. Детектив всегда гордился тем, что он, в отличии от большинства представителей правоохранительных органов, не обладает так званым "корридорным мышлением" и способен видеть открывающуюся перед ним широту приоритетов и новых возмножностей. В то время, как остальные, подобно баранам, упёршись в одну идею и не рассматривая другие варианты, продолжали елозить на месте, он смотрел дальше. Тогда, как кто-то, зная, что вечного двигателя не существует, даже не предпринимал попытки его разработать, смирившись с общеустановленной истинной, он выступал в роли открывателя, плюя на факты и ища те неизученные тропинки, которые смогли бы привести его к недостяжимой цели. Таким он всегда себя видел. И что теперь? Стал ли он один из тех недальновидных, не использующих творческий потенциал баранов, приковав всё своё внимание к одному конкретному субъекту, боясь упустить его из поле зрения? Мартин привык доверять своей интуиции. Это было как раз то, за что его прозвали "провидцем" - что-то внутри него понимало суть вещей прежде, чем здравый разум и логика приходили к этом заключению. И ни разу за всё то время, что он работал в полиции, интуиция его не подводила. Пусть даже если у него нет прямых улик против доктора Вудза, пусть даже если все его догадки в сторону этого человека построенны сплошь на нескольких поразительных совпадениях и собственных ощущениях, это должен был быть он. Никто другой, кроме него. Он - Потрошитель! Почему же он до сих пор не за решёткой? Детектив Пейн даже не мог собрать в кучку мысли по поводу Кровавой Мэри, которая была для него безлика, как и её мотивы, и не представлял, каким боком во всём этом деле замешан Виктор Франкенштейн, который по-любому играл роль в этой пьессе, но никто другой, кроме Энтони Вудза, не заслуживал сыграть главного героя. И всё же, он на свободе. Наверное, это самокопание, связанное с наступившим неожиданно, как и всё, что зовётся "жопой", творческим кризисом, и привело к тому, к чему привело. Поэтому, понимания, что ещё чуть-чуть, и у него задымиться голова, а мозги вытекут из ушей, Мартин отпросился пораньше с работы под расплывчатым предлогом "нездорового состояния", поспешно вышел из полицейского участка, на ходу расслабляя галстук и расстёгивая несколько верхних пуговиц, вытаскивая концы заправленной в брюки рубашки, сел в свой автомобиль и, замерев на мнгновение, выбесился, начав прыгать не месте, как бык на корриде, лупя со всей силой по рулю, пока не успокоился. После чего, проигнорировав заманчивое предложение своего внутреннего "я" купить пачку сигарет в ближайшем магазине, закинул в рот ириску и завёл мотор. Далеко он, однако, не отъехал. Буквально в следующем квартале, услышав, как неподалёку раздался сотрясающий воздух выстрел, приведший гражданских в состояние бурной активности - в панику, из-за чего те, вопя и толкаясь, стали перебегать проезжую часть, как стадо отбившихся от пастуха овец, в чьих рядах затаился хитрый волчара, был вынужден резко затормозить, проверить табельное на колличество пуль в магазине и, передав по рации о стрельбе, вылезти из машины. Когда ему вскорости удалось найти стреляющего, то лицо детектива Пейна сморщилось, как старое яблоко, от удивления и отвращения, которые вызвала увиденная им картина. Мужчина, в чьей неподвижной руке всё ещё находился пистолет, тряпичной куклой валялся на дороге, и его голова с открытыми, пустыми, смотрящими вникуда глаза, то и дело покачивалась в такт того, как некто, вернее, нечто, сидящее рядом с ним, выгрызало куски мяса из его шеи. Поначалу Мартину показалось, что существо, пожирающее преступника, было человеком, во всяком случае, на это указывал его физический склад, но различные части тела существа были по-разному отрофированны, кое-где лишены кожного покрова, кое-где сгнившие. - Встань, - его приказ, который должен был быть нетерпеливо и бескомпромисно произнёсён, как подабает данной ситуации, повышенным тоном со звенящей в голосе стальной крошкой, оказался неуверенной просьбой, когда Мартин обратился к человекоподобной твари. Та никак не отреагировала на сделанное в её сторону обращение, то ли не услышав его, то ли не понимая речи детектива полиции. Поэтому, всё ещё старающийся держать дистанцию, Пейн перешёл в следующую стадию протокола: - Встань, или я буду вынужден стрелять! - на этот раз его слова прозвучали гораздо убедительнее, но существо опять не отреагировало, и тогда последовал выстрел. Детектив целился в руку (вернее, в то, что отдалённо напоминало руку), но после того, как пуля вонзилась в дегенирирующую плоть твари, та не издала никаких звуков, лишь медленно оторвавшись от своей трапезы и обратив взгляд своих впалых, налившихся кровью, бешенных глаз в сторону стрелявшего. И тут Мартин окончательно убедился в том, что на него смотрит не человек. Во всяком случае, Пейну не было известно ни одной болезни и вируса, способного настолько его видоизменить. Разве что радиоактивное облучение могло оказать такое влияние... Когда оно поднялось, детектив отступил на несколько шагов назад. На какой-то миг он успомнился в собственной адекватности, настолько велико тогда было ощущение Пейна, что он смотрит прямо в глаза дьявола. Демоническую сущность твари так же подверждал тот факт, что она, не обращая никакого внимания на пулю, застрявшую в дреблях её разрушенной ткани руки, игнорируя направленное на неё дуло пистолета, стала нарочито медленно надвигаться на представителя правоохранительных органов, скаля окровавленную пасть и издавая хриплое шипение, с которым из её бескровного рта вырывались наружу кровавые пузыри. Поняв, что его слова бесполезны, Мартин без предупреждения выстрелил во второй раз - теперь уже в сердце. И каково же велико было его удивление, когда тварь на мнгновение остановилась, обратив внимание себе на грудь - в то место, где застряла пуля, словно непонимания, что с ней происходит, после чего резко подняла свой взгляд обратно на Пейна и кинулась в его сторону. - Да ну нахуй! - в ужасе проорав это и прикратив точечный огонь, детектив в запале эмоций разрядил на набросившуюся на него сволочь всю обойму, стреляя куда ни попадя: в живот, по ногам, в шею, в грудь, но только после выстрела в голову существо резко покачнулось и обессиленно упало лицом вниз на асфальт проезжей части, куда успел отойти от неё Мартин. Потрясение Пейна было настолько велико, что он какое-то время продолжал так стоять, всё ещё держа в вытянутых руках табельное с пустым магазином и с предыханием смотря на валяющееся в нескольких метрах от него нечто. Вскоре к нему на рацию стали приходить сообщения об аналогичных случаях, произошедших по всему Лондону... О том, насколько стремительно и безжалостно развивался вирус, можно было с лёгкостью понять по реакции правительства. Сначала, дабы не вызывать панику у мирного населения, те решили пойти путём демократии, запретив убивать заражённых, постановив отлавливать их и сажать на карантин. Конечно, никто не распространялся насчёт того, что носители эпидемии время от времени исчезали из отведённых под них станционаров и оказывались привязанными ремешками по рукам, ногам и вокруг шеи к железным столам, пока лучшие английские учёные брали у них анализы и проводили небольшие эксперименты, пытаясь понять причину возникновения вируса и найти подходящий антиген. Ни того, ни другого, в конечном итоге, выявить не получилось, из-за чего вирусу в дальнейшем дали название "х-вирус", где "х" был эквивалентом математического неизвестного, без которого уровнение оставалось нерешённым. Стало только понятно, что первыми носителями данной эпидемии стали люди, которые по общим сведением, числились мёртвыми и были захороненны по всей территории Лондона, на разных кладбищах. Все они были разных половых, рассовых, возрастных и национальных пренадлежностей, все погибли по разным причинам и при жизни, как правило, не были знакомы. Единственное, что их объединяло - смерть и то, что они были захороненны в пределах Лондона. Наверное, не стоит упоминать то, что как только журналистам стало известно о деталях вируса, сее событие тут же прозвали не иначе, как "зомби-апокалипсис", что вызвало панику у мирного населения и активные попытки того как можно быстрее покинуть город. Так же это громкое название возбудило интерес и за границами Великой Британии, который враз перерос недоброе шушуканье насчёт дееспособности и непрофессионализме местной полиции в связи с тем, что они уже битый год не были в состоянии поймать серийного убийцу Джека-Потрошителя, чья печальная известность распространилась по всей Европе. Ведь какой маньяк способен сравниться со сверъестественной угрозой миллионам невинных жизней? Поэтому, за неимением опыта и даже представления в решении такого вопроса, правительство пошло по принципу "лучше уничтожить миллионы, чтобы спасти миллиадры". Спускать ядерную бомбу на столицу Великой Британии, тем не менее, никто не собирался. Во всяком случае, такой вариант стал бы рассматриваться как последний, если бы число заражённых стало превышать число здоровых граждан. Но они максимально приблизились к тому, чтобы ограничить шансы лондонцев на выживание к минимуму. Ведь, когда невыгорело бороться с вирусом при помощи науки, и нескольких заражённых поймали уже за пределами Лондона, правительство решило посадить на карантин весь город, отрезав их от остальной Англии, запретив кого бы то нибыло впускать и выпускать, ограничившись лишь поставками провизии через возведённую по территориальной линии города оргаду, которую увенчивали массивные "парадные" ворота, закрытые снаружи. На верху обозначенной стены были посаженны, как на каком-то военном объекте или средневековой крепости, ребята с винтовками, чьим основным заданием первое время было только устрашать тех, кто попытает счастье оказаться по ту сторону ограждения, а позже, когда нашлись такие экстремалы, которые стараливались отстреливать своих охранников и закидывали их коктейлями Молотого, отдавать предупреждение и, в случае неповиновения, отстреливать всех, кто приближается к воротам на расстояние пяти метров. Медленными, но уверенными шагами город погружался во тьму... Мэри, как это теперь было положенно в связи с её профессиональными обязанностями, проснулась до восхода солнца, чтобы прибыть на рабочее место ровно в шесть утра и принять свой пост. Лето промчалось мимо неё подобно скоростному поезду, пропустившему остановку, и она даже не успела посмотреть ему вслед. Она, конечно, знала, кому именно был обязан Лондон своему нынешнему положению. И каждый день, возвращаясь домой, она обещала себе, что уж завтра-то ей хватит духу, чтобы связаться с Виктором. Но потом, с приходящим утром абстрактное "завтра", на которое она продолжала уповать, возложа на него всё больше неисполнимых надежд, оставалось всё таким же недостяжим, уходя всё дальше куда-то вдаль, становясь почти незримым. И тогда она находила новые причины, чтобы объяснить себе и оправдать себя, почему этот новый день не тот, когда она сможет пересилить собственное нежелание и совершить задуманное. Не отличаясь в этом плане от миллионов других людей, только в отношениях с самой собой Кэрролл была способна на самые невероятные компромиссы. И вот уже три месяца она жила в постоянном ощущении того, что время утратило для неё всякое значение, а каждый новый день - лишь повтор предыдущего, как будто кто-то просто отматывал стрелки на часах назад, заточив её тем самым в непрекращающийся Лимб. Ощущение присутствия Ада в её жизни, впрочем, было ей не в новинку. Порой Мэри казалось, что она и впрямь давно уже мертва, а её якобы "новая жизнь" является лишь одной из разновидностей загробного существования, о котором люди то и дело любят чесать языки. Она не могла получить то, чего хочет, а менять что-то в упорядочности меланхоличных будней, в которых она погрязала, как в болотной трясине, уже было невозможно. Выражение "никогда не поздно" к ней не относилось. Его можно применить к живому человеку, но не к ней. Ведь даже не смотря на то, что плоть её не гниёт, а сознание не покинуло её окончательно, душой она уже была мертва, поскольку забыла, что значит быть человеком. Вообще-то с тех пор, как стало известно о первом наподении х-инфицированных, Мэри успела в последний раз повидаться с Виктором. Произошло это за день до его официального увольнения из госпиталя св. Михаила. И Кэрролл, долго и безрезультатно мучаясь вопросом, стоит ли ей связаться со своим создателем, переставшим без предупреждения являться на работе после того дня, когда застукал её со своим лучшим другом, решила, наконец, прояснить ситуацию. Первым делом, она, разумеется, позвонила ему на сотовый, хотя, насколько ей было известно, телефон Франкенштейна был постоянно выключен, иначе их общий начальник из госпиталя св. Михаила давно бы уже связался с тем, дабы выяснить, где его черти носят. Поэтому, когда план А не сработал, Мэри направилась прямиком к нему домой. Странно было обнаружить, что не смотря на всё произошедшее, Виктор так и не сменил входной замок, из-за чего имеющая ключи от двери Кэрролл с лёгкостью попала вовнутрь. Но дома его так же не оказалось. Более того, судя по всему, он вовсе перестал там объявляться. Намёк о местонахождении Виктора ей подали документы о покупке земельного участка, лежащие в разноброс прямо на комоде с обувью возле входной двери. По этому адресу она и поехала. Кое-как сдвинув двумя руками в сторону поразительно тяжёлую для своих скромных размеров, скрипячую дверь, Мэри протиснулась сквозь ту узенькую щель, которую ей удалось освободить для прохода. Зная присущую Виктору внимательность и осторожность, ей показался странным тот факт, что фабрика была незаперта. Впрочем, ничем примечательным она не отличалась и на взгляд обычного человека, не особо разбирающегося в этом деле, была вполне себе обыденной, отлаженной, отремонтированной и ухоженной как снаружи, так и внутри. Да, пожалуй, именно это и было в ней самое жуткое. Уж незнала Кэрролл, сколько Виктору пришлось вбухать в неё денег после того, как он выкупил её вместе с земельным участком и обустроил под производство шоколада, но изнутри фабрика была больше похожа на операционную. Ставя акцент на выдуманную им легенду, Франкенштейн и впрямь закупил некое оборудование для шоколада, но в здании совсем не было рабочьей силы, и ни один из приборов не работал в будний-то день. Мэри оглянулась по сторонам в поисках хоть одной живой души и, не найдя никого, обратила внимание на высоко поставленные небольшие, но начищенные до зеркального блеска окна, сквозь которые в помещение проникал кровавый багрянец заката, отражающийся на надраенном полу и новеньком глянцевом оборудовании и растекающийся по ним, как самая настоящая кровь. Это жуткое и прекрасное зрелище на мнгновение полностью захватило внимание девушки, так что когда она, наконец, вернулась к реальности и двинулась дальше, в глубь фабрики, крик её эхом разнёсся по помещению от внезапно, словно изниоткуда возникшей перед нею уродливой тварью, чем-то отдалённо похожей на человека. Нет, на самом деле это и был человек, но возникало такое ощущение, что он то ли попал под радиус радиоактивного воздействия, то ли искупался в кислоте, изъевшей его кожу до степени гаудского сыра, то ли его в таком виде достали прямо из-под земли, где он успел уже наполовину прогнить. Но жуткий, омерзительный вид существа не так сильно внушал страх, как его последующие действия, когда тот, взглянув на девушку и жадно втянув ноздрями полуразъеденного носа её запах, с бешенным визгом кинулся в её сторону. Никак не ожидавшая такой подставы Кэрролл, не потрудившаяся взять с собой в "поход" ни нож, ни что-то другое, чем можно было бы защищаться, только лишь успела отскочить на несколько метров назад и упереться спиной в холодную, покрытую алюминем стену фабрики, зажмурившись в момент последнего, решительного прыжка в её сторону неизвестной твари. Но тут по всему помещению разнёсся громом раздавшийся выстрел, и голову целящейся прямо в шею девушки создания разорвало, как воздушный шарик, орошив вновь вскрикнувшую Мэри кровью и аловатыми ошмётками. Открыв глаза, она наткнулась на валющийся у неё под ногами обезглавленный труп существа, а за ним опустившего револьвер, одетого в свой обычный медицинский халат Виктора. Сразу стало понятно, почему тот не запирает двери на случай неожиданного гостя. - О, Мэри. Вот уж кого не ожидал увидеть, - вместо приветствия фамильярно произнёс Франкенштейн и, как показалось Кэрролл, с нарочитой медлительностью подошёл к ней, после чего склонился над тварью и поднял из лужи крови самую обычную цепочку с жетом, на котором, как успела заметить девушка, было выбито "N20". - Не бойся, он уже не поднимется. Повреждение головного мозга - единственное, что их убивает. - Как это ему голову разорвало? - постепенно приходя в себя, осевшим от нервов голосом спросила Кэрролл. - Надпиленная на кончике пуля. Обычное дело. Пуля раскрывается внутри тела и, если попадает в голову, получается такой вот феерверк, а если попадает, скажем, в живот, то выбрасывает за собой комок кишок, - объяснил доктор, засунув окровавленную цепочку в карман штанов. - Зачем ты пришла? - Ты перестал объявлялся на работе. Телефон выключен. Никого не предупредил. Вообще-то это я - практикант и ты обязан меня контролировать, а не я - бегать за тобой, - напомнила ему Мэри. - Я был занят, - равнодушно отреагировал на её упрёк Франкенштейн, а когда сзади к ним подбежала ещё троица таких тварей, одну из которых доктор пристрелил ранее, и Кэрролл опять от страха вся напряглась и отпрыгнула назад, обратно к стенке, тот обернулся и в приказном тоне прокричал им, - Назад! - после чего создания резко затормозили и попятились обратно, будто натренированные псы. Мэри провела их ошеломлённым взглядом: - Они тебя слушаются? - Да. Я их так запрограмировал. Не будем вдаваться в подробности, - с некой ленностью отмахнулся Франкенштейн. - Зачем ты их создаёшь? - Если честно, то со скуки, - признался Виктор. - Этот недуг известен каждому, кто обладает высокоинтеллектуальным превосходством. Тебе надо всё время чем-то заниматься, постоянно находится в состоянии повышенной мозговой активности, иначе от безделья и тоски начинаешь сжирать сам себя изнутри, сходить с ума. - Но раньше у тебя до такого не доходило. - Раньше я был слишком увлечён тобой. Но потом, после того, как я узнал, что это напрасная трата времени, пришлось найти себе новое занятие, - сдержавшись от того, чтобы пояснить, как именно он об этом "узнал", со смешком сообщил ей Виктор, достав из кармана халата пачку сигарет. - Не... Не кури их, - кое-как справившись со своими противоречивыми эмоциями, решила она рассказать ему правду. - В них... - Что? Псилоцибин? - с усмешкой закончил за неё Виктор, закурив одну сигарету. - Как ты?.. - широко расспахнув от удивления глаза, тихо произнесла девушка. - Забавно наблюдать за тем, как доведя меня до так званого "безумия", чего ты так долго желала и увидев его результаты, ты только теперь осознала всю ошибочность своего решения. Что это, Мэри? Сожаление? - Как долго ты знал? - О том, что вы с Энтони решили отравить мне разум? Я это понял уже прилично давно. Когда заметил, что мои обыденные галлюцинации стали чуть более насыщеннее, начали изобилировать кровавыми подробностями. - Обыденные галлюцинации? - Они появились ещё до того, как я поступил на первый курс медицинского факультета. Спустя какое-то время после смерти матери. Она умерла, но продолжала находится со мной так, как будто всё ещё была жива. Вот только никто другой, кроме меня, её не видел. Я не стал никого расспрашивать. Просто последил за остальными. Адекватный человек не может игнорировать сидящую с ним за столом женщину, при чьих похоронах он самолично присутствовал и видел, как гроб с нею на глубине двух метров засыпается землёй. Мои братья искренне скорбели по ней, в то время, как я вёл себя совершенно спокойно. Наверное, даже нетипично спокойно для мальчика, у которого на глазах умер последний оставшийся в живых родитель. Просто, в отличии от них, я не утратил её. И мне это нравилось. Нравилось то, как она сидела рядом, когда я учил уроки, как присутствовала на семейных обедах и при моём выпусном в Карловом университете. Она избавляла меня от чувства одиночества долгие годы, и если бы я сказал об этом кому-то, меня стали бы пичкать таблетками, если не хуже того. Но вы с Энтони отняли её у меня. Отняли мою призрачную человечность. Когда я стал курить сигареты с псилоцибином, она впервые за более, чем десять лет, исчезла. Но вместо неё появились другие. - Но как же так? Ведь он говорил мне, что видел, как ты меняешься. - Вот именно, он говорил тебе то, что видел. А создать видимость чего-то не требует особых усилий. Признаюсь, первое время меня нервировало то, что я видел. Но больше меня нервировало осознание того, что меня предали люди, для которых я пожертвовал бы всем, что у меня есть. И всё же, вы дали мне что-то взамен. Дали возможность быть тем, кем я являюсь. Чокнутым, - усмехнулся он на последним слове. - Ведь я так сильно привык скрывать свои психические расстройства, что мне было гораздо сложнее поддаться им, нежели продолжить с ними бороться. - И ты до сих пор употребляешь псилоцибин? - Не, уже нет. Теперь те галлюцинации, которые у меня от него возникали, я воспроизвёл в материальной форме, создавая их, - посмотрел он в сторону всё ещё копащихся позади них существ, очевидно, только и ждущих, чтобы их хозяин всё же разрешил им расстерзать нежданного гостя. - Но я решил позволить бедняге Энтони и дальше тешиться ощущением превосходства, наблюдая за тем, как я якобы слабею. Поэтому продолжил строить из себя параноика. Чего не сделаешь ради друга... - И у тебя не возникало желание отомстить? Ни мне, ни ему? - А что с вас взять? - окинул он Кэрролл ехидным и уничтожающим взглядом, - Жалкие смертные, по уши погрязшие в собственной грязи, валяющиеся в ней, как свиньи на ферме. Что вы можете против Бога? Мне не составило бы никакого труда уничтожить вас, как букашек, но мне слишком нравится смотреть за тем, как вы копошитесь. Кэрролл в шоке наблюдала за этим человеком. Уж кто-кто, а Виктор всегда казался ей расскрытой книгой. Она даже повадки и желания Вудза не понимала так хорошо, как характер Франкенштейна. И вдруг оказывается, что это совсем другой человек. Был ли он таким всегда, или же он так изменился, когда увидел в тот день их с Энтони в кабинете? Её солнышко, её "Прометей". Несмотря на то, как она ненавидела его за то, что он вернул её к жизни, которую Кэрролл с самых же первых минут начала воспринимать не иначе, как проклятие, несмотря на то, как бы она хотела отравить ему его существование, уничтожить его, заставив корчиться от боли, всякий раз смотря на него, её руки опускались против того света и тепла, которые исходили от этого человека. Как она не пыталась себя убедить в том, что единственное, что она испытываешь к нему - это яростная ненависть, Кэрролл не могла представить тот день, когда она убьёт его своими же руками. Не могла представить, как она будет рядом с ним. Не могла представить, как она его отпустит. Она ненавидела его и незаслуживала. Она хотела, чтобы он умер и желала, чтобы он уехал подальше от неё и Энтони, туда, где сможет обрести счастье, которое она не в состоянии ему дать. Такой гнилой натуре, как она, Кэрролл могла позволить представить рядом с собой лишь кого-то столь же мерзкого и падшего, как Вудз. И Вудза она могла убить. В любой момент. Насчёт этого у неё не возникало никаких сомнений так же, как и насчёт того, что тот, не задумываясь, если захочет, выпотрошит её во второй раз. Но только не Виктора. И это он? Это тот Виктор, который, как он говорил о своей матери, так же являлся оставшимся кусочком утраченной Кэрролл человечности? - Скажи мне. Скажи мне, Виктор, зачем ты решил заняться медициной? - Когда-то мне казалось, что я люблю людей. - И что ты в конечном итоге сделал со своей мечтой, Виктор? Ты же хотел, чтобы твоя работа служила на благо человечеству. - Я понял, что человечество не заслуживает блага. К тому же, то, чем я занимаюсь теперь, мне нравится больше. Это безумно весело. - Нет, Виктор. Это не весело. Это просто безумно. - Как скажешь, - с лёгкостью согласился с ней доктор. - А теперь проваливай отсюда. - А то убьёшь меня? - обратила она взгляд на револьвер, который Франкенштейн всё ещё держал в руке. - Нет. За кого ты меня принимаешь? Я не Энтони. Я о шлюх руки не мораю. Доверю это нехитрое дело вон им, - кивнул он в сторону истекающим слюнями тварям. - Так что? Хочешь? И она молча ушла из помещения. Это была её последняя встреча с Франкенштейном. Когда-то мерилом человеческой жизни для Мэри была семья. Может, Кэрролл и была алчна до денег, которых ей всегда с тех пор, как она лишилась родительского дома, не хватало, что провоцировало чувство вечной финансовой неудовлетворённости, которую не смогло бы заполнить даже того, если бы она гребла деньги лопатой и измеряла бы своё состояние в тоннах бумажных купюр. Но, на самом деле, по сути, ей не так уж много нужно было для счастья. Конечно, она хотела ни в чём не нуждаться. Но прежде всего она хотела семью. Возмножность иметь мужа и парочку розовощёких детишек была для неё светом в конце тунеля. Честная, доходная работа была только на втором месте. К тому же, в планах семейного распорядка Кэрролл была довольно консерватной, и считала, что деньги в семью должен приносить муж, а главной обязанностью жены является содержание в порядке и уюте домашнего очага. Работа была ей нужна только для огранизации базового капитала, для скромного вложения в будущее семьи. Сама же Мэри планировала, выйдя замуж, оставить карьеру хирурга и стать домохозяйкой, заботиться об отглаженном галстуке мужа и сборе детей в школу. Причём, сама Кэрролл никогда не задумавылась над тем, почему для неё это настолько важно и является первичной целью в её жизни. Ведь, если так посудить, откуда у неё было бы взяться этим идеализированным, но не броским представлениям о домашнем быте? Её собственная семья вспоминалась ей только с самых тёмных её ракурсов. Её родители не уважали и не любили друг друга, они изменяли "своей второй половинке" с такой поглощённостью и активностью, будто мерились тем, кто из них больше ебётся на стороне, вгоняя свой брак в могилу. А Мэри, которая стояла между этими двумя людьми и испуганно озиралась между ними, не понимая, что происходит, лишь чувствовала, как взаимные потуги супругов причинить друг другу боль в первую очередь сказываются именно на ней. Учитывая всё это, Кэрролл не могла знать наверняка, каким должен быть брак. Она лишь исходила из собственного бездонного желания исправить ошибку своего детства и получить второй шанс на нормальную семью. При этом, видя в детстве, до чего доводили её мать постоянные измены отца, с отношения к ней которого и появились первые трещены на их браке, она поклялась себе, что никогда не позволит себе завести отношения с женатым мужчиной, даже если они уложаться в концепцию одноразового секса. И что происходит теперь? Она стала олицетворять антипод всего того, во что когда-либо верила и чего желала. Стала одной из тех любовниц своего отца, из-за которых мать пила уже с утра, а сама она в ужасе со слезами на глазах смотрела на обоих родителей, чувствуя собственное бессилие и то, как рушиться её маленький детский мирок. Конечно, она могла сказать, что это не её вина. Что если не она, так кто-то другой стал бы причиной смуты, царящей в семье Вудзов. Что дело в первую очередь в Энтони, что если он таков, какой есть, то это в любом случае привело бы его к тому, к чему привело. Что не стоит бичевать себя за его гнилую натуру. Как уже было сказанно, только в отношениях к самой себе Мэри была способна на невероятные компромиссы. И именно этим она себя оправдала во время той их встречи в баре, когда Вудз недвусмысленно предложил ей деньги за её плотские услуги. Какое лицемерие... И почему мы всегда начинаем понимать суть вещей, когда всё уже сделанно? Да, он просто таков. Не Мэри, так другая или другие женщины стали бы причиной неблагополучия в семье Вудзов. Но в этом и весь смысл. Другие. Не она. Другие взяли бы на себя ответственность за это. А она бы осталась верна своим принципам. И ей не пришлось бы брать на душу очередной грех, которых у неё и так уже в избытке. Люди не правильно трактуют понятия "греха". Совершая его, мы не причиняем боль другим и не обрекаем свою душу на посмертное копчение в адской печи. Всё это второстепенное, поверхностное. Совершая его, в первую очередь, мы делаем хуже самим себе. Ни сразу. Ощущение какого-то осадка на душе приходит постепенно, иногда даже спустя года. Просто в какой-то момент мы понимаем, что когда-то, совершив нечто плохое, неправильное, мы утратили что-то внутри, что-то, что заменить уже не получиться, и где теперь зияет пустота. И когда-то только она одна и останется, высасав из нас всю жизнь. За грехи расплачиваются в Аду? Чушь. Правда намного страшнее, потому что расплата наступает ещё при жизни, пока вся жизнь не превратиться в искупление. Наш выбор прост: живи в удовольствие и утрать ощущение счастья, или же познай счастье через лишения. И выбор Энтони был однозначен: он предпочёл получать проходящее наслаждение, расплатившись за этом семейным счастьем. Треск. Зеркальные осколки с поблёскивающими на них каплями крови попадали в раковину. Боль отрезвляет. Очнувшись от своих мыслей, Мэри поняла, что находится в ванной комнате, в неясном освещении которой плавают клубы пара, а она, замотанная в полотенце с трясущимися руками смотрит в своё искажённое отражение в зеркальных осколках. - Спасибо, что согласились со мной встретиться, - инспектор Ласк приветливо кивнул хозяину шоколадной фабрики, проходя внутрь помещения и оглядывая окружающую обстановку скептичным, наблюдательским взглядом, ни выражающем никакого восторга, способного хотя бы отдалённо спровоцировать его заключение, последовающее вскоре после первой реплики. - А вы неплохо тут устроились. Только я что-то невижу рабочьего персонала. Сегодня фабрика не работает? - Нет, - доктор Франкенштейн, ведущий себя на редкость равнодушно и незаинтересованно для человека, ставшего объектом лестного интереса инспектора полиции, прогулочным шагом проследовал вместе со своим гостем в глубь фабрики, с небрежной величественностью показывая ему свои владения. - Просто всё оборудование автоматизированно, и рабочий персонал не требуется. Я прекрасно со всем справляюсь сам. Пришлось только нанять грузчиков. Ну там, знаете: привести необходимые ингридиеты, загрузить их в машины, увести готовый товар... Могу я предложить вам чаю? - Нет, я к вам не надолго, - мимолётная улыбка скользнула по суровому лицу сотрудника правоохранительных органов; будучи свидетелем, наверное, стовки нереализованных актёрских талантов в лицах преступного населения, с которым ему приходилось иметь дело, Джоржд давно упустил из виду, как любое проявление необоснованной вежливости со стороны кого-угодно стало для него причиной для поисков подвоха. - Строго говоря, я приехал по поводу одного тревожащего меня вопроса, доктор Франкенштейн. Пару дней назад к вам должны были заехать двое моих коллег. Об их приезде вас, увы, не успели предупредить, поэтому я могу предложить, что вы отсутствовали на фабрике и не пересеклись. В любом случае, после того, как они поехали к вам, их никто больше не видел. Так же не удаётся установить сотовую связь и оследить их по сим-картам. Вам что-нибудь известно об этом? - Да, я говорил с вашими коллегами, - легко кивнул хозяин шоколадной фабрикой, не выдывая никакого беспокойства в связи с щекотливым вопросом инспектора. - Мы обсудили интересующие их вопросы, после чего они благополучно меня оставили. Уж и не знаю, инспектор Ласк. Возможно, что с ними мог произойти некий трагический инцидент по дороге обратно. Учитывая нынешнее положение нашего города... - Да, я тоже об этом подумал, - поспешно согласился с ним Ласк. - Но, с другой стороны, если с ними всё же что-то произошло на обратном пути в участок, во всяком случае, должна была бы остаться машина. Да и сигнал нам бы удалось отследить. Вам не кажется это странным? - Прошу вас, если у вас есть какие-то подозрения о моей причастности к исчезновению ваших сотрудников, говорите прямо. Можете хоть сейчас, без ордера, осмотреть мою фабрику, если вам угодно, - скорее утомлённо, чем возмущённо этим недвусмысленным обвинением, произнёс Виктор. - Это очень приятно с вашей стороны. Благодарю, - слова Франкенштейна как-будто сняли с инспектора некие невидимые оковы, и тот зашагал более широкими и уверенными шагами, заметив, тем не менее, что хозяин фабрики нисколько от него не отставал. - Так, если вы говорите, что вам удалось пообщаться с моими сотрудниками, не расскажите ли вы, к какому итогу пришла ваша дисскусия? - Ну, как мне объяснили, после изучения геолокации передвижения х-инфицированных, полиция пришла к выводу, что они впервые пришли в город с юго-востока его территории, где и может находится их улий. Это значит, что вирус возник где-то неподалёку от моей фабрики. Так же мне сообщили, что учёные пришли к выводу неестественности возникновения эпидемии, что значит - её создали лабороторным способом. Человек, или группа людей. - Да, пресса тут же дала им или ему кличку. Это их любимое дело помимо обливания полиции грязью. - Я читал, - улыбнулся Виктор. - "Доктор Ад". На мой вкус, несколько пошловато, ну да ладно. Так вот, в связи с этими двумя открытиями, мы предоставили ордер на осмотр фабрики, после чего, не найдя ничего подозрительно, извинились за отнятое время и уехали. Вы, конечно, простите, но ища человека со знаниями, которые пригодились бы при создании лаборотного вируса, вы ошиблись, сделав меня предметом своего интереса. Вам стоит скорее искать биохимика или микробиолога. У меня нет практики ни того, ни другого. Я обычный хирург. - Судя по вашему послужному списку и вашей известности в мединском обществе, доктор Франкенштейн, вы себя недооцениваете, - нисколько не купившись на деланную, по его мнению, скромность Виктора, передёрнул бровями инспектор Ласк. - О вас частенько говорят не иначе, как о гении. А такие ребята, насколько я, как дилетант, могу судить, преуспевают во многих сферах своей профессиональной отросли. Это правда, что вы изучали прикладную физику на дому? Я как-то читал о вас в одном научном журнале. - Да, было одно время желание расширить свой кругозор. Вот и изучал в перерывах между хирургической практикой. - Дома? Высшую физику? За два года? - Вас это так удивляет? - его манера делать задавать вопросы невинным, ничего не сведущим тоном голосом, чем-то напоминала Ласку манеру доктора Вудза, что только больше его настораживало. - Меня удивляет то, доктор, что вы уволились из больницы ради этого, - окинул инспектор взглядом фабрику. - Медицину на столь сомнительную с позволения сказать "кулинарию" сменить, это вы уж простите меня - ни в какие рамки. Вам тут не скучно? С вашим-то интеллектом. Шарики за ролики не едут? Почему перестали оперировать? - перешёл он на более простую манеру речи. - Страсть, наверное, пропала, - неопределённо пожал плечами доктор Франкенштейн. - Ни с того, ни с сего? - Нет. Если вы пообщаетесь с моим бывшим начальником, то он, несомненно, припомнит, что последний год я не особо рвался на своё рабочее место, - казалось, этого человека ничто не могло вывести из себя, его умение держаться в обществе инспектора полиции, то и дело вопросами, или мимикой провоцирующего своего собеседника на проявление нерозности, было поистину вдохновляющим. - А как же желание помогать людям? Разве не оно привело вас на медицинский факультет? - Да уж, такой личный вопрос... Не знаю, что вам и сказать: то, что вы хотите услышать, или правду. Ладно, думаю, я могу вам доверять. Медицину я решил изучить потому, что в школе неплохо разбирался в таких предметах, как биология, химия и физика. Поэтому, когда пришло время поступать в высшее учебное заведение, выбирал интуитивно. - Да, не каждый день такое услышишь... Нет, я, конечно, понимаю, что не все решают становится врачами из чистого и бескорыстного желания помогать людям, но мало-кто признаётся в подлинных причинах, если они расходятся с ожидаемыми. Какая честность, доктор Франкенштейн, - последнее предложение должно было звучать, как похвала, но то, каким тоном произнёс его Джоржд, было красноречивее любой насмешки. Виктор ничего не ответил на его слова, поэтому диалог ненадолго прервался. Конечно, в недавном исчезновении двух сотрудников инспектора он играл первозначимую роль. Впрочем, Франкенштейн считал это персональной ошибкой начальника отдела. Если бы его предупредили о планируемой проверки полиции, ему бы хватило времени разогнать своих домашних зверушек обратно по клеткам, а так, услышав звук подъезжающей машины и увидев, что та пренадлежит правоохранительным органам, он не успел сделать все необходимые приготовления. И когда один из приезжих, услышав шум, ушёл внутрь фабрики, оставив своего напарника наедине с её владельцем, последний тут же вытащил пистолет из кобуры, едва ему удалось услышать, как первый резко вскрикнул и умолк. Действия Виктора, которому только перестрелок на его рабочьем месте не хватало, были чётким и спонтанными. Конечно, он не хотел никого зря мучить, но ввиду того, что свой револьвер он оставил в кабинете, пришлось имровизировать, и так случилось, что он и его гость стояли около раскрытого трансформатора. Поэтому, не долго думая, выбив пистолет из никак не ожидающего такого подвоха копа ногой, тот успел схватить его за шкирку и, сунув головой в трансформатор, включил высокое напряжение, тут же отпустив полицейского, который с душераздирающими воплями благополочно поджарился, как на гриле. Проделывать нечто подобное теперь во второй раз у Франкенштейна сейчас не было никакого желания - он и не помнил, когда в последний раз нормально высыпался, а потому был бесконечно благодарен Джоржду за предупреждение о его визите. Таким образом он успел разогнать овец по загонам и хорошенько их запереть. Звонок мобильного Виктора, раздавшегося из его кабинета, заставил обоих переглянуться, после чего Франкенштейн извинился, на что Джоржд равнодушно и дружелюбно махнул рукой. Быстро преодолев расстояние, отделяющее его от сотового телефона, уже взяв его в руку, доктор оторопел, увидев на экране высветившимся имя жены так званого "лучшего друга". Мало того, что с самим Энтони он не то, чтобы не общался, а не пересекался вообще на данный момент более трёх месяцев, так и Кэтрин он не имел удовольствие лицезреть где-то, по-крайней мере, год. Но, тем не менее, сам не зная почему, Виктор принял звонок и, не поздоровавшись, приложил его к уху. - Виктор? - голос Кэт срывался на рыдания, - Виктор, ты меня слышишь? - Да, Кэтрин, - не зная, что ещё можно сказать, неуверенно произнёс Франкенштейн, всё больше недоумевающий по поводу раздающегося из телефона плача. - Виктор, ты можешь приехать? - Кэт, я не знаю... Я не уверен. - Прошу тебя! Я не знаю, что делать, - рыдания стали звучать отчётливее. - Хорошо, я постараюсь, - совершенно не понимая самого себя в этот момент, согласился Виктор и отключился прежде, чем Кэтрин успела бы сказать что-нибудь ещё. Постояв какое-то время ещё на месте с телефоном в руке и с выражением крайней озабоченности и смущённости на лице, Франкенштейн, в конечном итоге, направился обратно к Ласку. - Извините, инспектор, сколько времени вам ещё нужно на обыск? Мне просто необходимо отъехать по личному вопросу. - Женщины? - подмигнув, понимающе кивнул головой Джоржд, обратив внимание на крепко сжимаемый мобильник в руке доктора. - Да, как-то так... - Что ж, тогда, полагаю, можно продолжить в другой раз. Виктор и сам не знал, что он делал перед входной дверью квартиры Вудза, учитывая тот факт, что после своего увольнения он не виделся с ним уже несколько месяцев, всячески оборвав связь со своим названным лучшим другом. Должно быть, в нём взыграла какая-то старая, ещё несглаженная новыми обстоятельствами их взаимоотношений привычка, и, услышав в телефоне взволнованный голос Кэтрин, он, не думая, примчался на её зов. И только оказавшись у места назначения, его начали одолевать смутные сомнения. Конечно, он не знал, что, случись что-то с Энтони, станет ли он теперь обращаться к нему за помощью и сообщит ли ему вообще об этом, что объясняло звонок Кэт. Возможно, она решила сделать это за спиной мужа, подумав, что его близкий друг должен знать о приключившимся с ним несчастье, или же произошло нечто ещё более ужасное и непопровимое. Но всё равно это было как-то странно и непривычно. Ведь, даже если действительно что-то такое с ним случилось, какое ему, Виктору, теперь до этого дело? Почему он здесь? Оставались ли они всё ещё друзьями после всего того, что между ними произошло за последнее время? Решив, что раз уж он бросил все свои дела и проделал этот путь, то теперь поздно идти на попятную, Виктор нажал на дверной звонок. Открыли ему не сразу. Но то, в каком виде его встретила Кэт, совершенно сбило Франкенштейна с толку. - Виктор, - окинув гостя беглым взглядом, ирланда широко распахнула дверь и пропустила его на порог, - Спасибо, что пришёл. Можешь не раздеваться. Проходи в гостинную. Немного замешкавшийся в дверях Франкенштейн, чувствуя, что ему стоило бы прямо сейчас развернуться и уйти, всё же последовал приглашению хозяйки квартиры, и вскоре оказался в гостевой комнате. Ощущение при данной обстановке, царящей там, у него было пристранное, поскольку, слыша с два часа назад взволнованный голос Кэтрин, он ожидал увидеть ту в слезах с покрасневшими глазами, растрёпанную и неухожанную, а квартиру по возможности неубранную, но увиденное было абсолютной тому противоположностью. В гостинной царил полумрак, освещаемый лишь несколькими расставленными то там, то тут, по уголкам, свечами и притушенными светильниками, в воздухе витал ароматный душок мускуса, а сама комната была убранна так же безукоризненно и со вкусом, как на страницах журналов в разделе об интерьере для дома. Кэт была ничуть не хуже, и лишь дополняла окружающую её предельно ясную интимную обстановку - отойдя чуть поодаль к раскрытому окну, возле которого дотлевала оставленная ею в пепельнице сигарета, она оказалась в слабом, рассеянном лунном свете, проникающим в помещение, словно из эпизода некоего старого, атмосферичного кино тридцатых годов. На ней было одето чёрное, кружевное, невероятно облегающее платье, заканчивающееся чуть ниже колен и открывающее взору гостя бледный шёлк гладкой и грациозной спины с точённой впадинкой позвоночника. Её русые волосы притом были собранны в высокую, идеальную, без единого выбившегося волоска, причёску, а на ногах чёрные лакированные туфли с умопомрачительно длинными шпильками, подчёркивающим изящиство её тонких и упругих икр. Она чем-то напоминала ему Мэри из её прошлой жизни - те же самые изгибы тела, высокий лоб, цвет волос, и бьющая из всего этого такая живая и естественная женственность. Несомненно, как бы Виктор не старался приукрасить её в её новой оболочке, Мэри, до того, как она была растерзанна Потрошителем, была намного привлекательнее. Для Виктора всегда непостяжимым являлся факт того, как только Энтони может изменять такой красавице-супруге с женщинами заметнее менее обольстительнее неё. Дело даже было не в пуританских взглядах Франкенштейна на брак. Он просто считал, что если ты и заводишь любовницу, то она должна привосходить твою постоянную пассию во всём. Чтобы потом перед самим собой не стыдно было за отсутствие вкуса. Кстати, об Энтони. - По телефону ты сказала, что с Эн что-то произошло, - решил напомнить явно никуда не спешащей Кэтрин Виктор, чувствуя себя неуютно, встречаемый в такой обстановке, в которой обычно встречают мужа, но никак не его друга. - Ты ослышался, - стряхнув пепел с сигареты, мягко ответила ему Кэт. - Я попросила тебя прийти, но я не говорила, что с ним что-то произошло. Тут она оказалась права. Хотя тон её голоса, с каким она попросила его прийти, недвусмысленно намекал на то, что произошло что-то важное. Смысл теперь об этом дискутировать? Хм... А она разве не запрещала Энтони курение в квартире? - Не знал, что ты куришь, - заметил Франкенштейн. - С колледжа к сигарете не притрагивалась, - призналась Кэт, туша окурок в пепельнице, после чего приглашающе указала на диван, - Присядишь? Чувствуя себя всё ещё в своей тарелке, Виктор повиновался, и хозяйка квартиры вскоре присоединилась к нему, присев неподалёку. - Вина? - спросила она, достав из-под стола початую бутылку и налив чуток в один из двух стоящих на столике фужеров, на донышке одного из которых уже мерцал аловатый всплеск. - Нет, спасибо. Я на машине, - отказался Франкенштейн, заметив, когда Кэт доливала себя вина, что бутылка была уже наполовину пустая. - Ты куда-то собираешься после нашего разговора? - Нет. Почему ты спрашиваешь? - Просто ты отлично выглядишь. Ты же не расхаживаешь всё время в таком виде по дому, - ситуация начинала казаться ещё более абсурдной, чем представлялась ему на первый вид. "Она что, и впрямь хочет..?" - Нет, конечно. Просто настроение нахлынуло. Но за комплимент спасибо, - отпив глоток, ответила та. - Итак, Энтони, - решил побыстрее закончить эту затянувшуюся прелюдию Виктор, который явственно ощущал под собой не мягкий диван, а бочку с порохом, что наровит рвануть в любой момент. - Да, - с неохотой и разочарованием вспомнила о предмете его визита Кэтрин, аккуратно вставив в поэтично изогнутые губы тонкую дамскую сигарету. - Этот сукин сын, - она хихикнула, а у её гостя появилась предельно чёткая складка на переносице между бровей, когда он их нахмурил, - Я тебя вот о чём хотела спросить, Виктор, у него кто-то есть? Только честно. Не выгораживай его и не строй из себя дурочка. Нет, дай договорить! Я сейчас не про шлюх говорю, с ними я давно примирилась. Я про постоянно потаскушку. А то тут ко мне месяца три назад одна заходила, с работы мол. Не знаю, может он её действительно там и подхватил. Я даже не сразу поняла, такая вся та была милая и невинная. Только когда рожу его офигевшую увидела, дошло. Да и после её прихода опять часто пропадать стал. Ну, то есть, чаще, чем обычно. Сегодня вот тоже - рабочая смена, - её внезапно прорвало от смеха, как раз от такого, какой случается в припадке истерии. - Кэт, у него никого нет. - О, Боже, - она откинулась на спинку дивана и закатила глаза. - Какой ты всё-таки хороший друг, Виктор. Жаль, что я не встретила тебя раньше него. Наверное, тогда моя жизнь сложилась бы иначе... Только вот зачем ты продолжаешь его защищать? Я-то знаю, что между вами уже давно кошка пробежала. Нет, он мне, конечно, ничего такого не говорил, но ты у нас дома уже больше не появляешься, хотя раньше раз в недельку-то, да заходил. - Что тебя беспокоит, Кэт? - То положеное, в которое я себя сама вогнола - вот, что беспокоит, - она вновь села прямо и с опустевшим взглядом усталых глаз уткнулась в какую-то точку на столе. - Меня беспокоит, что я уже десять лет с ним под одной крышей живу... Десять лет - это не мало. С человеком легко расстаться, когда тебе двадцать-двадвать пять. Но когда тебе за тридцать, на руках двое детей, общий дом, ипотека, кредиты, куча пережитой дряни за плечами, из которой вы совместно выкорабковались, да и спать вы вместе привыкли... Понимаешь, о чём я? Я не раз уже об этом думала - заговорить с ним о разводе. По душам говорить бесполезно - он меня не впускает в свои мысли, никогда не впускал. Но я всегда откладывала этот разговор на завтра, а на следующий день видела его улыбку, как с ним хорошо детям, и вновь откладывала. Я тебе так скажу, Виктор, всё, что не делается, откладывается на завтра и опять не делается. Я погрязла в этом недосягаемом "завтра", а "вчера", кажется, было миллион лет назад. - Но ты же знаешь, что он тебя любит. - Любил, - кивнула Кэтрин Вудз. - Очень сильно любил. Такое не подделаешь, даже со всем его актёрским талантом. Я это чувствовала, иначе не согласилась бы выйти за него после столь непродолжительных отношений. Но со временем это чувство как-то незаметно ушло от него, и теперь его заменяет суррогат под названием "давняя привычка, удобство", которое переросло в патологию. Зачем ему ещё раз проходить всё то, что уже было пройденно со мной? Он и сам теперь не молод для таких бешенных скачек. Поэтому, я знаю, он не даст мне развода. Нет смысла даже спрашивать его об этом. Он скорее меня просто убьёт, чем отпустит. - Ты преувеличиваешь, Кэт. - Ах, да, - обречённо улыбнулась миссис Вудз, доливая алой жидкости в свой фужер, - Вечно я всё преувеличиваю. И он мне тоже говорит. Ммм, - отпив глоток, с усмешкой протянула она, - Забавно, что дерьмо в личной жизни придаёт алкоголю какой-то особый вкус... Сколько ей лет, Виктор? Уж больно молоденькая на вид. Больше двадцати и не дашь, - её рука тряслась мелкой дрожью, когда она вновь затягивалась, а глаза блестели то ли от выпитого алкоголя, то ли от подступающих слёз. - А где дети, Кэт? - желая как-нибудь отступиться от темы супружеской неверности и вообще побыстрее уйти из квартиры, Виктор словно только сейчас заметил отсутствие близнецов. - У соседки, - видимо, напоминание о детях слегка отрезвило Кэт, и взгляд той стал более собранный и не такой отчаянный. - Не хотела, чтобы они видели меня в таком состоянии. Они и так в последнее время многое что видели, от чего бы я хотела их отгородить, да вот только не могу. Не могу даже их из этого проклятого города выслать. Каждый день с замиранием сердца их провожаю и забираю со школы - боюсь, что могу больше не увидеть, не знаю, будут ли они там в безопастности... Кейт и Питер - единственное, из-за чего я не жалею об этом браке. Единственное хорошое, что было и есть. - Я могу договориться о том, чтобы их перевезли через границу, - Кэтрин подняла на него взгляд своих изумлённых глаз, будто перед ней явился сам архангел Габриил. - Из-за моей семьи у меня есть связи в правительстве. Тебе ведь это должно известно. Я могу договориться о том, чтобы ваших детей вывезли из Лондона и передали ближайшим родственникам, если, конечно, вы подпишите соответствующие документы... Но мне будет необходимо соглашение обоих родителей. Тебе придётся обсудить этот вопрос с Энтони, потому как вернуться обратно они не смогут. Во всяком случае, пока ситуация в городе не изменится... - Это неважно! - громкий возглас Кэтрин оборвал мерную речь её гостя, когда она быстро потушила сигарету в пепельнице и пересела на диван, ближе к Виктору, проницательно и почти умоляюще взглянув ему в глаза и крепко взяв его за руку, - Если есть хоть единственный шанс, что дети будут подальше отсюда, в безопастности, я соглашусь на что угодно. И Энтони, я уверена, тоже. Он ещё не совсем вижил из ума, чтобы отвергнуть такое щедрое предложение. Может, муж из него и вышел некудышный, но близняшек он любит ничуть не меньше меня, и их безопастность для него не менее важна. О, Виктор, ты не представляешь, каким это будет для меня облегчением. - Да, но, - Франкенштейн аккуратно высводил свою ладонь из рук Кэтрин, - Но ты правильно сказала Кэт насчёт наших отношений с Эн. В последнее время мы были не особы дружны, и я не знаю, как он отреагирует, когда ты скажешь ему, что в перевозе ваших детей из Лондона фигурирует моё имя. - Да плевать я на него хотела! - с огненным энтузиазом перебила она его в очередной раз. - Его личные привязанности никак не должны касаться безопастности детей! Виктор.., - она вновь взяла его руку, - Спасибо тебе. - Я пока ещё ничего не сделал.., - последние слова Франкенштейна потонули в неожиданно пылком и требовательном поцелуе, который тут же обрёл конкретный эротический уклон, когда Кэт, воспользовавшись первым произведённым на Виктора ошеломлением, быстро задрала подол тугого платье до самых бёдер и уселась на него сверху, прерывая теперь поцелуй на отхожие ласки его шеи и всего лица. - Тише, тише, - кое-как сумев остановить её и отстранить от себя, заговорил Виктор, пытаясь превратить ситуацию в фарс. - Кэт, это уже перебор с благодарностями. - Но я хочу, - не веря в его отказ, Кэтрин попыталась совершить вторую попытку, однако на этот раз была остановленна в более уверенной манере, когда Виктору пришлось схватить её за плечи и с приложением небольшого силового усердия отстранить от себя. - Да, я искренне верю, что ты хочешь сделать ему больно. Я понимаю это желание. И переспать с его другом - это классика в подобном случае. Но давай как-нибудь без этого, ладно? - Дело не в мести, Виктор, - соблазнительно улыбнулась Кэт, окинув его насмешливо-игривым взглядом. - Я тебя хочу, - сделала она акцент на второе слово. - Разве ты не находишь меня привлекательной? - Нет, в том-то и проблема, что ты слишком привлекательна, и потому одна моя часть очень даже заинтересованна тобой, но всё остальное кричит, что ты замужем за моим лучшим другом. А потому давай-ка сделаем вид, что ничего не было, и я просто уйду, - с этими словами он с лёгкостью пересадил её обратно на диван, а сам поднялся. - Друг? Не смотря на ваши натяжные взаимоотношения, ты всё ещё так считаешь? - в её голосе послышался сарказм. - Да, - это было больше похоже на признание самому себе, нежели ответ на вопрос Кэтрин. - Он мой друг. И что бы не произошло, продолжает им оставаться. Я пришлю завтра человека по поводу перевоза детей, - и с этими словами Виктор быстро вышел из квартиры, не дав даже себя проводить. Только уже оказавшись у себя в машине, он свободно выдохнул и, подумав "чёрти что", завёл двигатель. Примерно та же мысль посетила следящего за ним инспектора Ласка, который припарковался невдалеке на своей гражданской машине. Он-то знал, по какому адресу приехал Франкенштейн. Энтони Вудз с нетерпением ждал окончания тяжёлой рабочьей смены, от которой у него попеременно затекала спина и каждые 10-15 минут менялись состояния беспросветной меланхолии, вызванной усталостью и желанием как следует выспаться, и нервного воздубждения в предвушении грядущей ночи, которое словно проветривало его разум. А дело было вот в чём: шёл четвёртый месяц лондонского карантина, а вместе с ним и четвёртый месяц бездействия Потрошителя. Казалось бы, в подобной ситуации, в которой оказался Туманный Альбион, преступники вроде него могли бы вздохнуть полной грудью и в припрыжку рассхаживать по улицам в поиске новой жертвы, когда отметка криминальности возросла, как никогда высоко, в то время, как расскрываемость близилась к минимуму из-за того, что полицейские теперь не успевали одновременно караулить населённые пункты, защищать мирных граждан от атак инфицированных, да ещё и заниматься своими будничными обязанностями. Какой-то аспект по-любому ускользал от их внимания, потому как абсолютно каждый из них был задействован в территориальной охране и остаивал такую же по продолжительности смену, как и врачи во время своего двухдневного "поста". Но, может, дело было конкретно в Энтони, в его несостоянии поспевать между ожесточившимся рабочьим графиком и семьёй и заниматься ещё утолением собственных потребностей. К тому же, с учётом нынешней ситуации на улицах, где на каждом периметре стоит по копу, появляться в злачных районах стало особенно палевно, не говоря уже о том, что и проститутки теперь не стояли на панели, а по большей части своей не вылазили из борделей - их сутенёры, заботясь о сохранении бизнесса, решили держать своих овец ныне в загоне. Вот Джек и остался не у дел. Нет, разумеется, раньше Энтони был совершенно уверен в том, что приведи его нужда к тому, что ему пришлось бы завязать со своим маленьким хобби в радиусе от полугода до года, это бы никак не сказалось на его самочувствии. Ведь, действительно, если так посудить, даже если Вудз и был садистом, то каким-то неправильным, потому как долгие воздержания от кровопролития никоим образом не щекотали ему нервы. Раньше он мог убить какую-нибудь шлюху и потом целый год не вспоминать о своей жажде насилия, ведя привычный ему образ жизни. Но с тех пор что-то изменилось. И доктор Вудз не был уверен, являлось ли то неким психологическим самовнушением связанным с вошедшим в привычку обрядом умерщвления, который, благодаря его связи с Мэри Кэлли, повторялся всё чаще, либо же опять благодаря своей любовнице став куда более изощрённым "гурманом" в той сфере, где он прежде всегда ограничивался одним банальным росчерком ножа, его внутренний зверь стал с некоторых пор более требователен. Ещё на заре своей потрошительской карьеры Энтони очень интересовался феноменом психического расстройства, как таковым, и, ища людей определённого, своего типа, частенько натыкался на заключение психоаналитиков и их собственные о том, что чем больше крови проливаешь, тем больше хочется. Поэтому первое время он был весьма щепитилен в вопросе того, сколько конкретно насилия должно присутствовать в убийстве и сколько боли должна испытать жертва. По этой же причине он старался действовать быстро, практично, обильно проливая кровь, но в то же время стараясь не доставлять женщинам лишних мучений, считая себя в каком-то смысле даже гуманным. В связи со всем этим он умел наслаждаться процессом, но в то же время не "обжирался" им, оставляя всегда лёгкое чувство эстетической неудовлетворённости, когда вместо того, чтобы, скажем, пригубить целую бутылку коллекционного, выдержанного скотча, человек позволяет себе только стаканчик, чтобы не превратить наслаждение в пьянку и чтобы алкоголь ему не опротивил. Но с тех пор, как Энтони стал убивать на пару с Мэри, из его преступлений исчезло привычное ему изящество и, чем насильственне стали его убийства, чем больше и больше он убивал, тем меньше ему теперь удавалось всем этим насытиться. Невозможность удовлетворять свои потребности, которая с каждым днём превращалась во всё более громоздкий моральный недотрах, от которого нельзя было спрятаться даже в груде своих профессиональных обязанностей, которыми его забрасывали сразу же, как только он оказывался на пороге госпиталя, и о котором он вспоминал каждую чёртову минуту, как только его мозг переключался, скажем, с идущей в процессе операции на чашку кофе во время коротенького перерыва перед следующей, подстрекал его на всякие неадекватные идеи, которые самому Вудзу стали казаться всё более логичными. Убить пациента на хирургическом столе, к примеру. Просто найти особо тяжёлый случай с кучей рваных ран, какие теперь к нему попадают фактически ежедневно, тихонько избавить его от страданий и потом повинно сообщить, что ты сделал всё, что было в твоих силах. Надо сказать, рассматривая подобный вариант, Энтони сильно рассчитывал на удачу, что никто не станет рассматривать тело, устанавливая точное время и причину смерти, а просто махнут рукой, не предъявив ему обвинение в профессиональной холатности, и что столь экстренную операцию он будет проводить в одиночку. Он начал тормозить. Порой, сталкиваясь как раз с таким вот желаемым тяжёлым случаем, правда, в компании нежеланных помощников, он мог засмотреться на разорванные, окрамлённые по краям алым ткани, из которых, как из кратера вулкана, вытекала горячая, манящая кровь, у него случалось некое болезненное содрогание в жилах, начинали потеть руки, сердце заходиться в бешенном ритме, от чего пересыхало во рту, а его собственная кровь - ритмично приливать к промежности, образовывая прыткую эрекцию. И тогда, в этот момент абсолютной оторванности от реальности, его зверь начинал вести с ним диалог вполне нормальным, человеческим голосом, чем-то больно смахивающим на его собственный: "Это оно. Это то, чего ты ждал. Давай, прямо сейчас. Не обращай внимание на этих остолопов возле тебя. Ты ведь и сам понимаешь, что с твоей опытностью и владением скальпелем они даже не успеют вскрикнуть, не то, чтобы выбежать за эти двери. Ты сумеешь. Можешь потом сказать, что этот, на столе, оказался инфицированным и обратился, что он напал, убил всех и убил бы тебя, если бы ты не оказался быстрее... Да не станут они ничего проверять! У них и без этого дел полно! Подумаешь, четыре трупа в операционной!" - Доктор Вудз! - внутренний диалог обрывается обращением к нему одного из помощников. - Да, прощу прощения, - заплетающимся языком, слегка покачиваясь, опирается он о столик с хирургическими инструментами, - Голова закружилась... - В таком случае, вам лучше присесть и выпить стакан воды, - обращается к нему всё тот же помощник и тут же занимает место Вудза. Энтони же, у которого от перевозбуждения как будто бомба в голове взорвалась, не чувствуя опоры под ногами, выпав из операционной и направившись к себе в кабинет, по пути натыкается на своего практиканта. - Доктор! - подходя к Вудзу с заговорщицкой улыбкой и обращаясь к нему противоречащим изумлённым голосом, оказываясь совсем близь к нему, Мэри понижает тон, - Да у вас тут стояк. Возьмите себя в руки, - после чего, не сбавляя шаг, прижимается к нему всем телом и заталкивает его в ближайшее помещение, которое оказывается складом для хранилища каких-то швабр, вёдер и моющих средств. Такая вот ситуация с Вудзом приключилась буквально вчера. Ему чудом повезло, что первый человек, на которого он наткнулся в корридоре возле операционной, оказалась Мэри. Кэлли, как теперь, за отсутствием Виктора, единственное живое существо, посвещённое в его психические проблемы и полностью его понимающее, наталкиваясь на него в таком состоянии, не задавала лишних вопросов, а просто находила свободное помещение, где молча спускала трусики и помогала ему избавиться от напряжения. Она не могла оказать ему моральной поддержки в моменты этих приступов ломки, но той аморальной, на которую она была способна, вполне хватало. К тому же со временем Кэлли, наверное, и примирилась с тем, что привыкший заботиться о доставлении удовольствия в сексе своей жене, Вудз, если уж у него появлялась возможность кого-то как следует выебать, плевал на ощущения своей любовницы, действуя жёстко и эгоистично. Ну, а тот факт, что Мэри, как создание Виктора, имела атрофированные репродуктивные органы, и в неё можно было кончать, сколько хочешь, не заботясь о предохранении, не мог не прельщать. В общем, надо было отдать Франкенштейну должное - он подарил своему другу идеальную игрушку. Однако и у этой игрушки бывали сбои. Взять хоть, к примеру, сегодняшний день. День, которого Энтони Вудз ждал с тем же нетерпением, с каким малолетний мальчишка - рождественского утра, когда можно будет открыть все подарки. День, когда он намеривался восполнить пробел в карьере Потрошителя за последние три месяца. День, когда он собирался, наконец, накормить своего зверя. День, когда она должна была сопровождать его. И что, в конечном итоге, он получил? Совсем слегка припозднившееся смс-сообщение, когда он уже ждал её недвалеке от больницы, сидя в своей машине в тёмном уголку улицы, неосвещаемом фонарями, кратко изложившее ему суть того, что Мэри закончила свою смену чуть раньше и отправилась по личным делам, исключающим саму возможность с пользой и весельем провести сегодняшную ночь в обществе Джека. Признаться, поначалу, когда она впервые отменила их планы под таким неопределённым предлогом, последнее, о чём мог бы подумать Энтони, это о том, что у его практикантки назначена встреча с мужчиной. Как ни крути, а Вудз с трудом себе представлял Кэрролл в роли чьей-то девушки, или даже супруги. Тем более, он не понимал, зачем ей заводить с кем бы то ни было отношения, когда у неё уже есть он. Нет, Энтони не был подвержден гордыне и вовсе не считал себя пупом земли, просто он полагал, что его общества Мэри должно быть достаточно. Иными словами, она вызывала у него впечатление женщины, не особо нуждающейся в чей-то компании, в чувствах и которая вполне могла ограничиться банальными радостями жизни вроде секса и убийств. Само представление о том, как она ходит с кем-то на свидания и получает букетики дешёвых цветочков, приторно-сладкие конфетки и обещания любить её до конца света, пробивало его на потешное хихиканье. Впрочем, может, всё не так очевидно. Ведь и сама Мэри, зная Вудза с его тёмной стороны, зная его без притворства и лицемерия, с трудом понимала, как такой человек в состоянии иметь вполне нормальную семью и быть кем-то любим. Тем не менее, пришедшее смс от Кэрролл этой ночью не столько разочаровало, сколько обозлило его. Ему было плевать на то, что она предпочла ему кого-то другого. В конце концов, чтобы ревновать человека, нужно для начала хотя бы что-то к нему чувствовать. Но его крайне не устраивал тот факт, что его нетерпящий отложений позитивный настрой на эту ночь прийдётся спутить в мусоропровод только по той причине, что в Мэри неожиданно проснулась девочка-припевочка, желающая с кем-то подержаться за ручку. Кое-как подавив в себе эту злобу, Вудз опустился на руль и устравился в сгущающуюся темноту небытия чёрного беззвёздного неба, размышляя, стоит ли ему ехать куда-то сегодня одному. Удивительно, как быстро он привык к компании Кэрролл, что без неё уталение своих первородных инстинктов уже не выглядило столь заманчивым. Можно было бы конечно плюнуть и поехать в ближайший клуб, заболтать какую-нибудь распущенную малолетку, родители которой не слишком заботяться о сохранности своего чада, позволяя ей шляться среди ночи непонятно где, тем более во время карантина, напоить её и вывести за пределы охраняемости района, в его заброшенную часть. Можно было бы вывести её под каким-нибудь предлогом на минутку из машины, зарезать и оставить там истекать кровью, которая приманила бы тварей пострашнее него самого. А уж они бы на ней живого места не оставили - так, что на следующий день патруль, осматривающий улицы, наткнувшись бы на растерзанный труп девчонки, установили бы причиной смерти нападение х-инфицированных и немедля сожгли бы в печи, опасаясь заражения. Всё это, конечно, не проблема. Не будь он Джеком-Потрошителем, убийцей, имеющим конкретный специфический вкус на шлюх. Даже после всего того, что с ним приключилось с тех пор, как он стал действовать в паре с Мэри, Энтони едва ли мог подавить в себе привычку следовать кодексу, установленному Виктором. Да, пару раз он убивал не только проституток. Но это было вынужденно. А теперь его излюбленные путаны как какие-то принцессы безвылазно сидят в борделях под надсмотром дракона-сутенёра. И как раз для того, чтобы выманить одну из них на улицу ему и нужна была Мэри, поскольку сам он не мог позволить себе так палиться, шастая по домам терпимости, когда по всему городу висят хоть и старые (ибо новые сейчас некому вешать), но всё-таки рекламные афиши госпиталя св. Михаила с его мордой на заднем плане, после главврача. В клубе пьяная толпа его бы и не приметила, но на входе в каждый бордель с недавних пор стоят ребята, исполняющие собой винегрет из охранника, фейс-контроля, камеры видео-наблюдения, вышибалы и пафоса. Чувствуя, как отчаянно и безвозратно вся предстоящая ночь катиться в тартарары, доктор Вудз завёл автомобиль и поколесил домой. Кэтрин Вудз проснулась с жутким похмельем и, заставив себя усилием воли сесть, подозрительно оглянулась по сторонам, обнаружив себя переодетой в постели. Она не помнила, как легла спать. Последними воспоминаниями перед тем, как алкоголь покрыл окружающую её обстановку вуалью дурмана, было то, как она услышала характерный щелчок входной двери - это ушёл Виктор. После того, как Франкенштейн скоропостижно покинул её, она устало, но с отчаянным рвением сняла с себя туфли, забралась с ногами на диван и, глотая слёзы, наполнила до краёв свой фужер оставшимся вином в бутылке. Дальше - провал. Должно быть, она ещё сходила на кухню. Кэт знала, что там, в кухонной тумбочке покоиться неоткрытая бутылка виски, которую она запасливо прикупила, зная, что в последнее время колличество алкоголя в её квартире всё время ритмично сокрощается её же собственными усилиями. Чего она пыталась этим добиться? Можно было подумать, что в ней взыграли ирландские корни, или же некая генная предрасположенность, ведь у её матери, насколько помнилось самой Кэт, проблемы с алкоголем начались примерно в том же возросте. Но всё же, наверное, изначально Кэтрин подобным образом хотела в некой подростковой манере привлечь внимание мужа к тому, что у них что-то не клеиться. Но со временем миссис Вудз перестала искать причину и стала пить с таким постоянством и рвением, словно бы алкоголь из давно известного людского порока превратился для неё в хобби. Единственное, что она старалась не пить при детях. То, с чем близняшкам довелось столкнуться в последние несколько лет с тех пор, как брак их родителей дал очередную трещину, и так уже должно было сказаться на их неокрепшей детской психике. Но Энтони хотя бы продолжал делать вид, что всё хорошо, или же образуется, в то время, как лицемерие, на которое была способна Кэтрин, истекло окончательно и безвозвратно. Из-за всего этого миссис Вудз, по большей части своей, прибывала в двух состояниях, первое из которых душило её изнутри осознанием собственного бессилия, а второе было непрекращающимся раздражением, связанным с присутствием или отсутствием рядом её супруга. "Энтони," - мысль о муже резко отрезвила Кэт, и та, наконец, поняла, как оказалась в постели. Поэтому, спустившись на пол и накинув на себя халат, предварительно посмотрев на мобильный телефон, чтобы проверить, нет ли какой весточки от её подруги, у которой сейчас находились близняшки, она направилась на кухню, из которой раздавался аппетитный запах яичницы и поджаренного бекона. Кэтрин запнулась в дверном проходе, обнаружив хлопотающего возле плиты мужа и не могла ступить дальше ни шагу, пока он не заметил её присутствие и, приветливо пожелав "доброго утра", пригласил сесть за стол. Лицо его, как всегда, излучало собой дружелюбие и заботу, как у особо старательного актёра из какой-нибудь рекламки об идеальном семейном завтраке с новыми кукурузными хлопьями. Чёртов робот. Естественности в нём не меньше, чем в силиконовой груди. Захотелось развернуться и выбежать на лестничную площадку прямо так: в халате, с растрёпанными волосами, испортившимся вчерашнем макияжем и босиком. - Вот уж не ожидала, что ты вернёшься так скоро. Ты же вроде говорил, что у тебя продлили смену, - всё же приняв его приглашение сесть за стол, заговорила Кэтрин, пуская в сторону супруга подозрительные взгляды. Она всё как-то ожидала хоть какие-нибудь всплески эмоций и расспросы по поводу того состояния, в котором он нашёл её этой ночью, но нет, роль Энтони была, как и полагается, из раздела "улыбаемся и машем, парни, улыбаемся и машем". - Да, у них там не поймёшь, что, - отмахнулся Энтони, выкладывая в тарелки завтрак. - То останься, то иди домой, ты нам не нужен. - Хм, - Кэтрин смерила его скептическим взглядом, почти жалким. "Я тебя умоляю." - Ну, а ты, как я посмотрю, вчера неплохо провела время. "Неужели! А я-то думала, что ты огонёшь эту тему." - Меня ждала? - садясь напротив супруги, спросил доктор Вудз. - С чего ты взял? - на месте Кэтрин ей бы конечно стоило ответить положительно и далее вести себя соответственно, но как уже было сказанно - её запасы лицемерия давно иссякли, из-за чего Кэт даже не старалась как-то разрулить сложившуюся ситуацию. - Ты просто такая нарядная была. Да и комнату обставила. Свечи. Два фужера. Вино. Что, с Каспером выпивала? Или всё-таки, меня не дождалась? - Энтони, что за игры? - смотря на этого человека, у неё просто опускались руки, что даже обычная злость куда-то пропадала, уступая место крайне меланхоличному состоянию, граничащему со слезами от безысходности. - Ты же сам мне сказал, что тебя всю ночь не будет. Смекни-ка, каков процент того, что я решила про всякий случай тебе сюрприз приготовить, надеясь на то, что твою смену всё-таки отменят? Но Вудз, лишь проигнорировав устало-ироничный тон жены, навесил на лицо одну из своих самых обольстительных улыбок и склонился на своей тарелкой, с особой увлечённостью разрезая бекон. Конечно, суть вещей он понял уже тогда, когда ступил на порог квартиры и увидел всю эту недвусмысленно интимную обстановку. Но конкретно в данный момент он старался об этом не думать и резать бекон. Просто отключиться, сделать, как и полагается, дружелюбное и слегка груповатое выражение лица и резать бекон. Думать о беконе. И резать. - Энтони! Хватит скребсти эту тарелку! Ты её сейчас напополам расколешь! - Ладно, - решительно отложив, вернее, почти отшвырнув столовые предметы в сторону, он откинулся на спинку стула и продолжая улыбаться, хотя улыбка его уж совсем потеряла всякую искренность, став натянутой и нервной, будто ему парализовало лицевые мышцы, он, наконец, посмотрел супруге в глаза. - Тогда расскажи, как всё было. - Виктор заходил, - равнодушно бросила Кэтрин, не сводя с него взгляда, наблюдая за его реакцией. - Вот как, - Энтони только передёрнул бровями. - Он меня не предупреждал о том, что планирует нанести нам визит. - Он и не планировал. Я его пригласила. Я подумала, что с учётом значимости и авторитета фамилии Франкенштейн, у него могут быть связи, которые позволят перевести наших детей через границу. - А тебе не кажется, что, прежде чем обсуждать с Виктором подобную прероготиву, стоило бы посоветоваться со мной? - Нет, не кажется, - равнодушно поджав нижнюю губу, тут же ответила Кэтрин. - Не кажется, поскольку ты не дал мне такого шанса. Тебя всё время нет рядом. Либо же ты попусту не отвечаешь на мои звонки. Такие вопросы, разумеется, обсуждаются между супругами. Но проблема в том, что я уже не уверена, если мы всё ещё женаты. - Что ты такое говоришь? - улыбка наконец-то сошла с его лица, и впервые за долгие годы у Кэт появилась возможность взглянуть в истинное лицо человека, за которого она вышла замуж - равнодушная позиция его невероятно тёплых и не сочитающихся с его внешностью карих глаз, словно доставшихся ему от донора, не выражала никаких эмоций. - Спасибо за завтрак, Эн. Но я не голодна, - выдержав краткую паузу после вопроса Энтони, всматриваясь в такие знакомые резковатые черты лица, словно пытаясь найти в них подсказку, как ей стоить поступить теперь, она решила, что молчание станет лучшим ответом, и собралась уйти. Доктор Вудз, словно предчувствовав её желание побыстрее покинуть его, оставив незакрытой тему разговора, встал чуть раньше неё и, обогнув стол, подоспел как раз к тому, когда Кэт уже почти выпрямилась во весь рост, чтобы довольно жёстко схватить её за плечи и силой заставить сесть обратно. - Что ты.., - дальнейшие слова Кэтрин обещали быть из ряда вон громкими, но Энтони прервал её. - Я ещё не договорил. - Нечего договаривать, Эн! - резко повысив голос, Кэт всё же осталась сидеть, когда её муж вновь вернулся на своё место. Таким ей ещё не доводилось его видеть. Он, как и обычно, не позволил себе прикрикнуть на неё или использовать в обращении неё грубую манеру речи, но его мрачная решимость оказывала куда более сильное влияние, чем если бы между ними разразился полноценный скандал. И хоть она могла попытаться встать и уйти во второй раз, как только бы он отпустил её, Кэтрин словно всё ещё что-то придавливало к стулу, недавая ей этого сделать. - Если ты вдруг решил устроить внеплановый разговор по-душам, как обычно и делают нормальные пары, когда им есть, что обсуждать, то ты сильно опаздал с этим решением, - продолжала говорить она. - Я уже давно утратила надежду на то, что нам с тобой хоть когда-нибудь удасться выложить все карты на стол. Невозможно говорить по-душам с человеком, который никогда не позволяет тебе видеть и знать больше, чем то, что по его мнению, может быть допустимо. - Что ты имела ввиду, говоря, что не уверена, если мы всё ещё женаты? - стоило ей только договорить последнее слово, тут же вернул разговор в нужное ему русло Энтони. - Я не знаю, кто ты, - с выдохом произнесла Кэт. - Ты всё от меня скрываешь. Не подпускаешь меня к себе уже долгие годы. Ты лжёшь мне, Эн. Каждый божий день. Я не знаю, что всё ещё держит нас вместе. Уж точно не близняшки, ведь мы живём не в средневековье - семьи распадаются, но на то, чтобы родители могли видеть и свободно навещать своих детей это никак не влияет. - Что нас держит вместе? - переспросил он, усмехнувшись на её слова. - Я люблю тебя. Разве этого недостаточно? - Нет, не любишь, - с грустной полуулыбкой покачала она головой, а когда он попытался сказать обратное, повысила голос, - Не любишь! Это чувство прошло. И твоё теперешнее отношение ко мне построенно целиком и полностью на какой-то старой привычке, на данном когда-то перед алтарём обещании, на том, что я - мать твоих детей, но никак не на любви. Я не знаю, когда ты перестал меня любить, ведь ты так хорошо играешь свою роль. Но ты знаешь, Эн. Должно быть, это случилось тогда, когда одной меня тебе стало не достаточно. Не перебивай меня! Я знаю, что люди оступаются. И в таком случае я могла бы тебя понять и простить. Мы нашли бы выход вместе. Но ты не оступился, Эн, поскольку это продолжается до сих пор. Только не говори мне, что я не права. Не надо. Ты знаешь, что это так. Я это знаю. Вот скажи мне честно. Если ты, как говоришь, любишь меня. Если хочешь меня удержать. Та девушка, Энтони. Которая когда-то к нам приходила и просила у тебя какие-то отчёты (не помню уже, вроде по бугалтерии). Кто она на самом деле? - Хочешь, чтобы я был честным? Ты же сама не выдержала бы правды, Кэт. - Откуда тебе знать, если ты даже не пытался? - Хорошо, - он резко встал и под недоумевающий взгляд жены направился в сторону холодильника, где открыл морозилку и стал что-то в ней перебирать, выкладывая мороженное, мороженные овощи и мясо, после чего вернулся к столу и, отодвинув в сторону тарелку с яичницей перед Кэтрин, положил на её место кусок замотанной в полиэтилен печени. - Знаешь, что это? - Мраморная говядина. Ты же сам говорил мне, чтобы я приберегла её для праздников, - не понимающе, но чувствуя наростающее напряжение со стороны супруга, ответила Кэт, подняв на него глаза. - Это печень одной из тех женщин, которых я зарезал. Я - Джек-Потрошитель, любимая.