Спасение криком

Каждый день я посвящаю новой песне. Не поймите меня неправильно, но это моя давно укоренившаяся привычка, можно сказать, обычай и оберег. На самом деле, этим я заразился от матери - она часто делала нечто подобное: могла целый день посвятить какой-нибудь пластинке. Честно, не понимаю, почему люди так любят винил. И она любила, я не перенял от неё это. Я вообще мало чем на неё похож. Хотя на всеобщих семейных сборах, вроде Рождества или Дня Благодарения, все родственники не забудут напомнить мне, что я её копия. Нет, это не так. Сейчас мне 17, а её нет уже давно. Её смерть была скоротечной, ожидаемой. Диагноз настолько ужасный, что тогда мне думалось, будто это шутка. Как может моя дорогая мама быть больна? Похороны и первые месяцы без неё я не помню - вернее, не хочу помнить. Тщательно прячу эти болезненные дни где-то в уголках памяти. Я бы рад забыть навсегда, но, увы, нужно пробить себе голову, только тогда случится амнезия. Я не буду называть вам своё имя, я его не люблю. Но последний, кто называл меня, так была мама, и пусть это будет только наше с ней имя. Её последнее слово, мой последний день в качестве сына. Счастливого сына, не осиротевшего ребенка. Тогда, через день после похорон, я видел, как было тяжело отцу - он страдал куда сильнее меня. А я был просто глупым капризным ребёнком, не желавшим, чтобы его мать лежала неподвижно в том гробу. Я не терпел её молчания, кричал и плакал. До конца не осознавал, почему гроб с ней опускают в землю, почему на него кидаю горсть земли. Потом я попросил отца называть меня Стайлзом. Я помню, как отругал маму за своё имя, оно казалось мне смешным. Я хотел быть Стивом, Гарретом, Джорджем, но не самим собой. Но в конце, в наш последний день я впервые полюбил его. Моё драгоценное имя. Так что же, этот отрывок из моей тетради, каждый день, как я уже писал, озаглавлен будет строкой из песни, а лучше - самой композицией. Сегодня это будет «Roads» - Potrishead. Она, в самом деле, очень грустная, а голос солистки временами чересчур писклявый, однако она подходит моему дню. Мы с отцом переезжаем, прошло уже более девяти лет со смерти матери, и мы не могли забыть. В 16, получив права, я часто ездил на единственную высотку в нашем квартале. Хотел прыгнуть - это был лучший способ забыть обо всём. О её смерти, на которой я так зациклен, на пустом взгляде отца, на вечной, такой тягостной тишине в доме. Потом однажды видел, как плачет отец: это происходило в тишине нашего дома, в темноте его кабинета. В тот момент что-то во мне будто пробудилось - я словно заметил, что нахожусь в мамином худшем кошмаре. Она любила нас. Никогда бы она не желала нам такой участи, и, конечно же, для мамы было бы важным, чтобы я помог отцу. Я этого не сделал, словно предал мою Клаудию. Это был последний день нашего обитания в этом доме и городе. В тот вечер я сказал отцу, что люблю его. Впервые после похорон. Нужно было что-то делать, и единственным верным на тот момент выходом было оставить город, убивавший нас. На следующее утро мы с отцом наскоро собрали вещи и уехали. Нашим так называемым близким мы не оставили ничего: ни адреса, ни номеров телефона, которые благоразумно сменили. Уехали, бросив всё. Конечно, потом пришлось продать дом, решить, в какой именно город мы переезжаем, а также разрешить все финансовые вопросы. Та наша вылазка была удачной, потому что мы обрели друг друга, впервые были вместе. Впервые отец признал меня как равного и доверил мне все чувства, навалившиеся на него. Как я уже писал, сегодня совершается наше великое переселение. Мы купили небольшой дом в чудесном городе. О названии города я, кстати, благоразумно умолчу. Пусть это будет моей с отцом тайной. Так что, да, меня зовут Стайлз. Мне 17 лет. Начинаю новую жизнь рядом с отцом, в новом городе. Я знаю, на что иду - завтра нужно будет ехать в новую школу. Я нисколько не волнуюсь. Спасибо, что позволил себе выговориться.