Зов рода.

      До сегодняшнего вечера Наруто был уверен, что Саске никогда не заставит его бояться. Что никогда он не напугает его до полусмерти одним только своим видом. Поздний звонок на телефон Наруто воспринял с радостью, хватая аппарат и желая поделиться новостью – они с Хинатой пойдут в кино завтра – но ровно до тех пор, пока не услышал в трубке гробовое: «Я возле твоей двери. Открой».        Едва распахнув дверь, Узумаки посторонился в трансе, пригвожденный к месту ядовито-острым запахом чужой ярости. Немедленно захотелось закрыть дверь, выкинуть этого дикого, незнакомого альфу, что так и источает угрозу, но сделать парень уже ничего не смог. В квартире не было родителей – у отца была назначена конференция в Пекине, а мама днем вылетела следом за ним, чтобы сопровождать на официальном приеме. Помочь было некому, и Наруто устало сполз по стене вниз, слушая, как захлопнулась дверь в ванную, а затем полилась нескончаемым потоком вода.       Глаза друга были пусты и черны, и оставалось только догадываться, что же произошло у него дома этим вечером. Утром Саске почти не причинил ему вреда, предпочитая получать ударов побольше и побольнее, зато вечер неумолимо превращался в натянутую струну из ожидания и какой-то неуверенности. Ну, в любом случае, спать в ближайшее время им не случится, так что блондин потащился на кухню делать кофе покрепче. Кому-то определенно надо высказаться.       Через пятнадцать минут заметно присмиревший Учиха сидел за столом в нагло взятом отцовском халате и глухими прихлебками пил кофе. Узумаки понял, что в дУше другу полегчало, однако спрашивать и просить выложить все как на духу не решался. Что-то темное, болезненное залегло в душе у Саске, и блондин как никогда хотел помочь, но не знал, как и с какой стороны подступиться. Он нутром чуял, что это не то дело, где можно спустить пар, устроив простенький мордобой. Впрочем, оставлять все как есть на ночь он не хотел. Надо было разговорить друга, только как?.. Вопрос решил сам Саске, и Наруто даже вздрогнул, вовсе не ожидая начала разговора: - Ты поможешь мне. – Отрывисто брошенные слова быстро растворились под сводами довольно большой кухни дома Узумаки-Намикадзе. На них удивлённый блондин, тем не менее, отреагировал весьма быстро: - Как? - Ты ведь вовсе не дурак. – Выдержав паузу, но не дав разгореться перепалке, которую парень напротив всенепременно бы устроил, продолжил: - У тебя расположенность к психологии, психоанализу и... ты легко завоевываешь благосклонность и доверие. Это нам на руку… - Эй-эй-эй! – Наруто вспомнил, что он имеет голос, а его… судя по последним словам, собрались использовать, и даже не всего его, а частично – взять лучшее, его талант. – А ты ничего не забыл?! Кого ты хочешь заманить в ловушку, пользуясь моей болтливостью? - Боже, какой же ты все-таки шумный идиот, - прицыкнул брюнет, ставя кружку на стол и – такое бывает? – устало потирая лоб. – Брякаешь не думая. Это минус твоего таланта – неумение дослушать, и в том деле, которое я хочу предложить, оно тебе сильно помешает…       Наруто заинтересованно прищурился. Обычно Учиха не имел обыкновения посвящать его в свои планы… Да чего там – он его не воспринимал всерьез, а тут он определенно рассчитывает на его поддержку. В любой другой раз блондин не преминул бы шумно возмутиться по поводу таких вот нравоучений и тем более – от кого! – но сейчас молодой альфа нутром почуял нечто важное и интересное. Саске неторопливо вновь принялся за свой кофе, одними глазами наблюдая за другом, и будто приказывая взглядом дать ему минуту собраться с мыслью и попить из своей чашки. Зрительный контакт не прерывался ни на секунду. Узумаки понял, что этот разговор и это дело могут изменить всю его жизнь навсегда, обжигаясь об бортик чашки и с воплем разливая кофе себе на колени.

*****

      Фугаку раздраженно мерил небольшую прихожую собственного дома нервными шагами. Рядом мялась Микото, с той же нервозностью поигрывая ключами. Саске не появлялся дома уже более семи суток, и, хотя оба знали, где их сын сейчас, они хотели убедиться, что с ним все в порядке.       Альфа тоже нервничал – ему всегда казалось, что дети это нечто быстрорастущее, что отвяжется от него, когда научится ходить. Увы, в жизни все оказалось чуть сложнее. Отцовские чувства обострились на следующий же день, когда в доме почти перестало пахнуть младшим – запах хранился только в его комнате, в которой мужчина обнаружил одиноко слоняющегося по углам Итачи. Спрашивать, почему старший тут, не имело смысла, отец лишь криво улыбнулся, чем несказанно удивил сына – такой горечи и невысказанной боли никогда не просачивалось через его обычно невозмутимую и уверенную маску. На удивление, вечно гордо перемещающийся (иначе не скажешь) по дому Саске оказался сразу всем необходимым и родным, и Фугаку понимал, что тяжелее всех приходится именно Итачи. Потеря запаха истинной пары могла свести с ума – были случаи, когда альфа или омега в прямом смысле этого слова как сумасшедшие носились по улицам, нюхая воздух, будто дикие звери ища своего партёра.       Сейчас же родители понимали, что стоит нанести визит вежливости к Минато и Кушине и тонко намекнуть Саске, чтобы тот возвращался домой и не раздражал чужую семью своим присутствием. Или возвращался и не раздражал свою семью своим отсутствием – как верно сформулировать все это они пока не решили.        Вечерний город был несказанно более пустынным и свободным, так что через полчаса сцена действия перенеслось к большой высотке, в которой и жил на двадцатом этаже Минато с сыном и супругой. Чета Учих уже не мялась возле машины, не теребила ключей и не выказывала раздражения – это публичность.       Вдохнув поглубже, Фугаку подал руку жене, и оба зашагали в нежеланные гости.       У двери их встретил Минато, даже не удивившись позднему визиту, пропуская визитёров в прихожую. Спрашивать тоже ни о чем не стал, прекрасно зная, что за масками скрыты очень большие эмоции и взволнованные лица. - Наруто, Саске, к вам гости! – Только и крикнул Намикадзе, а глазами смотрел неотрывно на Фугаку: помочь другу Минато может и хотел бы, но никак не мог. Саске не то чтобы не регламентировал свое пребывание в доме Узумаки, но четко дал понять: он бесполезен не будет, и даже готов платить за временный приют, небольшой личный капитал как у Учихи, у него был.       Мотивировав всю заваруху с побегом как «решение проблемы подросткового самосознания» и «выход из-под родительской опеки», Саске довольно умело реализовал талант к переговорам – Минато согласился с его доводами и увещеваниями – кроме того, Учиха был почти незаметен в доме. Если он и появлялся на общих территориях, то редко, всеми своими действиями демонстрируя уважение ко владельцу территории, то есть к Минато. Хвалёная деликатность, школёность и удивительное отсутствие тяги к бытовым конфликтам – это подкупало врача, да и Наруто казался даже ещё более оживлённым, чем обычно, из чего мужчина делал вывод – происходящее не несет негативного окраса и последствий, так что пусть будет. - Отец, мама, - послышалось учтивое из-за поворота, и только после слов из-за угла вынырнуло лицо Саске – спокойное, слегка сосредоточенное и немного усталое. Так мог бы выглядеть человек, неустанно трудящийся над чем-то. Следом за ним по всей прихожей веселой тенью скакал Наруто, и общее впечатление было весьма комичным: настрой блондина напрочь сбивал всю деловитость Учихи-младшего, и создавалось ощущение, что ученика-заучку оставили с кандидатом на отчисление в последней попытке вбить в буйную головушку чуток знаний. Микото улыбнулась кончиком губ. Её мальчик просто прекрасно ладил с сыном их лучшего друга, и, несмотря на немного потрепанный вид, был ощутимо доволен происходящим. Фугаку поддержал жену едва ощутимой теплой волной феромонов, главе клана отрадно было видеть такую живость во взгляде обычно угрюмого Саске. Впрочем, взгляд младшего сына быстро вернулся на законное место, когда он учуял все эти милые проявления «заботы». Взрыва не произошло, но в прихожей стало ощутимо холоднее. - Как там Итачи? Надеюсь, болезнь его больше не беспокоит? – Слова как нож. Он помнил, почему теперь вынужден быть здесь, почему обязан делать все в одиночку, почему лишен семьи и самых близких ему людей… Лицемеры. - Итачи в прекрасной форме, - как-то глухо отозвался Фугаку, - только недавно вернулся домой после очередного визита в Токио, что следовало бы сделать и тебе. – Намёк прозрачнее некуда. - Разумеется, отец, - актёр, сколько смирения во взгляде. – Как только приобрету себе жилье, сразу же туда вернусь. - Хм, и когда же ты его себе приобретешь? – Фугаку картинно вскинул бровь, он так редко применял это хлёсткое умение, что почти и забыл, как оно делается. Вечно каменный вид. - При благоприятных условиях небольшую студию внесут в план новостройки и достроят через месяц. Если же будут проблемы, в том числе с финансированием, то через месяц и одну неделю, - железобетонные факты.        Саске, казалось, умирал от гордости, заявляя все это отцу, чего не было и в помине. Играть и переигрывать – занятный девиз, который он взял себе на заметку. Хотя на родственников это произвело должный эффект: Фугаку ощутимо напрягся, закипая, Микото разве что не зазвенела, натянутая струной.       Наруто тоже стоял в шоке, никогда не предполагая, что Саске применит придуманную им недавно методику на своих родителях. Зато воочию убедился в её эффективности… так сказать. Предложенный Учихой план перестал казаться мазнёй фантазий по тарелке с кашей, и то ли с ужасом, то ли с восторгом Узумаки понимал, насколько хваткий и страшный на деле партнер ему достался.       Впрочем, надо было спасать положение. Обстановка накалилась до предела и Наруто понял, почему Саске больше ничего не говорит: он ждёт, когда блондин применит свой «Талант» вживую, в полевых условиях. Вдохнув поглубже, парень принялся доказывать свою «полезность» делу. Ту полезность, которую так безуспешно (по личному мнению Саске-тренера) ему втолковывали всю эту неделю. Задержавшись на час с небольшим, ушли Учихи ни с чем. Наруто грамотно все вывел на выгодные позиции и все-таки заслужил скупое одобрение после отбытия чужих родителей. - А всё-таки любят они тебя. И чего бы ты свалил оттуда? – В тысячный, наверное, раз спрашивал Узумаки, и в тысячный же раз получал один и тот же ответ: - Не твоё дело. – М-да, навыки общения с людьми явно не конёк Саске, зато информацию из него тащить – хуже нету. Даже под пытками, поди, не расколется. И вообще, все-таки странный он. Дикий какой-то. Может ввернуть словеса так, что любой как за соловушкой в сад, а может и ни звука не проронить, но отбрить так, что вовек дорогу забудешь.       В последнее время Учиха вдруг активно начал налаживать игнорируемые до этого связи. Абураме, Нара, Хьюго – раз в неделю он стабильно общался с кем-то из семьи, все расширяя и расширяя круг своих контактов. И Наруто теперь постоянно таскался рядом. Собственно говоря, ударный тандем из каменной деловитости и личностного обаяния покупал многих, почти всех. Тяжелее всего приходилось с Нара – тот много понимал из планов Саске – но брюнет ничего против не имел. Шикамару тот еще фрукт – заденешь ненароком и бед не оберёшься. Взять хотя бы несчастных Мацураши. Наследника буквально втоптали в грязь – и мало ли что их клан превосходил Нара во влиятельности - вести себя так нахально с гением выпуска не следовало.       Однако за всеми этими улыбками, которые как карты менял Учиха, за этими оживленными разговорами Узумаки видел внутреннюю натяжённость, ярость и бунтующую насмешку, что грозила вот-вот выползти поверх масок на лицо, крича о превосходстве. Перед Саске спешили открыться все двери, а люди разных чинов и рангов – о, с отпрыскамии он общался только ради выхода на арену более влиятельную, чем шебуршание в детском саду – приветливо и благосклонно встречали такого восхитительно молодого и восхитительно целеустремленного юношу.       Учиха гордился собой. Хотя Наруто был уверен: в глубине души ему дела нет до того, кто даст ему очередной ключик от очередной дверцы. Брюнет воспринимал это как сложный квест, к чему методично приучал Наруто. Узумаки давно понял, что против танка не попрешь, хотя шел он на все это из других соображений. Сын Минато видел какой-то жесткий скол в самой сердцевине, видел, как неровно преломляется нестабильный свет, идущий из черных глаз. Они дрались сотни, тысячи раз, и Наруто знал: так внезапно закусить удила мог только очень больной в душе Саске. Очень глубоко раненный, задетый, истекающий кровью. Расспрашивать друга было бесполезно – казалось, он вообще забыл, что у него было что-то до приезда в дом Узумаки, и любая попытка завести разговор сводилась к погоде за окном. Может, Саске не искал утешения, не искал больше тепла, но то, что Узумаки мог ему дать – негласная поддержка, согласие, – давал в полной мере.       Учебный год упрямо заканчивался, и экзамены были не за горами, так что несмотря на достроенную полностью студию – две смежных студии – Учиха съезжать не спешил. Хьюга Хината, кстати, тоже отступать от своего альфы была не намерена, так что брюнету требовалась вся его выдержка, чтобы затащить упертого как осел Узумаки обратно к себе – готовиться. В привычной обстановке Наруто успокаивался и принимался за дело, подгоняемый щедрыми пинками от Саске. В конце концов, неуч ему в партнерах был не нужен, но постоянное брождение омеги рядом тревожило брюнета не на шутку – а вдруг Узумаки вместо сдачи теста успешно выпрыгнет ласточкой в окно по зову своей партнёрши?..       Однако была еще одна проблема, которая не давала покоя воспалённому мозгу.       Шестнадцатилетние.       Ему предстояло вернуться в клан, от которого он в последнее время упрямо бежал, для завершения своего ученичества, и попрощаться с детством. Нужно ли оно ему? Теперь? Кем он станет, если отвергнет волю клана? Бесфамильным?..       Это пугало молодого альфу гораздо больше предстоящих тестов и возможных тупостей в исполнении Узумаки. Пугало, потому что здесь он никак не находил для себя определенного решения. Всё это страшило своей неоднозначностью. Согласиться - значило вернуться в лоно клана, где все сообща лгали ему столько лет о чем-то - он даже не узнал о чем, - отказаться значило отвергнуть и перечеркнуть себя, свое имя, воспитание и сознание с самого рождения, перестать причислять себя к Учиха, перестать упираться в догматы клана… Упираться… во что?..

***

       Внутри холла царило мертвое спокойствие и тишина. Звук открывшейся двери был потусторонним, как и звук крепких каблуков, выдающих гулкое эхо при каждом шаге, все казалось пугающим и даже демоничным.       Впрочем, настроение у владельца туфель было рекордным за последние три недели. Чувство лёгкости не покидало омегу – это был омега, – и все казалось каким-то немного ирреальным, воздушным и легко выполнимым. После приёма назначенных ему таблеток мир раскрасился в какие-то новые, насыщенные краски, которых молодой человек ранее не замечал, и даже личная драма, на фоне которой все и происходило, не мешала это осознавать. Неужели организм, смирившись с недоступностью партнера для размножения, так радостно воспринимает самоубийство владельца в качестве будущего родителя? Так и хочет остаться невинным, так и радуется, что не достанется абы какому похотливому альфе, не выносит чужое семя.       Не это ли называют любовью Истинных?       Раздался негромкий мелодичный смех. Бархатный, отскакивающий от стен. Он давно не смеялся. И давно не лил слёз – а тут пару капель так и скатилось из глаз. Скатилось и нету.        И смех стих.       За порог головного офиса фирмы «Учиха.inc» вышел Итачи Учиха собственной персоной. В здании всегда было мало людей – руководство, в лице нескольких помощников и Фугаку с сыном, предпочитало тишину. Итачи же предпочитал одиночество. С мая ему стало спокойно. Везде пусто и одинаково ровно. Ни углов, ни стен, ни людей. Вот уже второй месяц как Саске покинул дом, и еще плотнее поселился в его голове. Двух часов в сутки было мало. Итачи всё свободное время посвящал младшему – брал старые фотки, играл в любимые раньше отото игрушки на компьютере, украдкой проверял его страницу в соцсети и гадал, что же затеял норовистый братик.       С каждым днём Итачи всё сильнее ощущал потребность в крошке ласки, хоть в чьей-то в руке, что нежно огладит его по спине, бокам, длинным ногам… Сильной, горячей и трепетной руке. Чьей-то… Увы, он точно знал, чью руку хотел. Чьи пальцы будто раскаленной плетью пытали его губы в ночных фантазиях. Чьи белоснежные клыки нежно плыли по изгибам его шеи к омежьей железе…       Ощущение зуда, тяжести, давления – все это было знакомо и одновременно так омерзительно. Желание побеждало разум, и Итачи ничего не оставалось, кроме как скорее ехать домой, надеясь «на авось». Может, в теплой ванне полежит и успокоится. Почти неделю он полностью заменял директора и зам. директора, поскольку родители решили взять отпуск на месяц и, впервые за последние три года, выехать куда-то за пределы родной Японии. В какой-то мере он был за них раз. Во второй половине меры он был рад за себя – тело нещадно бунтовало и требовало внимания – и об его позоре никто не узнает, ни по звукам, ни по запаху.       Вечера он коротал чаще всего завернутым в плед, с чашкой горячего горького шоколада – его пробило на сладкое, - или же в ванной, где мог подолгу гладить своё тело, вымазавшись в пену для ванн или гель для душа. Противиться себе… он уже не считал чем-то неуместным в мелочах потакать себе – гладить настойчиво свои ладони, пресс и плечи, нежно проходиться по губам, будто в поцелуе, потому что чувствовал – у него скоро будет плановая течка, хотя с «Ингикорпом» - и так быстро?       Впрочем, отсутствие секса и объекта вожделения поблизости только усиливали фантазии и желания, так что удивляться было нечему. Чем более воспаленные картинки подкидывало ускользающее сознание, тем яснее Итачи веровал в верность своих поступков. Больше после прошлой течки мужчина не хотел прибегать к помощи Сасори – давать несчастному хоть какие-то шансы, иллюзорные крохи возможностей он не хотел. Слишком неблагородно и низко по отношению к нему.       Доехал Учиха небыстро, удивляясь пустоте трассы и такому безликому мельканию деревьев за окном. День сменился вечером, тёплым и уютным, сумерки были еще слегка золотистыми, и это умиротворяло. В голове гудели роем брошенные сегодня слова, эхо отчетов, клацанье мышки и шпильки его секретарши по кафелю. Это не приносило боли, не приносило новых моральных затрат - и в какой-то мере именно поэтому Итачи старался подольше задерживаться на работе. «В людях» у него будто включался скрытый механизм, который не позволял омеге внутри выбираться на свободу.       Дом пропах полновластно его собственным запахом – несколько искусственным и не очень привлекательным, Итачи распознавал его без труда. За последние пару дней эта омерзительная вонь не выветривалась, все говорило за приближение цунами. Учиха как-то криво улыбнулся, стаскивая ботинки и ослабляя галстук на шее – пахнет какой-то мерзостью из-за препаратов, и еще удивляется, почему отото не обращает на него внимания. Правда, он не хотел его внимания – или очень хотел?.. В последние дни всё сложнее становилось различать грань между желаниями и реальностью.       Единственное, что Итачи помнил точно – номер телефона брата, номер, который он никогда не наберет, как бы плохо ему ни было.        Младшего нельзя допускать, нельзя рассказывать – но так хочется, так невыносимо… Пожалуйста, пусть они снова, как тогда, окажутся в додзё, наедине, вечером, он возьмётся за меч одной рукой, а второй…       Пусть он сам учует его, пусть он сам всё поймёт, пусть свободной рукой… отбросит его и бежит прочь, не разбирая дороги. Они братья, и это - краеугольный камень бытия.       Привычно съедая на ужин салат из помидоров – Итачи подневольно начал перенимать пищевые привычки брата – мужчина сознавал, что ласками этот вечер не обойдётся. Сегодня ему придётся-таки совершить с собой эту «грязь», которую он отказывался именовать даже в своей голове иначе, но суть от этого не менялась. Течный период должен быть облегченным в связи с приёмом «Ингикопра», однако физического влечения, тем более если измученное сознание только и делает, что подзуживает, никто не отменял.       Душ был каким-то горячим и быстрым – задерживаться тут не хотелось. Ему срочно нужна была кровать. Сойдет и холодная, одинокая, с прохладными стиранными простынями, идеально заправленная, белая и односпальная. Итачи понимал, что так делать не хорошо, понимал, что это чужое личное пространство, но… Саске же больше здесь не живёт, верно?..        Ступая тише обычного, подавляя нервную дрожь и неприятные мысли, убирая пугливость на задворки сознания, Итачи почти крался в сторону спальни брата. Ему так не терпелось попасть в эту комнату… Он не был здесь всего три дня, старательно запрещая себе и обходя. Наивно. Его тянуло сюда уже потому, что здесь, если покопаться, можно было разыскать родной запах – в шкафу, в коробке с зимними варежками и шапками, в белье, полотенцах… Итачи маниакально искал крупицы по всему дому. Ему повезло, что разум останавливал его от прямого поиска – то есть от несомненно позорного марафона по улицам с бешеными глазами – но вот когда он чувствовал, что запах где-то есть – шёл туда как кот на валериану.       Пока в доме никого нет, можно всё.       В комнате всё было так, как он оставлял, уходя отсюда ранее, и точно так же, как оставлял сам Саске – немного выдвинутый стул, раскрытая книга и наглухо задвинутые шторы. Младший всегда любил полумрак, а еще лучше – темноту, полновластную и обволакивающую, будто его черные глазища. Удовлетворенно вздохнув и успокоившись, будто так и надо, брюнет прошествовал вглубь комнаты, включая слабый ночник в виде свечки, что едва разгонял кофейный сумрак комнаты. И почему младший любит такую невыносимую интимность обстановки?..       Думая так, Итачи лениво скинул с бёдер банное полотенце прямо на пол, рассеянно уставившись на огонёк, а затем, как был голышом, нырнул под тёмный с узорами плед и холодное плотное одеяло. Саске не признавал летних покрывал, укрываясь хорошим и тяжёлым одеялом даже в жару.       До того момента, пока постель не прогреется под его разогнавшейся температурой, и желание не станет невыносимым, у Итачи было минут десять где-то. Нежась в успокаивающем холоде и бездумно глядя в потолок, мужчина всё-таки отдыхал. Есть в мире минутка, когда голова совсем пуста. Пока что он чувствовал себя свежим и чистым, даже пах почти собою, а не блокаторами, был невинным и желанным – бред, чистой воды любовный бред, что уже постепенно захватывал сознание. Руки лежат в покое, под одеялом становится теплее, и Итачи уютно сворачивается в «гусеницу», вожкаясь на постели. До начала течки еще сутки почти, но признаки явно налицо. Впрочем, есть шанс снизить этот ужасный эффект и даже выйти завтра на работу, если…       О, да. Он почувствовал это незамедлительно. Возле паха одеяло вдруг стало в тысячу раз горячее, и этот жар медленно захватывал всю территорию вокруг, забираясь по плотной ткани под поясницу, ягодицы, растекаясь к животу и нещадно прогревая. Пока что терпимо, но Итачи уже знал: пути назад нету.       В тысячный раз Итачи видел это перед помутневшим взглядом: темная широкая тень, что плавно идёт к нему, что-то ласково проговаривает своим до невозможного низким голосом, урчит, присаживаясь на краешек кровати, и нежно касается грубыми твердыми пальцами раскаленных губ. Ласково ведет ими вдоль кромки, нежно забирается за грань и трогает язык, ласкает под ним, позволяет обсасывать палец и облизывать его, и красиво стонет, почти по-звериному, когда чувствует, как уверенно его обхватывают губами плотнее.       В облике альфы нет намёка на ярость, гнев или же ненависть – все его существо кричит о любви, верности, понимании и принятии. Партнёру тоже будто нелегко, и изящный палец заменяет родной жадный рот, аккуратный и нежный, влажный и горячий внутри, забирающий все крохи сопротивления. Итачи стонет, когда чувствует, как же вспотело его тело, и насколько оно возбуждено. Разум отключался, правда крупицы его все-таки были, и омега втихую радовался – обычно на период течки мозги будто выносило за пределы черепушки.       Рука, обильно смоченная собственной слюной, потянулась вниз, к паху, принимаясь поглаживать и нежно оттягивать черные волоски. Эта ласка на грани с мазохистским удовольствием приносила облегчение. Будто и вправду тебя мучает красавчик-альфа с намереньем вставить уже крепкий член, настоящий, альфий, горячий и большой, которого так не хватало сейчас. Бета всё-таки не соперник альфе, и, попробовав слегка полу-настоящего секса, Итачи хотел на всю катушку. Хотел самца, хотел, чтобы его покрыли, как последнюю блядь. Тело от ласк и змеиного скольжения вокруг члена невыносимо хотело – кого угодно, что угодно, но внутрь - и поглубже.       С глухим, рыдающим стоном молодой мужчина приласкал горячую плоть и едва не завыл – семя стекло тотчас же, ощутимо обжигая и противно пачкая пододеяльник и руки. Однако затем наступил короткий штиль, теплая липкая влага была отличной смазкой, и, пока настоящая не выделялась еще, послужила на славу. Вялый член не спешил подниматься, однако размазывая собственную сперму по мягким волоскам, нежно поглаживая чувствительную нагую кожицу, Итачи был счастлив. Будто и впрямь побывал на секундочку в любимых руках. В этой комнате всегда и всё было ощутимо иначе, и даже теперь, спустя почти два месяца, здесь витал дух возлюбленного братика. Вот его черные глаза ощутимо сужаются, хищно, опасно, неумолимо, вот его пока еще нежные, розовые губы что-то шипят, злобно и неразборчиво, а сам отото само спокойствие и немного ярость…

«С тех самых, когда я родился твоим младшим братом»

      И ему не наплевать в самом деле, нет. Он тоже любит его, пусть по-братски, но всё-таки…       Всё-таки Итачи ужасный старший брат, что так отчаянно кусает губы, стремясь погасить стоны и спугнуть духа-братишку, что точно наблюдает за ним из угла комнаты. Пожалуйста, хотя бы смотри на меня. Итачи ужасный Учиха, потому что жарко стонет, когда пальцы забираются ниже, под поясницу, гнётся весь, в надежде поласкать себя еще глубже, и снова стонет. Ему жарко, хочется пить, хочется спрятаться и сердце стучит отчаянно и дико – это за последние пять лет первая одинокая течка, без поддержки, без полной разрядки, без заботливого партнёра.       Итачи всё время кажется, что младший незримо тут. Что он выплывет сейчас из-за угла и… Даже не понятно что сделает, хотя омеге хотелось верить, что нежно изнасилует там, где найдёт. Разум мутился, а в голове всплывал запах брата – горячий, властный жадный и ревнивый, что обволакивает неспешно весь дом, потом сад и будто куполом закрывает собой весь город. А затем плавно, будто вязкий туман вплывает к нему под одеяло, чтобы упасть так низко, насколько это вообще возможно. Вместе. Вдвоем. В один момент сознание возвращается и бьет хозяина пудовым молотом, обострившееся чутье говорит, что в доме гость. Пахнет слишком знакомо и слишком обещающе, чтобы быть ложью… Омега ведет носом, раздувает ноздри дико, яростно, запасая внутри лёгких восхитительный аромат, в то время как все отключившиеся члены, вопреки рассудку, стремятся не шевелиться и затаиться, не давая телу выйти из чужих покоев.       Затаиться, чтобы хищник нашёл тебя.       Не вовремя ты пришёл, отото, очень не вовремя. Ты пахнешь как ядерная бомба – ничем, и одновременно всем, что заставляет тело распадаться на атомы. Секунда – и запах усиливается. Это вновь воображение? Быть того не может. Шаги по лестнице наверх более чем реальны. Шаг, ещё и ещё, а затем и вовсе дикий марафон по остаткам ступеней, и вот он застывает по ту сторону двери. - Итачи? Кто там с тобой? – Голос какой-то чужой. Незнакомые интонации, и только запах… Ответить омега не может, съеживается в одеяле, мучительно стараясь взять себя в руки. – Итачи! Выйдите из моей комнаты! Немедленно! – Тяжелая рука легла на ручку двери и ощутимо толкнула, пропуская внутрь божественный тандем из свежего воздуха и терпкого аромата взбудораженного альфы. - Кто ОН? – К кровати неумолимо приближаются, голос дрожит, как ураган, но слова еще на удивление связные. – Оставь его, и ты будешь жить, он МОЙ! – Руки легли поверх кокона из одеяла, надавливая и рыская по поверхности, ища вход внутрь, в обжигающее тепло, - Моя омега!       Одеяло недолго служит защитой: его грубо сдергивают, заставляя почти безвольное уже тело перевернуться на живот вместе с вырванным из-под него куском ткани. Сильные руки больно дерут, сжимают, обыскивают, отдергивают, а чужое дыхание вырывается с хрипами и полу вздохами. - Где?.. Кто он?.. – Саске будто не чувствует, что в постели всего одно тело, ворошит, больно мнёт, но и от этих прикосновений омегу ведёт куда-то. Жадные, настырные движения, такие жгучие и необходимые. – Итачи? – Голос полон какого-то глупого наива, такого чистого и неподдельного недоумения, несмотря на всю жестокость действий.       Руки замирают посреди спины, и по телу старшего брата ползут мурашки. Альфа вдыхает так, что волны от движений диафрагмы расходятся по всей кровати, жадно, не веруя… Сначала воздух возле лопаток, затем ближе к шее ощущается теплое дыхание, и потом медленно движется вдоль позвоночника. Итачи ощутимо вздрагивает, когда прохладный нос младшего касается горячей кожи чуть пониже поясницы, нежно собирает аромат возле милых ямочек, а руки безостановочно и неосознанно мнут бока и гладят рёбра.       Он его учуял. - Итачи… - голос брата звучит так, будто он после стольких скитаний отыскал воду в пустыне, уже и отчаявшись на такое счастье. Следом за носом кожи касаются губы, ласково ведут дорожку, пощипывая легкий пушок. Итачи невыносимо больше терпеть, он сжимает зубы, чтобы не заскулить, но отчетливо ведет бедрами повыше, чтобы его поцеловали, наконец, туда, где так хочется. Альфа, будто читая его мысли, ласково ведет по пояснице вниз, к ягодицам, сжимает одну до боли, будто там не тренированная стальная мышца, а сочная булочка, и с наслаждением вдыхает аромат только что выступившей смазки. Легкой, прозрачной, и пахнущей совершенно аппетитно.       Пахнущей его братом. - Аники?.. – Саске напуган внезапной мыслью. Под ним родной брат? Это не сон?       Итачи – омега?!..