Наполни меня пустотой

Выходит, что мы не одни в этом мире, Лежим, я у стенки, ты с краю, Я тебя не люблю - я тебя обожаю. Наутилус Помпилиус - Солнце

- Нет! - Люциус Абраксас Малфой, в соответствии со статьей 321 Всемирного Магического свода законов, Вы приговариваетесь к поцелую дементора. - Вы говорили о казни! Нет! Нет! Я хочу видеть сына! Приведите сюда Драко, приведите сюда моего сына! Моего сына! Сына, моего сына! Мужчина бился о прутья клетки так яростно и неистово, что все присутствующие заметно заволновались. Мужчины нервно переглядывались, какая-то женщина теребила край юбки, остальные кусали губы и отводили от обреченного взгляд. - Я невиновен! Где моя жена? Где мой сын? Люциус ревел и продолжал безуспешно метаться в своей клетке, ища глазами родных. - Люциус Абраксас... - Я невиновен! Приведите их! Приведите! - Лю... - Приведите моего сына! - Люциус Абраксас Малфой... - Убейте меня! Я прошу вас, лучше убейте меня! Убейте, убейте! Он ревел на весь зал, как раненный зверь. Метаясь в своей клетке, Люциус судорожно искал взглядом родные лица. Женщина с красными глазами, мужчина в синем цилиндре, старуха с пенсне...Не те, все не те. - Люциус Абраксас Малфой, - мужчина в министерской форме повысил голос, глядя на того, кто являлся главой когда-то одной из самых почитаемых семей во всей Магической Британии, - перед "поцелуем" Вы имеете право на последнее слово. Малфой оцепенел, цепляясь за стальные прутья, и осел на пол. Слезы градом катились по его серым небритым щекам. Медленно поднеся ладони к лицу, он прикрыл глаза. Тишина, его последняя осознанная тишина, терзала и мучила. Он вбирал её в себя ещё и ещё. Все ждали. - Люциус... Её тихий шепот где-то далеко. Он оборачивается. - Люциус. Обводит взглядом все ряды, он слышит Нарциссу, слышит. - Люциус! Резко оборачивается назад. Но её нет. Открываются двери. Внезапный холодный ветер заставляет его съежится и обхватить руками плечи. Смрадный запах, его последний осознанный запах, заставляет его закашляться и согнуться почти вдвое. Они идут. Парят над землей и идут к нему. Он хочет выпрямиться, но тело не слушается, ладони и губы дрожат, он продолжает судорожно кашлять, глядя на две летящие к нему фигуры в темных плащах. - Вы будете, - он кашляет ещё и ещё, - гореть... Он коченеет. В голове мутнеет, а перед глазами стоят и тут же улетучиваются картинки, картинки... ...Нарцисса скромно склоняет голову, стоя у алтаря... ...он впервые слышит смех Драко... ...он стоит на платформе и улыбается как никогда взволнованному сыну в уходящем Хогвартс-Экспрессе... ...Темный Лорд готов убить его за тот проступок... - ... в аду. Вместе со мной. Он слабо глядит в пространство перед собой, где дементор поднимает капюшон. Невыносимый холод - это последнее, что он чувствует.

***

Ловец Слизерина просыпается в темном Больничном Крыле Хогвартса. Первое, что он чувствует – тупая ноющая боль во всем теле. Прикрывает глаза, пытаясь вспомнить, где он, первые несколько секунд. Противный запах лекарств, жесткий матрас свидетельствовали о том, что лежит он в больничном крыле. Воспоминания о прошедшем стали медленно всплывать в памяти. На соседних кроватях никого не было. И где же Поттер? Малфой глубоко вздохнул, пытаясь разобрать во тьме хоть какие-то очертания реальности. Вот тумбочка, чуть дальше стул, на котором… кто-то сидел. Он вслушался в размеренный звук чьего-то дыхания и замер. Кажется, это была девушка. Грудь её темного силуэта то вздымалась, то опускалась – она спала. Воображение сразу нарисовало ему Грейнджер, но он тут же отмахнулся от этой мысли, слабо улыбнувшись собственному безумству. Чертов ты идиот, давай, продолжай думать о ней каждую чертову минуту своей жизни. Видимо, хорошенько он приложился головой обо что-то… Или нет? Он не помнил. В палате пахло мандаринами. И этот запах пробудил в нем то забытое детское чувство, которое всегда приходит накануне Рождества. Он попытался вспомнить начался ли уже декабрь или нет. Но думать было так неохотно и тяжело, что он просто смотрел перед собой, слушая женское дыхание совсем близко. Да кто же это? Будить её не хотелось. Пенс? Вот это сюрприз. Он бы и подумать не мог, что она готова сидеть с ним – овощем –день и ночь в палате. Ну ты даешь, Паркинсон… Он протянул вперед руку, кажется, нашел её руку и благодарно чуть сжал ладонь, нежную и холодную. Странно, но слизеринка спилила свои любимые длинные ногти. Черт разберет этих девушек… Он попытался подняться, но в боку отдалась настолько сильная боль, что он, чуть не взвыв, решил остаться на месте. Запах мандаринов продолжал дразнить его, а тишина вновь начала убаюкивать. Уже засыпая, он сквозь сон услышал, как девушка еле слышно всхлипнула. Веки были такими тяжелыми, что не хотелось открывать глаза. В полудреме он почувствовал, как горячее дыхание обожгло его щеку. Пересилив себя, он все же раскрыл глаза, но темнота была настолько плотной, что он не мог разобрать черты её лица. Смутный знакомый запах ворвался в него, но мозг отказывался что-то соображать. Казалось, что её сознание заполнил лишь один-единственный факт – он очнулся. Чуть дрожа от страха, почти плача, она нагнулась к его лицу, вдыхая тот самый е г о запах. - Пенс… - то ли спросил, то ли утвердил он слабым голосом. Она грустно усмехнулась и отрицательно помотала головой. Она представила, как его брови чуть изогнулись от удивления в этой темноте. Он сделал усилие и приподнялся на кровати, упорно вглядываясь в её лицо. - Ты? - Я. Молчание. Грязнокровка сидела у его кровати. Грейнджер. - Сколько времени? - Почти двенадцать. - И ты здесь? Серьезно, Грейнджер? И что бы это значило? Да, он не мог остановиться, он просто не мог себе позволить не сказать что-то подобное в её адрес. - И как тебя вообще терпят окружающие, Малфой? - Понятия не имею. Она была уверенна, что он слабо, но улыбается. Она наклонилась совсем близко к нему, и он не оттолкнул. Тот самый запах печенья или чего-то другого, уютного, вновь врезался в его сознание, пробуждая слишком счастливые воспоминания о доме. - Мне нужно сказать тебе кое... - Заткнись. Не обращая внимания на тупую боль в боку, он приподнялся и притянул её к себе, зарываясь рукой в густые волосы на затылке. Словно изголодавшийся, он накрыл её губы своими. Ощущая, как её дрожащая рука осторожно опускается на его шею, он крепко сжал её запястье. Всё походило на безумный сон, настоящий кошмар, но он уже привык к кошмарам. - Но мне нужно ска... Он крепко сжал её шею, прижимаясь носом к самому виску и шумно вдыхая её запах. Кажется, по её щекам текли слезы, а сама она продолжала трястись. Словно безумец, он стал судорожно покрывать поцелуями её шею, оставляя на ней багровые засосы, которые на следующий день должны будут кричать: "Принадлежит, принадлежит только мне." - Я.. - она вновь набрала воздуха, чтобы что-то сказать, но в этот момент он вновь поцеловал её, жадно, почти хищно, натягивая её волосы на кулак. Тут грязнокровка странно всхлипнула, а во рту появился металлический вкус крови - случайно укусил её. От боли кружилась голова, но ему было всё равно Газета с ярко-красным кричащим заголовком "ЛЮЦИУС МАЛФОЙ ПРИГОВОРЕН К ПОЦЕЛУЮ" выпала у неё из рук и улетела куда-то под кровать. Вновь отстранившись от него, облизав укушенную губу, она обхватил его лицо руками, тяжело дыша и прошептала: - Драко Малфой, я должна тебе ска... - голос её дрогнул, а в голове пронеслись её слова, адресованные Блейзу: "Нельзя ему говорить, пока он в таком состоянии, нельзя..." На что он ответил, что лучше сказать правду сразу. Но она смотрела в его серые глаза, как будто блестевшие в темноте, и...не могла. - Нет, ничего, - она прижала ладони к горячему лбу и вскочила с кровати. - Я не отпускал тебя. Наверное, этот голос не поменяется никогда. Он сел на кровати, но чертова боль вспыхнула в районе ребер с такой силой, что но был вынужден лечь обратно. - Я приду. Завтра. Звук открывающейся двери, полоска света, скрип и вновь погружение во тьму. В палате остался лишь запах мандаринов, перемешанный с запахом её духов.

***

Декабрь только начался, но Хогвартс уже готовился к Рождеству. Гостиную Гриффиндора целое воскресение украшали всем факультетом: на стенах развесили хвойные венки, над камином висело с полдюжины разноцветных чулок, под потолком парили волшебные гирлянды, переливающиеся всеми цветами радуги. Женская половина школы уже вовсю обсуждали наряды и кавалеров для грядущего бала. В Большом Зале, как и всегда, Хагрид нарядил двенадцать огромных елок. Под потолком парили сияющие снежинки... В душе каждого уже появилось то самое чувство приближающегося чуда. Но сегодня ученики обсуждали кое-что другое. Войдя утром в Большой Зал, Гарри, Рон и Гермиона узрели следующую картину: все столы были почти устелены свежими выпусками "Ежедневного пророка". Им даже не нужно было читать заголовки, всем и так было все известно. К глазам почему-то подступили слезы. Гермиона, поправив на шее шарф, которым она предусмотрительно обмотала шею, сославшись на больное горло, прошла к столу Гриффиндора. Друзья последовали за ней. Все галдели, с жаром обсуждая новость дня. И только за столом Слизерина царила траурная тишина. Сев на лавку, Грейнджер подняла глаза и наткнулась на вопрошающий взгляд Блейза. Она почти незаметно помотала головой из стороны в сторону: "Нет, не знает." - Малфой до сих пор в Больничном Крыле? - как бы невзначай поинтересовался Рон, пододвигая к себе тарелку с жареным беконом. После злополучного матча Гарри излечился значительно быстрее, чем ловец команды Слизерина. - Вроде да, - быстро ответила Гермиона, равнодушно мешая ложкой овсянку. - Гарри, Рон, вы уже читали? - рядом приземлился Симус с газетой в руках. Сунув выпуск друзьям, он понесся дальше, что-то кому-то крича на ходу. Гермиона тяжело выдохнула, скосив взгляд на новый заголовок. "ПОСЛЕДНИЕ СЛОВА ЛЮЦИУСА МАЛФОЯ ПЕРЕД ПОЦЕЛУЕМ. ИЗБАВИЛИСЬ ЛИ МЫ ОТ ПРАВОЙ РУКИ ТЕМНОГО ЛОРДА ИЛИ СОВЕРШИЛИ УЖАСНУЮ ОШИБКУ?" На фотографии чуть ниже был сам виновник переполоха. - Что с ним сделалось... - прошептал Рон. И действительно, узнать в этом человеке Люциуса было...сложно. Худой, грязный, с фиолетовыми синяками под глазами, он что-то кричал, но что именно, естественно, понять было невозможно. Гриффиндорка отвернулась, наливая себе тыквенного сока, а Гарри с Роном уже внимательно изучали содержание статьи, которая растянулась на целых 4 страницы. - Странно всё, - спустя минуту протянул Гарри, откладывая от себя газетенку, - как будто все это - фальшивка. И улики сразу нашли...и... - Хочешь сказать, он действительно невиновен? - шепотом спросил Рон, жуя бекон, - но... - Я не знаю, - проговорил Поттер, потирая рукой лоб, - дела других его приспешников расследовали месяцами. Малфоев же оправдали сначала, помнишь? А это... Блейз какое-то время продолжал сверлить её взглядом, но потом отвернулся, заговорив о чем-то с однокурсником. Гермиона продолжала отправлять в рот кашу ложка за ложкой, но совершенно не чувствовала её вкуса. В голове билась одна-единственная мысль: "Как ему сказать?" Она не знала. Она была готова разреветься от отчаянья, потому что на днях Забини заявил, что именно она должна рассказать ему страшную весть. - Так ему и надо, - послышалось откуда-то сзади. Девушка не обернулась. Прижав ладони ко лбу, она прикрыла глаза, собираясь с духом. - Гермиона, все нормально? - обеспокоенно спросил Рон, не донеся до рта сосиску. - Я...я что-то неважно чувствую себя. Скажите, пожалуйста, МакГонагалл, а я схожу в Больничное Крыло. - Мы с тобой, - твердо проговорил Гарри, уже вставая с лавки. - Нет, - так же твердо отрезала Грейнджер, - я думаю, у меня всего лишь температура. И сегодня контрольная по заклинаниям, не забывай. Решив, что спорить бесполезно, друзья сели обратно, провожая её обеспокоенным взглядом, как и слизеринец за соседним столом.

***

Гриффиндорка не пошла в Больничное Крыло. Зайдя в первый попавшийся женский туалет, девушка закрылась там. Прижавшись спиной к стене у окна, она медленно выдохнула, собираясь с мыслями. Сегодня ей было вдвойне страшно заговорить с ним. После всего. После вчера. Она невольно коснулась рукой шеи под шарфом, где еще красовались красные засосы, которые надо было бы свести еще вчера... Сообщить ему или нет? Дождаться выписки? Он все равно убьет их за то, что они молчали. И сегодня тоже убьет. Главное, чтобы не себя... Гермиона побледнела, представив Малфоя, стоящего на краю самой высокой башни в Хогвартсе. Замотала головой, отгоняя страшное видение. Она должна. Должна. Как в тумане, она спустилась вниз. Было совсем тихо, потому что все ученики уже были на занятиях. Осторожно толкнув дверь, Гермиона заглянула внутрь. Мадам Помфри здесь не было. Войдя внутрь, она приоткрыла дверь в палату и, вздохнув, шагнула внутрь. За окном разбушевалась самая настоящая вьюга. Жалобно выл ветер, что-то скрипело, будто подпевая ему. Сжав дрожащие руки, она подняла глаза. Комната слепила своей белизной: белые стены, белоснежные простыни, его платиновые волосы. Малфой сидел на кровати в одних пижамных штанах и перевязанной поясницей спиной к ней. В руках он что-то держал. Прикрыв с тихим щелчком дверь, она застыла на месте. Ярко-красный заголовок. Он вздрогнул, но не обернулся. Она не смела сделать ни шагу, тупо глядя на его острые лопатки. Кажется, он дрожал. - Когда? Пауза. - Ночью. Сегодня, ну, вчера... Она смолкла. Он медленно поднял голову и устремил взгляд в потолок. Гриффиндорка несмело подошла чуть ближе, боясь издать хоть один звук. Малфой медленно смял газету в комок и вновь застыл. Гермионе хотелось не видеть этого, убежать отсюда, к себе, в гостиную, но не могла. - Отец всегда говорил: "Сын, что бы ни случилось, в первую очередь всегда оставайся Малфоем. Семья превыше всего." Это был чей-то чужой голос. Он говорил с надрывом. Замотав головой, слизеринец прижал ладони ко лбу. - Он всегда говорил "Семья - главное, что у тебя есть." - Он...остался преданным своему принципу. Перед...всем...он звал Вас. Гермиона села на кровать, стараясь не заплакать самой. Губы её дрожали. - Но семья не смогла помочь ему. Он плакал. - Я не смог спасти его, - прошептал он, утыкаясь лицом в руки, а затем закричал: - Я НЕ СМОГ СПАСТИ ЕГО. Я-НЕ-СМОГ. несмогнесмогнесмог. он не смог. Драко с силой ударил по спинке кровати, и та затрещала. - Я не смог. Я потерял его, я... - шептал он, шмыгая носом. Он затрясся, ненавидя себя за чертову слабость, за чертовы слезы. Он заставил себя замолчать, лишь сотрясаясь от беззвучных рыданий. Гермиона молчала, потому что не было таких слов, которые можно было сейчас сказать. Это был не Малфой, а кто-то другой, она точно знала. Сломленный, подорванный, он обхватил руками колени. Гриффиндорка молча смотрела на него, понимая, что она не должна этого видеть. Слизнув скатившуюся по щеке слезу, она робко приблизилась и обняла его сзади, утыкаясь носом в затылок и прикрывая влажные красные глаза. Он был теплый и настоящий. Ей показалось, что его сердце бьется в такт её. Она хотела бы взять в себя хоть часть его отчаяния, его горя, если бы это было возможно. Ты разорвешься, если я отпущу тебя сейчас, понимаешь. Драко продолжал трястись, вцепившись руками в края простыни. Теперь он по-настоящему почувствовал себя одиноким. Он очень хотел бы сейчас быть с матерью, чтобы та не сошла с ума от горя... Но у него рядом была только Грейнджер, которая дышала ему в волосы на затылке. Отец, меня спасает грязнокровка, вот чертова ирония. Он зажмурился и крепко сжал зубы, мотая головой из стороны в сторону, что-то шепча себе под нос. Только что ему было жарко, а сейчас он коченел. Его бил озноб. Накатила невозможная слабость, кажется, он терял сознание. - Поспи со мной, - тихо попросил он, ложась на спину и увлекая её за собой на кровать. Гриффиндорка покорно кивнула, не смея поднять на него взгляд. Кажется, у неё действительно была температура. Не раздеваясь, она забралась под одеяло и обвила его руками, утыкаясь носом в шею. Только выживи, Драко Люциус Малфой, пожалуйста. Она прижалась к нему всем телом, желая слышать биение его сердца. У него было сердце. Влажный тяжелый запах, принадлежавший ему, обволакивал и пьянил. - Грязнокровка, - прошептал почти нежно. Он крепко прижал её к себе и уткнулся носом в волосы на макушке, жадно вдыхая ненавистный запах печенья. Он боялся отпустить её в это мгновенье, чтобы не утонуть самому. Малфой быстро проваливался в сон, желая больше никогда-никогда не возвращаться в эту реальность. Вошедшая сюда спустя час мадам Помфри сначала замерла в дверях, а потом молча удалилась, тихо прикрыв за собой дверь. И больше в этот день никто из посетителей не был допущен к ним.