Mein Herz Brennt

Свежий, теплый ветер нежно ласкает пряди моих волос, зарываясь невидимыми пальцами в них и тут же отпуская, словно играется,пытаясь привлечь внимание к себе. Это поднимает из глубин души странное, щемящее чувство радости, от которого приятно покалывают кончики пальцев, на лице появляется глупая улыбка, а сердце замирает от невероятных ощущений. Эта мелочь невольно вырывает из общего вороха воспоминания о моем безоблачном детстве. Тогда казалось, что впереди ждет что-то светлое: искренняя дружба, настоящая любовь. Люди, не обращающие внимание на мои изъяны, принимающие таким, каким я являюсь на самом деле... Не подумайте, что я перечеркиваю свое будущее из-за кривых зубов или, может быть, из-за обильного количества веснушек на лице. К сожалению, именно эти проблемы обошли меня стороной, зато более серьезные ворвались в жизнь, устроив в ней самый настоящий хаос. Начать, пожалуй, следует с того, что я инвалид. «Уродом» называли большая часть знакомых людей, «необыкновенным мальчиком» — дедушка с бабушкой. Я глухонемой, и не абы какой, а с уникальной способностью, которую я приметил лет в шесть. Тогда, заметив, как над головой мужчины, пытающегося увести меня с площадки, появляются печатные буквы, я удивился. Не испугался, а с интересом наблюдал за тем, как буквы, словно птицы, витают над его головой, складываясь в предложение: «Мальчик, хочешь я угощу тебя мороженым? Пойдем со мной». Мужчину спугнула моя бабушка, так вовремя прибывшая из магазина. Позже у нас был семейный совет, где присутствовали бабушка, дедушка, я и рыжий кот Василий. В течение нескольких часов мои родные разговаривали со мной, чтобы выявить внезапный дар. Как оказалось, лживые слова имеют обыкновенный, словно в учебниках, шрифт, правдивые же чуть наклонены вправо и выписаны каллиграфическим почерком со всевозможными закорючками. За эти годы я уже привык к этой странности и спокойно воспринимал происходящее. Теперь я даже не смотрел в лицо говорящего, а направлял взгляд чуть выше, выжидая заветные слова. К правде я относился спокойно и хладнокровно, даже если от этого становилось больно. Ложь же возненавидел и пресекал на корню. Благодаря этому мои немногочисленные знакомые не лгали мне. Бабушка с дедушкой всегда говорили правду, ничего не скрывая, потому что прекрасно понимали, как я отношусь к этому. Бабушка и дедушка... Любящие, заботливые и понимающие. Они заменили мне мать, которая бросила, узнав о моем уродстве. Ради них я и жил: радовал бабушку своими познаниями в литературе, мастерил с дедушкой модели самолетов. Всю эту жизнь сжег дотла адский огонь, ворвавшийся в мою жизнь. Вентиль газовой трубы, оставшийся по неосторожности открытым, взрыв, унесший жизни наших соседей, моих близких, но никак не мою. Словно жизнь еще не успела как следует поиздевалась, щедро выливая на меня из Рога Изобилия неприятности и проблемы. Прикосновение сухих и мягких рук бабушки до сих пор хранится в памяти, как и радостная, почти солнечная, улыбки дедушки, делающей его моложе на несколько лет и стиравшая сеточку морщин в уголках глаз. Их светлый образ хранится в душе, как самый чистый, незапятнанный кусочек моего далекого и прекрасного детства, безвозвратно канувшее в небытие. Будто бы залог моей радости был только в них. Сейчас и их иссохшие тела, и мою жизнь сдавливают стенки деревянного гроба, который тихо трещит под тяжестью земли, проникающей в каждую щель. Из ниоткуда появившаяся позже заблудшая овца — моя мать, за годы заметно усохшая или, как она считала, похудевшая. Оказалось, к тому же она замужем за богатым чиновником, родила дочь — красавицу с улыбкой-оскалом, которой позавидовала бы любая акула. Взяв меня к себе в дом, они радостно галдели, закидывали признаниями в любви и окружали лаской. И все бы хорошо, да только печатные буквы над их головами выдавали ложь и брезгливость. Первое время я долго ломал голову, почему они не сдали меня в приют или просто не выкинули по дороге. Позже оказалось, что я им еще нужен живой и под боком, дабы в день своего совершеннолетия мог подарить своей новоявленной сестре отписанную мне по завещанию трехкомнатную квартиру в центре, чего я делать, конечно же, не собирался, о чем тут же и сообщил. Послав мне в ответ кислую улыбочку, мать повернулась к своему мужу, а тот, качнув головой, сказал, что я разочаровываю его. Через несколько дней мать радостно рассказала об уникальной находке, а именно интернате для таких, как я. — Любимый мой, — такие ненавистные мне печатные буквы складываются в несколько слов и бьют наотмашь по щеке, заставляя содрогнуться и отмахнуться веры в любовь мамы. Буквы никогда не будут врать. Они, словно маленькие птички, взлетают над головой собеседника, разоблачают ложь, украшая узором правду. Я не могу отказаться от них, ведь они часть меня. И говорю это не потому, что не хочу, а просто не могу. Это было бы равносильно потере важной части тела или смерти. Потерять часть себя — потерять самого себя. — Я нашла для тебя прекрасную школу-интернат. Там будут люди... с такими же увечьями, как у тебя! А иногда и хуже! Поэтому ты не почувствуешь себя... ущербным, дорогой, - витиеватый узор. Нужно ли говорить, что я чувствую себя потерянным сейчас, стоя с вещами перед огромным зданием? Эти окна-глазницы, ухмыляющаяся ржавая калитка, скрипнувшая при легком прикосновении... Это ли то место, где таких уродов, как я, сбивают в стаи, чтобы мы не нарушали целостность здорового и красивого общества? Ведь мы никто иные, как дефекты, ошибка, нелепая шутка природы.