Узы крови

      Томное ларгаменте сигаретным дымом вилось в ночном воздухе. Музыкальный перезвон звучал опасливо тихо, отдаваясь легким многозначительным эхом за каждым словом, произносимым в сегодняшней ночи. Изящный напев Сердца Столицы густым, как молоко, туманом разливался по оживленным главным улицам, с каждой нотой проникал внутрь многоквартирных домов и бизнес-центров, стелился по черной ленте автомагистралей, и оседал на старых заброшенных заводах и складах. Пропитываясь этим ритмом, извивистые городские тени на мгновенье замирали на месте, околдованные, точно ядовитые змеи, видящие мангуста.       Застывающей под тяжестью времени древесной смолой, мелодия ночи протяжно пела о тихой смерти.

***

      Ночная Столица разменивала свое первое тысячелетие. Тысячу лет она расширялась, жадно поглощая близлежащие земли, раскидывала свои сети дальше. Целые районы были охвачены лихорадочной стройкой и капитальным ремонтом – с каждым годом облик города менялся. Столица примеряла множество образов: от закованной в каменные одежды леди до сияющей тысячей зеркал и одурманенной софитами светской львицы. Дева тянула в себя свежую кровь, свежие идеи, и благосклонно принимала в свои объятия мертвых, веселящих ее не меньше живых. Особенно прекрасно было Средневековье, когда вторые, пытаясь изменить правила вечной игры, охотились за первыми.       Мадара видел восход Столицы дважды: в первый раз после того, как она, с кровоточащими ранами, тонула в безумной черной реке Саббата, затопившей ее от шпилей башен и соборов до самых глубоких подвалов. То было прекраснейшее зрелище – словно восставший из пепла город Чатал-Гуюк, где для людей каждый бессмертный родич был воплощением бога, отлитого из вулканического стекла. Окутанная кромешной тьмой Дева, до самых костей пропиталась неудержимой яростью и вседозволенностью на долгие три сотни лет.       Второй раз случился, когда Саббат спешно откатывалась назад, уступая воинам из Башни Слоновой Кости, иначе называемой Камарильей. Они – сама доброта, подставляющая вторую щеку – прошлись огнем, мечом и кровавой магией по источающим мрак улицам города. Те немногие, которым удалось уцелеть, готовы были нестись, куда глаза глядят, хоть навстречу рассвету; еще меньше Сородичей предпочли углубиться в окольцовывающий Столицу лес, в который по слухам частенько забредали оборотни. Сам же Учиха, который затеял эту милую возню, здраво рассудил, что нужно быть гибче, и вовремя отбросил политический хвост. Он проливал свою кровь на этой земле и не собирался никуда уходить.       Но выстроив прочный фундамент и создав дому прекрасный фасад, не спрятать подгнивающие места – в одном из них, в Низинах, Мадара сейчас и находился. Двухэтажный клуб, «Умбра», как многозначительно гласила слегка потрескивающая ядовито-желтая вывеска, расположился не в лучшей части города. Если ему не изменяла память, еще в пятидесятые года прошлого века здесь находился респектабельный жилой район, что спустя половину столетия обратился в полугетто.       Прокуренные бары, подпольные казино и стрип-клубы стелились вдоль широких основных улиц, которые держали под своим контролем объединения сутенеров, наркоторговцев и черных полицейских. Квартал стал земным раем для разномастных мошенников, проституток на любой вкус и осужденных по разной тяжести статьям. А главное, это место превратилось в Эдем для прослойки местных Сородичей, чья жизнь и нежизнь смазались в одно. И тот птенец, на которого Мадара вынужденно тратил драгоценные минуты своей ночи, был именно из таких. Простым парнем, что родился на этой улице, вырос на ней и, так и не покинув ее ни разу, на ней же умер в объятиях какого-то не слишком разборчивого в еде Бруха.       Такую незначительную деталь как личность его Сира, Мадара припоминал с трудом. Должно быть, один из тех буйных, которым новоиспеченный Шериф снес голову в первые ночи. Сам неонат – Кей, как он представился – с первого момента показал себя услужливым и в меру расторопным Сородичем, которому совершенно нет дела до власти в городе. Тем самым птенец удостоился равнодушного взгляда Шерифа, впоследствии вычеркнувшего его из списка немедленной зачистки, и легкого интереса Учиха Мадары. Он никогда не понимал, как можно разбрасываться кадрами.       Небольшая проверка на верность, после которой маленький кровосос понял, на чьей стороне быть по-настоящему выгодно – и Кей стал неофициально работать на Мадару. Однако деловые отношения исчерпали себя за неполный год. Особенно в последний месяц ценность агента упала едва ли не до нуля: работал он, не прилагая особых усилий, а потому информация, столь важный ресурс, оказывалась недостоверной, обрывочной и откровенно бесполезной. Балласт Учихе был ни к чему, и он уже намеревался отказаться от услуг агента. Если сегодня ночью товар вновь будет столь же никчемен, как и раньше, Мадара оповестит об этом Кея. Сообщит, а затем выпьет его – все же встречаться за границей зоны Элизиума всегда так волнительно и приятно.       Что же до самого клуба, то принадлежал он бывшей проститутке, или стареющей жене нечестного на руку городского чиновника – видит Тьма, это одно и то же – и не входил ни в одну из сфер влияния многослойного вампирского сообщества. Хотя, беря во внимания местный кровососущий контингент, вполне вероятно, что молодые Бруха и не слишком успешные Тореадор частенько выпивали здесь нечто покрепче смертных напитков, тискали постаревшие прелести владелицы и искренне считали сие место своим. Вот только какого черта это должно волновать Мадару? «Умбра» нравился ему лишь из-за названия – возможно, по этой причине он купит его однажды. Или разорит подчистую и откроет другое, но с таким же названием, кто знает.       В клубе царствовали тени и обстановка в стиле нуар, невероятно популярная в середине прошлого века. В свое время дизайном занимался толковый смертный, и видно, он неплохо поработал. Изящная мебель словно вышла из каталогов поздних сороковых; неяркое освещение над круглыми кофейными столиками создавало почти интимный полумрак, а прислуга была предупредительная и приятно ненавязчива. На сцене томно мурлыкала о своей тоске певица. Можно сказать, что, даже имея в высшей степени требовательный вкус, Мадара чувствовал себя в этом месте достаточно комфортно.       Однако не настолько, чтобы не заметить опоздание своего агента. Паршивец должен был явиться на встречу еще получасом ранее, однако по неведомой причине задерживался, тратя его бесценное время. Неважно даже, насколько веская у птенца причина, пренебрежительное опоздание – одна из немногих вещей, которые всерьез злили Мадару. Отказаться от «услуг» – не такая уж и плохая идея.       На входе временами возникали новые посетители, но Кей всё не появлялся. Ожидание затягивалось.       Двери в очередной раз распахнулись, и на пороге показался знакомый Сородич. Лицо скрывалось под капюшоном толстовки, но Мадара понял кто это – эти движения, эту походку, и эти кричащие оранжевые штаны он узнает из тысячи. Узумаки Наруто, собственной персоной.       Наруто на мгновение остановился, осматриваясь, а затем направился к одному из столиков в глубине зала, за которым сидел незнакомый темноволосый парень – чтобы тут же плюхнуться напротив. За шумом музыки и разговорами посетителей шанс что-нибудь расслышать равнялся нулю. Впрочем, будь здесь пусто и тихо, вряд ли хоть одно слово донеслось бы до Мадары – Узумаки и его собеседник сидели достаточно далеко.       Течение мыслей прервал звонок мобильного телефона. Мадара вытащил черный телефон из кармана пальто и снял трубку. Голос на том конце заметно дрожал:       – Господин Учиха? Э-это Кей.       – Надеюсь, ты будешь уже очень скоро? – Мадара действительно старался, чтобы это звучало дружелюбно. Участливость и благожелательность никогда не бывают излишне. Особенно в те моменты, когда в мыслях ты плетешь макраме из требухи собеседника.       – Я-я… не могу приехать, – сквозь телефонные помехи и взволнованный голос, слышались торопливые шаги и непонятное эхо, словно молодой вампир находился в просторном помещении.       – Что значит «не можешь»? – маска вежливости дала опасную трещину. Мадара не по-человечески хищно оскалился, добавляя к мысленному кружеву из этого паразита еще пару новых витков. – Не смей говорить мне, что я напрасно потратил свое время на этот второсортный клуб и не узнаю этой ночью ничего интересного.       – Я-я… нет, простите меня, господин Учиха, я просто… Вы можете подъехать к полуразрушенному складу на северной границе Низин? Это старое заброшенное здание – оно здесь одно такое… вы его увидите сразу. – Кей отчаянно зашептал в трубку, словно боясь, что не успеет сказать все, а в голосе проскальзывала откровенная паника. – Я просто не могу приехать к Вам. Очень прошу, господин Учиха!       Мадара недовольно забарабанил пальцами по деревянной поверхности столика.       – В чем дело? - холода в голосе Мадары звучало больше, нежели плавало в арктическом океане.       – От самого убежища за мной следят, так что… хотелось бы изменить место встречи. Прошу прощения! – Бруха почти истерично выкрикнул это, бросив трубку.       Учиха аккуратно убрал телефон и усмехнулся. Следят, значит? Какие детские отмазки. Он позаботится, чтобы после этой ночи за пугливым агентом более никто и никогда не следил.

***

      Пустующий склад на окраине Низин действительно имел место быть. Он напоминал тушу мертвого зверя – черная неподвижная громада, от которой чуткий слух Мадары не ловил ни единого шороха. Железобетонное тело промышленного здания разлеглось посреди пустыря, изрытого строительной техникой вдоль и поперек. По периметру когда-то тянулась сетка под напряжением, о чем сообщала вывеска в бурых ржавых потеках, но сейчас даже от опорных столбов осталось немного, а сама сеть была в рваных дырах.       Здание как будто пустовало с тех самых пор, как Саббат провозглашал на этих землях кровавый пир. Глянцево блестящие небоскребы тесно обступили склад со всех сторон, от чего он выглядел в успешном деловом центре некстати. Вероятно, землю перекупали не раз – место видное и выгодное в финансовом сердце города, однако сделки не увенчались успехом. Пустырь зарос хлесткой, до плеч, горькой полынью, просторные залы заполнились мусором и, вероятно, целым букетом прекрасных ароматов. В такие моменты Учиха как никогда радовался отсутствию дыхания.       Часть света с придорожных фонарей проникала в залы, и недалеко, за размытой границей света и полумрака шевелилась густая тьма, а парой десяткой метров вверх слабо чувствовалось чье-то присутствие. Совершенно не горя желанием окунаться в пропитанную застарелым запахом крови и ржавчины местную Тень, Мадара остановился у этой черты и набрал номер Кея. Однако монотонные гудки повторялись из раза в раз – неонат игнорировал Учиху.       – Проклятье, – зло процедил Мадара и шагнул в темноту склада.       Сбоку от широких раздвижных ворот виднелась лестница, исписанная поблекшим от времени граффити. На узких железных ступенях слоями лежал мусор, а при каждом осторожном шаге слышался предательский хруст стекла. При желании Мадара мог бы передвигаться абсолютно бесшумно, но интуиция молчала, и он предусмотрительно не тратил зря драгоценную кровь.       Конечно, существовал мизерный шанс, что паршивец-неонат задумал подставить его, и заманивал в ловушку. В этом случае Учиха лично устроит ему поход в солярий, а перед этим искалечит и переломает каждую косточку в его тщедушном теле; да и развесить кишки рождественской гирляндой по всему этажу было бы не менее забавно. Он позаботится, чтобы окончательная смерть мальчишки стала прекрасной кульминацией агонии, растянувшейся не на одну ночь. Мадара поставил мобильник на автонабор и продолжил подниматься по лестнице. Она пролегала сквозь полную темноту, но где как не во тьме Ласомбра чувствует себя защищенным?       Он поднялся до пролета между вторым и третьим техническим этажами, когда до уха донеслось отдаленное буханье тяжелого второсортного рока, стоявшего у Кея на звонке. Сплавляясь с гулким эхом пустых помещений, безвкусная мелодия, казалось, в равной степени могла звучать из любой точки склада. Однако, между третьим и четвертым этажами, музыка стала немного четче. Мадара шагнул на лестничную клетку четвертого этажа и едва не отшатнулся назад, в привычную бархатистую темноту за спиной.       Потому как тени этого этажа были безликими, чистыми и холодными, словно стерилизованные инструменты Тьмы. Вместо податливой упругой материи, льнувшей к рукам, из которой Учиха лепил все, что пожелается без малого восемьсот лет, эти тени тянулись к нему серые, холодные и безжизненные, как видимый космос. Выпотрошенные, изломанные, покалеченные: ни капли вкуса, ни грамма запаха, ни привычного глазу перелива всеми оттенками черного.       Мысленно обрушив на голову несносного мальчишки тысячу бед, Мадара шагнул в мертвое море изуродованных теней, мелко подрагивающих под его ногами. Они проплывали вокруг рваными лохмотьями, стелились шуршащим ковром и рассыпались крупными черными хлопьями пепла. Кое-где тени истончались до прозрачности, уступая место разбавленному расстоянием свету придорожных фонарей, льющемуся из разбитых окон. Мягко ступая, он осторожно шел на звук истерично надрывающегося телефонного звонка, который с трудом пробивался сквозь плотную пелену окутывающей этаж безликой темноты.       За полуразрушенной кирпичной стеной, ранее вероятно отгораживающей основной зал от технических помещений, мобильник лежал в матово-черной луже у окна. Сам же Кей, вернее, то, что от него осталось, нашелся рядом. Уличный ветер, пробравшийся через разбитый стеклянный глаз заброшенного склада, шевелил горку зернистой пыли. По воздуху плыл манящий аромат крови и едкий запах жженой плоти, который невозможно спутать ни с чем другим – Учиха в свое время застал множество чужих окончательных смертей. На неровном бетонном полу угадывались кровавые следы, но, скорее всего, они принадлежали самому Бруха – Сородич, устроивший тотальную теневую чистку целого павильона, не мог оставить столь глупой наводки.       Тени откатились назад, давая Мадаре осмотреться – а взглянуть и, правда, нашлось на что. Широкая металлическая балка, одна из ряда тех, что опирались на стену, оканчивалась гибко свернутым в несколько рядов белоснежным позвоночником. Кое-где в потеках крови, ребристые косточки напоминали пышное белое шейное кружево старинного одеяния. И в центре переплетенного хребта укрепилась, с выражением безграничного ужаса на лице, отрубленная голова Бруха. Рот его широко распахнулся, а правый глаз, убийцей аккуратно извлеченный из глазницы, повис на тонкой нити нерва, напоминая застывшую окровавленную слезу. Похоже, последние минуты нежизни для мальчишки стали не самыми приятными.       Мадара шагнул к столбу и провел рукой по шершавому боку, собрав немного крови, сползшей вниз. Неизвестный неплохо постарался, чтобы композиция выглядела законченной. Учиха тоже любил композиции, но после перехода на другую политическую сторону, пришлось остановиться на фруктовых. Он сбросил с мобильника автонабор, прерывая хрипящую мелодию звонка, и зал погрузился в недвижимую тишину.       Мадаре вспомнился давно почивший знакомый Сородич – ярый коллекционер голов бесполезных подчиненных, провинившихся птенцов и своих многочисленных врагов. Отступник из клана Тореадор – Мадара видел его несколько раз за работой, хотя тот предпочитал называть действо «созданием еще одного шедевра, мой любопытствующий друг» – отрезал голову быстрым хирургически точным движением. И пока она еще не вспыхнула посмертным пламенем, преображал Изменчивостью, после чего помещал в отдельный стеклянный ящик. Причудливые головы, изуродованные или украшенные вампирской магией, множеством теснилось в большом аквариуме, декорирующем апартаменты старого вампира. Прекрасная и разнообразная коллекция постоянно пополнялась.       – По крайней мере, мне не придется марать о тебя руки, – произнес Мадара, улыбаясь не то белеющим на вершине столба остаткам неоната, не то серым пыльным теням вблизи.       От звука его голоса нарушилось хрупкое равновесие: тени закопошились и взбудоражено зашептали на разные лады. Тысяча тончайших нитей рванулась к нему, стремительно окружая, поедая и без того скудный свет. Не раздумывая ни секунды, Мадара нырнул в собственную Тень, растекаясь по бетону масляно-черным овалом, и юрко проскользнул в одну из длинных трещин.       Протиснувшись гибкой темной змеей между этажами, Мадара стек нефтяным пятном из расселины в боковой стене склада, а затем вернул себе прежнюю форму. Он запрокинул голову, разглядывая покинутый четвертый этаж, вокруг которого кружили вороньем упустившие добычу тени.       Отличная ловушка – поглощала всё, до чего дотягивалась, и, подобно голодной черной дыре, никогда не отпускала добычу из своих цепких лап. В свое время Мадара разработал ее, когда понадобилось более хитроумное и смертоносное оружие, а позже обучил своих беспокойных потомков. И вот, настал тот чудесный момент в жизни каждого Сира, когда собственные, кровь от крови, Дети решают нанести визит. Заодно поточить когти о его территорию, застрелить собаку, переполошить соседей и поднять на уши мирно спящих в своих гробах стариканов. Такое течение событий неприятно, но закономерно, если стремительно и в гордом одиночестве покидаешь Саббат, неосмотрительно оставив жизнь своим неуёмным детишкам.       Мадара стряхнул осевшую на плече пыль, и развернулся в сторону дороги. На сегодня приключений было достаточно. Покидая пустырь, он ощущал невесомое, точно чужое дыхание на собственной тени, присутствие. Учиха ненавидел, когда ему пытались угрожать.       Кто бы ни осмелился, он пожалеет об этом.

***

      Рассветное солнце вызолотило шпили небоскребов, а восточная сторона неба расцвела лепестками оранжевого, когда Мадара ступил на порог собственного убежища, наконец-то вернувшись домой. Просторный холл квартиры встретил сонмом радостно встрепенувшихся теней, ластящихся к рукам, и протянутой по паркету полосой неяркого света из гостиной. Разжечь камин, развести открытый огонь в его квартире, мог только один человек. Учиха сбросил пальто на услужливо изогнувшуюся тень и в несколько шагов достиг приоткрытых дверей комнаты.       – Нечасто ты приходишь под утро.       Кагами сидел, откинувшись на спинку дивана и пристроив подбородок на ладонь – на том самом месте, где парой ночей ранее развалился многоуважаемый Чистильщик. Он мягко улыбался, держа в свободной руке угловатый стакан из толстого стекла, в котором на треть плескалась золотистая жидкость. На маленьком столике перед ним стояла открытая бутылка виски.       – А ты не часто пьешь в мое отсутствие, – заметил Мадара, останавливаясь в дверях.       Кагами негромко засмеялся.       – Нужно же мне как-то скрасить невыносимое ожидание. Если хочешь, тоже можешь выпить.       Он протянул свободную от стакана руку, демонстрируя бледную с голубыми прожилками кожу запястья, и приглашающе взглянул в глаза. Мадара шагнул к нему, но присаживаясь рядом, проигнорировал жест. Закинув руки за спинку, вампир удобно устроился на кожаном диване.       – Знаешь, какие гости пожаловали в город? – спросил Мадара, пристально вглядываясь в лицо слуги, и, не дожидаясь, ответил: – Саббат.       Кагами покрутил стакан, любуясь на фоне огня янтарно-коричневыми переливами и отсветами напитка, а затем слитным движением выпил содержимое.       – Думаешь, работа Обито? – ничуть не поморщившись от алкоголя, почти утвердительно произнес он. – Это Дитя ненавидит тебя до глубины души. Неудивительно – после всего, что ты с ним сотворил.       Иногда искренность Кагами раздражала, но именно это качество Мадара больше всего в нем и ценил. Только два человека могли говорить ему в лицо все, что думали, и после гарантированно не развеяться по ветру. Учиха Кагами, старый друг и преданный слуга – один из этих двоих.       Кагами плеснул из бутыли еще немного виски и с наслаждением вдохнул насыщенный аромат старого напитка.       – Что-то долго он собирался отомстить мне.       – Клыки отращивал, – улыбнулся Кагами, вновь откидываясь назад и расслабленно прикрывая глаза.       За пять столетий он ничуть не изменился: худощавый; с угольно-черными вечно растрепанными волосами; с темными глазами, что казались еще темнее на фоне бледной, редко видящей солнце, кожи; с мягкой полуулыбкой, частенько трогающей губы. Кагами – воплощение того, как все же удивительна сила вампирской крови. Достаточно одного глотка, чтобы и старость, и болезнь, и человеческая слабость отступили, освобождая путь к практически вечной жизни – и к вечной службе. Он был гулем, его смертным слугой, и преданно служил, привязанный Узами крови.       – Кстати, тебе прислали письмо, – Кагами вытащил из-под бутыли тонкий конверт со знакомым гербом на бордовой печати, и протянул его Мадаре.       Тот вскрыл письмо и углубился в чтение. Не привыкать продираться сквозь витиеватые конструкции, вот только пышные словесные обороты удивительно смотрелись, будучи написанными резким рубленым почерком. Послание явно писал крайне занятой вампир, у которого не находилось лишнего времени; да и бумага в местах уважительных обращений к «почтенному Сородичу из клана Теней» и прочая-прочая, едва ли не рвалась под нажимом перьевой ручки. Кажется, он догадывался, кто лично исписал целый лист бумаги – вкупе с недавним визитом Наруто, выглядело все это далеко недвусмысленно.       – Приглашение на совет, – констатировал Мадара, и бросил письмо на столик рядом с полупустой бутылью.       – В этот раз пойдешь, – уловив ворчливые интонации в его голосе, догадался Кагами.       – Да, – кивнул Мадара, и задумчиво потер подбородок. – Нужно проследить, чтобы никто из них не приписал мне появление Саббата в черте города. А ты тем временем выясни, где находится дневное убежище щенка и его стаи.       Если Обито объявился в городе ради мести, то явно не в одиночестве. После стремительного перехода города под власть Камарильи, у Мадары осталось значительное количество недругов в Саббате. Можно даже с уверенностью предположить, что не одно поколение новоиспеченных саббашитов воспитывалось с мечтой заполучить голову Учихи Мадары в качестве боевого трофея.       Мадара хмыкнул:       – Только не убивай их.       Кагами кивнул и отставил опустевший стакан. Дрова в камине приятно потрескивали. Очертания огненных всполохов дрожали на стенах, как будто играя с тенями.       – Все же отличный напиток – у него привкус дыма, ты знал? Изготавливают даже отдельные сорта такого виски, – произнес Кагами, лукаво улыбаясь краешками губ. – Уверен, что не хочешь попробовать?       Мадара взял его за руку и медленно стащил рукав рубашки, обнажая бледное запястье. Наклонившись ниже, вампир глубоко вдохнул аромат чужой кожи: приятный коктейль из дорогого виски и лаванды. Кровь всегда отражала характер своего хозяина, и он давно привык к легкой миндальной горечи на языке. Кагами затих, не пытаясь освободить руку, а слышимый только вампирскому слуху стук сердца стал быстрей.       Мадара прикрыл глаза, еще чуть-чуть наслаждаясь моментом. Все-таки иногда позволить себе расслабиться – не так уже и плохо.

***

      Редкий вампир может сказать, что помнит свое Становление так, словно это произошло вчера, еще реже можно услышать рассказ о прошлой жизни. Особенно об этом не распространялись – бытие слабым, слепым и беззащитным смертным новоиспеченные сородичи стремились забыть как можно скорей. Старые же, повидавшие не одну тысячу ночей, более заняты играми во власть, нежели ностальгией.       В семье Учиха родичи были все, как один: статные, черноглазые, с колким ершиком темных волос и болезненно-бледной кожей. Соседние кланы шептали о них всякое, но кто будет слушать сдавленный шепот проигравших? Хотя и проигравших толком не было – не выживали. Огненный клан никогда не оставлял врагов за спиной.       Если бы Мадара знал, что этот закат последний, который ему довелось увидеть, то, пожалуй, он бы задержался в лучах жаркого июльского солнца еще на пару минут. Или это был уже октябрь? С той ночи в далеком одной тысяче двухсот втором году минуло без малого восемьсот лет – незначительные мелочи могут стираться даже из памяти бессмертного существа.       Мадара родился четвертым из пяти сыновей лидера, но он сильнее прочих стремился стать лучшим из них. В десять он убил своего первого противника – юркого мальчишку, как и он сам, из враждебного клана за рекой. В двенадцать он возглавил отцовский разведывательный отряд – по его наводке уничтожено под корень несколько стратегически важных селений. В пятнадцать он в холщовом мешке принес лидеру семьи голову властителя соседских земель – болтливый старик отныне не сможет трепать имя Учиха, а их собственные владения расширятся на долгие сорок миль к северу.       В шестнадцать гибнут два его старших брата: он топит предателя из своих в его собственной крови и не снимает белое месяц – сейчас Мадаре не вспомнить даже имен братьев, не то что их лиц. В семнадцать умирает третий брат: мучительная хворь забирала его долгими месяцами, по частям – сначала отняла оливково-черные глаза, затем укрыла густой тенью разум, после самой долгой осенней ночи в году, он просто не проснулся. Бледная, как полотно, заплаканная мать отошла к предкам почти вслед за третьим сыном, оставив на отца Мадару и его последнего брата.       В двадцать лидер Учиха, их отец и глава дома, за мелкую провинность бросается на младшего с обнаженным мечом – Мадара сам хладнокровно всаживает в него клинок. Под весом тяжелого тела, единственный оставшийся у него брат не видит, как дрожат его руки.       В двадцать один Учиха Мадара устраняет братьев отца и ближайших родственников, отсекая возможных конкурентов на власть. В двадцать два он принимает на себя обязанности лидера. Теперь Мадара – власть на многие мили окрест, и более никто не посмеет поднять руку на его брата.       В двадцать пять он просыпается со связанными руками в узком деревянном ящике под толщей земли.