Одинокая дорога

Он специально приезжал в одно и то же время, лживо отчитываясь, что едет на обед, хотя никогда не переступал порог этой забегаловки. Стоял у патрульной машины, облокотившись об неё, но даже не подходил к витринам, стёкла которых украшали тематические наклейки; с одной стороны – красиво, с другой – мешало ему за слежкой. Шериф практически не моргал, дышал редко, ощущал себя статуей, надеясь, что он действительно умел сливаться с окружением, но знакомые проходящие то и дело кидались ненужными приветствиями, разрушая маскировку в его сознании. Худ вздыхал, редко отвечал взаимностью, от самых назойливых, хотевших развести его на бесполезную болтовню, уходил, чтобы потом вернуться снова к точке исхода, пытаясь справиться с бушующими внутренними демонами, от которых сердце качало кровь быстрее положенного. Так просто не могло больше продолжаться. Девушка и её брат, которых неправильно нарекали «близнецами», обедали здесь практически каждый день, заказывая себе то вафли с кленовым сиропом, то яичницу с беконом и пассированными овощами, из напитков предпочитая в основном кофе – как потом он успел выяснить; они болтали и смеялись, и витрина кафе – как экран телевизора – будто вещала одну и ту же серию ситкома, в которой ничего не менялось из раза в раз. Лукас улыбался, смотря в их спины, которые иногда поддёргивались, ведь они в «немом кино» смеялись над чем-то, и он сам усмехался, гадая, какую же шутку на этот раз выкинул Лидс. Худ хотел бы это знать, но… продолжал стоять на месте, вздыхая, морщась от воспоминаний, которые преследовали его не только в ночных кошмарах. Нет, нет и ещё раз нет! Все те, кто ему дороги, все, кого он любил и кем дорожил, страдали рядом с ним, умирали, а с Габриэль… с ней он не мог так поступить. И одновременно – снова обжечься о возможность кого-то любить и быть взаимно любимым. Лукас покачал головой, сжимая кулаки; всё слишком… сложно. Его с первого дня знакомства с семьёй Лидс тянуло к Габриэль, как магнитом, хотелось касаться её, смотреть ей в глаза и утопать в них, задерживая дыхание, мысленно умоляя спасти его из клетки безумия, в которую его загнали жизненные обстоятельства и… люди, которым не стоило доверять. Любовь – зла; и Худ слишком хорошо понимал смысл этих слов. Но когда девушка коснулась изнанки его ладони самыми кончиками пальцем, мужчина думал, что его сердце взорвалось петардой; он застыл, глядя на неё, и это её милое: - Может, поужинаешь с нами? Чуть ли не стало для него смертельным ударом. Всё начиналось точно так же, как и больше пятнадцати лет назад: то же прикосновение, та же ни к чему не обязывающая просьба, тот же взгляд и мягкость кожи её тонких пальцев, которые хотелось бесконечно целовать-целовать-целовать. Но тогда Лукас, раненный прошлым, сделал шаг назад, на выдохе произнеся то, о чём жалел до сих пор: - Не сегодня. Габриэль грустно вздохнула, но попыталась улыбнуться, и Худ сразу хотел передумать, извиниться, сказать, что его просто вызвали в патруль, а завтра, послезавтра и последующие дни он весь её, но шериф струсил, пасовал перед возможной лучшей жизнью и ушёл, развернувшись, ускоряя шаг, прошептав короткое «прости», которое так и не долетело до адресата. И последующие встречи, такие редкие и короткие, он старался держать девушку на расстоянии, мучая и себя и её своим решением. Понимая с каждым разом, что сдерживать собственное обещание становится всё труднее. Он ведь видел, чувствовал всей душой, понимал, что Гэби – детка – совсем не такая, как Эна: всё, что делала девушка, было искренним, и она никогда не требовала ничего взамен от шерифа, которому было неловко даже брать домашнее печенье с противня, думая, что ему надо сделать ей в ответ какой-то подарок, хотя это угощение она готовила для гостей… И он тоже входил в этот список. Лукас отвернулся, смотря на дорогу, будто наблюдая сквозь прохожих и проезжающих машин, пытался найти ответ на волнующий его вопрос: «как правильно поступить?». Разум твердил, что не стоило повторять ошибки прошлого, но сердце отчаянно рвалось к блондинке в руки, и воздуха в лёгких стало катастрофически не хватать, что Худ выдохнул со свистом. Если всю жизнь бояться прошлого… какой толк тогда вообще жить? Шугар говорил ему, что ему стоит присмотреться, пойти навстречу, раз она ему так нравилась; Джоб парировал, что новые отношения до добра не доведут и сам вызвался проверять Лидсов, и Лукас обещал ему, дал клятву как малолетний бойскаут, что не станет лезть в неприятности… и всё равно сделал в итоге по-своему. Тогда он дал себе слабину, поговорив с Габриэль, спонтанно рассказал о том, что его мучало, и она… не оттолкнула его. Только в ней и её взгляде Лукас видел своё отражение: не сексуального объекта, которым можно воспользоваться на пару ночей, а… личность. Она видела в нём человека: живого и настоящего, со своими эмоциями и проблемами, и не осуждала его за спиной ни с кем, а просто просила: - Будь осторожен. И Худ кивал; конечно будет - только рядом с ней. А потом, после короткой разлуки, из-за некоторых обстоятельств, связанных с Дэвой, ему снова приходилось встречаться один на один с человеком, с которым он забывал, как дышать – Эна словно сдавливала его горло невидимыми руками, надеясь окончательно избавиться от него. Раньше Эна… Нет! Она Кэрри Хоупвелл и точка! Лукас теперь при ней чувствовал себя… никак. Не было ни злости, ни обиды, ни страсти, вспыхивающей спичкой до пожара, а было лишь… гложущее ничего. Он смотрел на фигуру бывшей любовницы и просто шёл мимо, обмениваясь с ней короткими фразами; пара предложений, выписанный штраф, крик Гордона и истерика Эны-Кэрри, ненависть его родной дочери к нему… всё пролетало мимо, будто в него швырялись кусками ваты. Он разворачивался и уходил от конфликта, заканчивая льющееся негодование фразой: «Это моя работа», и уезжал, не оповестив участок, к автомастерской Лидсов, чтобы смотреть так же, как и сейчас, в окна, наблюдая двойняшек, которые умели уходить от проблем и наслаждаться жизнью. А Худ… Что ему мешало наслаждаться жизнью сейчас? Шериф хмыкнул: прости, Джоб, но, похоже, влипать в неприятности – это уже привычка. А его привычку звали «Габриэль Лидс», и он ничего с этим не мог поделать. Только, наконец, решиться на шаг, который – Лукас был уверен – изменит его жизнь: в худшую или лучшую сторону – время покажет. И, собравшись с силами, он сделал шаг вперёд, накрывая ладонью дверную ручку, несколько секунд сомневаясь в своём решении. Открыть или нет? Колокольчик зазвенел над головой, подпрыгивая, и не все постояльцы, а только особо любопытные, повернулись в сторону входной двери; Лукас Худ не частый гость забегаловки, но ему странно непривычно здесь находиться. Он стоял на месте, словно врос в пол, боясь подойти к Габриэль, но она сама заметила его и повернулась. Окружающий шум растворился в напряжении, сосредоточенном между ними. Худ мог сбежать, снова уйти и оставить все свои мечты и надежды разбитыми, но улыбка, тронувшая её губы, выставленная вперёд нога, привлекающая внимание татуировкой цветочного узора, которая будто гипнотизировала его взгляд, сдерживали шерифа до последнего. Может быть, в будущем, он пожалеет о своём решении, а пока… - Привет, - хрипло кивнул Худ, уверенным шагом направляясь к той, которая не похожа ни на Эну, ни на Ребекку, ни на Кэт Муди, Шивон и других. - Привет, - Гэби выпрямилась, не сводя с него глаз. Лукас шёл к ней, а самого внутренне всего трясло; может, Джоб прав, что он вечно куда-то спешит, что цепляется за отношения с человеком, которого знает всего-ничего, но не может никак этому противостоять: ему казалось, что Габриэль Лидс он знал всю жизнь, и что в этот раз его выбор правильный. И что, наконец, его ждёт та жизнь, о которой он мечтал, и которая задержалась на целых пятнадцать лет. Но если бы не это, Лукас никогда бы не познакомился с этой замечательной девушкой, которая стала для него семьёй. И которую хотелось уже на глазах у всех целовать-целовать-целовать.