Падение

Странно, что не ты целовал и дул на раны!

Глеба разбудил шум за стеной, будто кто-то активно передвигал мебель. «Вот твари, кто же так рано шумит» - проворчал он сонно. «Так рано» оказалось первым часом дня. После выступления не стало необходимости ездить к Вадику, хотя периодически он всё равно срывался в Свердловск, хотя бы раз в неделю. Учиться усердно потребность тоже пропала — мамина благосклонность больше не требовалось, поэтому он прогуливал школу каждый раз, когда была возможность: гулял по Асбесту, ездил к брату, или просто отсыпался. Именно от этого важного занятия его оторвали шумные «твари». Поняв, что уснуть не удастся, обматерив всех ранних жаворонков, идиотских соседей и мебельщиков за компанию, Глеб оделся и, найдя на кухне завтрак вместе с запиской, где мама выражала надежду, что он сходит в школу, вышел в подъезд, прихватив вместо портфеля гитару. Он быстро спускался по лестнице, на ходу проверяя наличие сигарет в кармане. Настроение было ни к чёрту. Вадим встречал его всё с меньшей охотой — близились экзамены, и он, занятый музыкой, обнаружил целый ворох долгов, который пытался успеть досдать. А визиты Глеба отвлекали и пророчили вылет, несмотря на всю его общественную деятельность. Кроме того, учителя постоянно обещали оставить на второй год, так что ему приходилось хотя бы иногда появляться в школе и делать какие-то задания. Сам Глеб, обнаружив, что лучше справляется с любыми делами ночью, отсыпался крайне редко, только когда мама была на работе, и он мог прогуливать школу дома. Так что недосып, традиционный весенний авитаминоз (спасибо маме за умное название), нехватка общения с Вадимом — во всех смыслах этого слова, сделали его еще более замкнутым и озлобленным. Он срывался на мать, когда та пыталась с ним поговорить, даже кричал на брата по телефону, потом долго плакал от непонятной обиды, стыдился этого и злился ещё больше. Ненавидел себя за слабость, за слёзы, за прогулы, за срывы... Ненависть переросла в нанесение себе увечий: сначала тонкие порезы кухонным ножом, а потом всё дальше и изощрённее. Вид незаживающих ран злил ещё больше, и всё повторялось по кругу. Помогала только музыка, но ее было недостаточно. Именно спастись музыкой Глеб и стремился, сбегая по лестнице, когда на него неожиданно налетело нечто. — Ой! - Нечто взвизгнуло и оказалось девочкой где-то на год младше Глеба. Вид у неё был растрёпанный: чёрные волосы, заплетённые в косу, выбились из неё, образуя ореол, небрежно расстегнутая куртка открывала мятую футболку с непонятным пятном, из-под юбки виднелись разодранные колени. — Извини, — буркнул Самойлов, намереваетесь пойти дальше. Но девочка оказалась настойчивой. — Ты здесь живёшь? Глеб кивнул. Вбитое в голову взаимоуважение не позволяло просто пойти дальше. Да и девочка была любопытной, непохожей на одноклассниц, которые все как одна строили из себя нечто среднее между английскими леди, советскими женщинами и размалеванными матрёшками. — Меня Марина зовут. Мы с родителями только переехали. «Так вот какие твари шумят!» — подумал Глеб, но злиться на новую знакомую не получалось. Огромные тёмно-зелёные глаза смотрели неподдельным интересом с теплотой. — Глеб, - коротко представился Самойлов. — А ты чего не в школе? — Прогуливаю, — он отмахнулся. — Ваау... — в голосе послышалась зависть, — а мне родители за это такое устраивают... особенно отец. Как раз отца у Глеба почти не было. Был брат, но его воспитание заключалась совсем в ином. Пока Глеб ворочал тяжелые мысли о Вадике в своей голове, девочка продолжила расспросы. — А это гитара? — Да. — Прямо настоящая? Ух ты! — она даже подпрыгнула, — Ты играешь? — Да, немного, — кивнул Глеб без лишней скромности. Играет. Немного. Даже выступил один раз с... опять Вадим, куда же без него. — Я бы послушала... – «тонко намекнула» Марина. — Я как раз шёл к карьеру. Там тихо и красиво, — признался Глеб, запоздало вспоминая продолжение: «мы проводили там время с Вадиком». — Можно с тобой? — Смущение ей было неведомо. Глеб задумался, но решил, что отослать надоедливую соседку может всегда, а познакомиться с таким любопытным субъектом удаётся не каждый день. — Пошли... — Марина уже двинулась к выходу, — а тебе не надо у родителей спросить? — Всё равно не отпустят, — она махнула рукой и выбежала на улицу. Глеб усмехнулся про себя и отправился догонять девочку-сорванца. Вернулись они поздно ночью. Ирина Владимировна только всплеснула руками, да отправила Глеба с утра в школу. А вот Марина, он встретил её на перемене, обзавелась синяком на всю щеку. Впрочем, Глеб тоже без травм не обошёлся: под рукавом рубашки прятались новые порезы. Если раньше он наказывал себя за излишнюю тоску по брату, то теперь — за то, что позволил себе забыть и быть счастливым без него. Глеб всю ночь проклинал тёзку Цветаевой за то, что она переехала в его дом. Но при встрече они улыбнулись друг другу как старые знакомые. Отказаться от новой подруги оказалось невозможным. Глеб, чтобы ни думал, не очень этого хотел, а она, не обременённая излишней скромностью, навязывалась сама. Могла даже зайти за ним утром, заставляя идти в школу потому, что без него ей было скучно, и ничего, что они почти не виделись. После уроков они часто уходили куда-нибудь вместе. Марина оказалась искательницей приключений, в которые втягивала Глеба. Ему это и нравилось, и нет. Например, играть в заброшенном здании завода любимые песни было интересно и даже романтично, А вот убегать от ментов с гитарой наперевес - не очень. Правда, Марина была довольна и тем, и этим. Эта девочка была его противоположностью, но не походила и на брата. Глеб даже не пытался их сравнивать. А вот ощущения при встречах анализировал постоянно. С обоими было удивительно легко. Но Вадик был, скорее, стеной. С ним младший чувствовал себя защищенным, но и слабым. Брат позволял ему быть таким, и он не пытался меняться. Марина же — «дружеское плечо», с ней не хотелось быть слабым, было желание что-то делать, куда-то идти. Она умела убеждать, но он никогда не чувствовал давления. Она была искренней, а Вадима приходилось разгадывать. С ней он не чувствовал себя ребенком, иногда ему даже казалось, что он несет за неё какую-то ответственность, хотя свою независимость Марина могла отстаивать хоть кулаками. И Глеб понимал, что влюбляется в эту девочку-воронёнка. И это было совсем — абсолютно — не то, что он чувствовал к Вадиму. Никакой зависимости, никакого ощущения подчинения. К тому же, с ней он не думал о том, что тревожило его последнее время. Шрамы заживали, в кухне больше не летали тарелки, даже учиться он стал лучше. Только редкие звонки Вадима приносили такие боль и стыд, что хотелось выть и лезть на стены. «Сам виноват! — каждый раз заключал Глеб, — уехал. Бросил. Почти забыл. Да и, конечно, он там без баб не обходится». Мысли, которые этому самоубеждению противоречили, он загонял в дальний угол сознания. Началось лето. Учеба оставила Вадима в Свердловске до конца июля. Глеб впервые этому радовался, и злился на эту радость. Вместе с летом новое приходило в его жизнь. Первый поцелуй с Мариной случился в том же заводе. Он был смазанный и какой-то детский. Но Глеб успел заметить, что губы у неё сухие и теплые, и что пахнет она не сигаретами, а только что съеденным мороженым. А ещё, что ему этот поцелуй понравился. Она потом очень обстоятельно спросила: «это мы теперь встречаемся?» Глеб кивнул, затыкая внутренний голос, напоминающий о скором приезде брата.