Падение

Кто из нас станет первым, Кто сможет сказать: "Извини, я остыл"?

Марина в очередной раз поцеловала Глеба в щёку, пытаясь добиться внимания. Он только тряхнул головой, продолжая смотреть в пустоту. – Марин, не сейчас. Девочка, не обладая даже задатками умения видеть чужие эмоции, понимала других только с прямых слов вроде «я не в настроении», или «я устал», или «я хочу сделать так, а не иначе». Зато, получив такую достоверную информацию, она никогда не пренебрегала чужими чувствами, умела учитывать настроение и не обижалась, когда что-то шло не так, как хотелось ей. – Что-то случилось? – вздохнув, Марина приобняла Глеба за плечи. – Брат приезжает. Вадим действительно должен был вернуться сегодня, крайний срок – завтра. И чем ближе становился «час икс», тем хуже Глеб себя чувствовал. Предстоял серьёзный разговор, и младший при всем желании не мог бы к нему приготовиться. Зато и Вадим об этом разговоре догадывался, благодаря маме, которая чуть не каждый телефонный звонок рассказывала, с какой чудесной девочкой Глеб проводит время, как быстро они сдружились, и как она за них рада. Разговоры между братьями были предсказуемо короткими – их отношения не годились для такого обсуждения. В голосе Вадима после рассказов матери слышалось сначала удивление, потом раздражение, теперь Глебу мерещилась – он надеялся, только мерещилась – проскальзывающая злость. Так что скрываться от брата было бессмысленно. Да Глеб и не собирался: с Вадимом он привык быть честным. И он не думал говорить о Марине, как о чём-то временном. Да, он планировал расстаться с Вадимом. Эта мысль пришла не сразу. Сначала казалось, что именно с ним — настоящее, а она — даже не замена, а проба чего-то нового, это даже изменой не выглядело. Потом появилось странное ощущение, что брат был давно, или что этого не было – не могло такое быть на самом деле. А Марина была — живая, настоящая. Когда Вадим пообещал приехать, Глеб понял, что нужно выбирать. И испугался сам себя. Того, что он мог сначала быть с братом, а потом изменить ему. И того, что мог проводить время с девчонкой, все еще принадлежа брату. Если он кого этим и обманул, то только себя. Страх прошел, и выбор стал очевиден. То, что было честным, настоящим, ненавязанным, правильным. То, что не нужно было скрывать, что не требовало каких-то жертв. Он выбрал Марину. Теперь оставалась самая малость — сообщить об этом брату. Глеб даже надеялся, что Вадим сам как-нибудь скажет, что нашел себе девушку, а то и невесту, или хотя бы парня, и что брат, как любовник, ему больше не нужен. Наверно, было бы обидно, но ведь он сам поступал не лучше. Или, что узнав от мамы про девочку, Вадим бросит его без лишних разговоров. По принципу "украл – в тюрьму", только "изменил – расстались". Но было понятно, что всё это только мечты – Вадим умело привязал его к себе и отпускать не собирался. Не в ближайшее время. И наличие каких-нибудь девушек "на стороне" – Глеб видел их в общаге, например, – ничуть не изменяло его чувств. Значит, и Глебу такое, наверно, простилось бы. Или Вадим запретил бы ему крутить романы, но расставания там точно не было бы. Так что от разговора было не отвертеться. И Глеб только надеялся, что получится ещё немного посидеть вот так на детской площадке перед домом, пуская мысли, пусть и безрадостные, в свободный полет. — Эй, Глеб! — он так задумался, что далеко не с первого раза услышал вопрос Марины, – что страшного в приезде брата? Глеб махнул рукой, показывая, что объяснять бесполезно. Но Марина, опираясь на личный опыт, додумала сама. – Он тебя бьет? – вопрос прозвучал слишком обыденно непринужденно. — Да, – легко соврал Самойлов. Брат никогда не поднимал на него руку, но говорить правду... проще оклеветать Вадима, чем объяснить, или хотя бы намекнуть на род их отношений. И кто знает, насколько это будет ложью после их разговора. Марина понимающе кивнула, и прижала к себе мальчика. Он был бы рад расслабиться, но ее близость только больше нервировала, как напоминание о предстоящем признании. — Твою ж мать! – Глеб выругался так неожиданно, что задремавшая Марина вздрогнула и открыла глаза. Самойлов-младший, не отрываясь, смотрел на знакомую фигуру, подходящую к их подъезду. Стоило бросить первый взгляд и по телу разлилось привычное тепло, раньше предвосхищающее радость встречи, но вместо нее наступил болезненный страх. Глеб понял, что у него дрожат руки. Марина проследила его взгляд и только снова вздохнула. Мамы дома не было, и подниматься в квартиру совсем не хотелось. Но казаться убегающим и оттягивать неизбежный разговор Глеб не собирался. Если уж принимать решения и совершать ошибки, то и отвечать за них, как взрослый человек. Иначе лучше действительно оставаться под опекой старшего. – Я пойду, – встать на почти ватные ноги оказалось очень трудно. – Удачи, – тихий голос не принес утешения. Войти в квартиру без лишнего шума не получилось – стоявшая у двери сумка брата неудачно подвернулась под ноги. Когда Глеб достаточно отматерил её и поднял голову, в прихожей уже стоял брат. – Вадик? – младший едва подавил желание привычно броситься ему на шею. Даже не забытое чувство, а привычка. — Здравствуй, Глеб, — Вадим удостоил младшего короткого поцелуя в щеку, — поговорим? Глеб молча кивнул, разулся, и поплелся за братом в их комнату. Почему-то появилось желание извиниться и оставить все как раньше, но Глеб отчаянно боролся с ним, потому что как раньше быть уже не могло — не после того, как он узнал, что может быть иначе. И это иначе показалось правильнее и лучше. — Ну, и что у тебя за девчонка? — Вадим устроился на диване, а Глеб так и стоял, виновато опустив голову вниз. Слова не шли. — Глеб, ну ты чего? Иди сюда. Младший только помотал головой, оставаясь на месте и заливаясь краской стыда. Он не думал, что будет так сложно разорвать эти отношения. Голос брата был ласков, и память возвращала его к тем дням, когда он мог принимать любовь брата. Хотелось выкинуть все эти мысли и с пустой головой сказать то, что давно планировал. — Да не буду я злиться на тебя. Кто она? Одноклассница? Впрочем, мне все равно, с кем ты без меня развлекаешься, — не дождавшись ответа, Вадим продолжил разговор сам. — Нет, Вадик, — Глеб смутился ещё больше, говорить получалось с трудом, — она... она не замена. Я хочу быть с ней. Прости. Вадим резко поднялся, в два шага подходя к брату, тот сжался, ожидая чего угодно. Старший грубо поднял его лицо за подбородок. – Повтори, – в голосе слышались напор и сила, всегда восхищающие Глеба, но редко обращенные к нему. Но и хорошо скрываемую обиду Глеб, знавший брата, почувствовал. — Я хочу быть с ней, — едва преодолевая страх, проговорил Глеб. Несколько секунд паузы – Вадим почти не менялся в лице, только в глазах на секунду мелькнули злость и боль, но тут же затихли. Он улыбнулся, как всегда мягко и с любовью, словно не слышал слов Глеба. — Ладно. Он неожиданно наклонился и властно поцеловал брата. Тот трепыхнулся и безвольно замер, позволяя ему это, почти отвечая, отдаваясь такому привычному чувству. Но тут же опомнился, вырвался и выбежал в коридор, быстро обулся и выскочил в подъезд. Вадим усмехнулся, услышав хлопнувшую входную дверь. Глеб, хоть и рос, но ничуть не менялся. Снова вбил себе в голову какую-то идею и изо всех старается ей следовать. Пусть так, тем более, его можно понять, весну с ее гормонами и тот самый страшный подростковый возраст никто не отменял, а Вадим не просто уехал, а зарылся в учебу так, что спал через день, и ни о каких встречах с братом речи просто не шло. И Глеб, склонный к максимализму, не мог позволить себе какое-то временное, несерьезное увлечение в угоду чуть менее возвышенным, чем вечная любовь, чувствам. И прямо сейчас убеждать его было бесполезно, это грозило ссорой с истерикой и обвинением его — старшего — как главного виноватого в их неправильных отношениях. Поэтому "прощальный" поцелуй был просто напоминанием, который не даст ничего сейчас — но как же, черт возьми, нравится его целовать! — зато заложит основу для будущих сомнений. И хотелось бы верить, что Глеб не сможет так это оставить и вернется. А если нет... Вадим найдет способ его удержать. Старший так привык, что Глеб — его. Это не носило никаких названий, младший просто принадлежал ему безраздельно и полностью, и Вадим готов был давать ему за это то, в чём он нуждался: заботу, защиту, ощущение любви — чуть более сильной, чем положено братьям, что там еще? И, кажется, обоих это устраивало до недавнего времени. Вадим выругался и закурил, открывая окно. Что ни думай, а обидно было. И... Больно, наверно, тоже. За окном Глеб сидел рядом с какой-то девчонкой, крайне неопрятного вида. "Она и есть" подумал Вадим со смесью отвращения и зависти и закрыл окно. Глеб спускался медленно, стараясь успеть все обдумать. Можно сказать, разговор прошел... удачно. Не пришлось ничего объяснять, хотя Глеб чуть ли не речь распланировал с выяснениями отношений, обвинениями во всех (на самом деле, общих) грехах старшего, с обязательной истерикой, с Вадимом, который в чем-то его убеждает... самому тошно. В этом было что-то... от надежды, что его переубедят, вернут, уговорят. Планируя этот разговор, Глеб как-то забыл, что Вадим многословностью и истеричностью, в отличие от него самого, не отличается. Но этот поцелуй... — Глеб раздражённо потёр губы, казалось, они все еще горят — так привычно и тепло, с легким запахом сигарет старшего, с его неповторимой властной нежностью... Он потряс головой, отгоняя наваждение, — его мысли уже потекли дальше, в воспоминания о том, что могло следовать за такими поцелуями. Лучше бы ударил, на самом деле, и не было бы так явно неуютно, словно сделал что-то не так, но не понять, что именно, и Марине было бы что сказать, ведь никаких подтверждений ее предположению не появилось. Вздохнув, он вышел к ждущей его девочке. Но некое сомнение все ещё терзало его: "так отпустил... будто что-то придумал...". Поздравив себя с паранойей, младший кивком поприветствовал Марину.