Kurtbastian One-Shots

— Нарисуй это, — произнес голос. Теперь Себастиану нужно было только вспомнить, что именно он хотел нарисовать. Концовку. Именно об этом он думал до того, как услышал этот беззвучный приказ. Ему хотелось, чтобы все это закончилось. Значит, в этом и был секрет. Он нарисует конец всего этого — свой конец. Как все это разыграется, начиная со смерти Курта, а потом... ну, как бы Себастиан ни решил поступить. На самом деле он не задумывался об этом. Себастиан вернулся к мольберту. Он отбросил испорченный холст в сторону и заменил его более длинным — таким, чтобы хватило места для написания нескольких работ. Он собрал палитру, даже не заботясь о том, что краска заляпала пол, удовлетворившись состоянием оставшихся акриловых красок. Он взял кисть, не особенно заморачиваясь тем, из верблюжьей шерсти она или синтетическая, со средним или широким кончиком, и провел ею над клубящимся морем липкой краски. Ему предстояло выбрать цвет, который бы вписывался в общую тематику, что, по его мнению, было довольно просто. Себастиан писал триптих, посвященный собственной смерти. Он начнет с черного или красного. Но когда он попытался окунуть кисть в один из этих двух цветов, то обнаружил, что та тянулась в другую сторону. Он стиснул зубы и повторил попытку с тем же разочаровывающим результатом. Он попытался обмакнуть сухую щетину в красный цвет, но кисть потянулась к синему. — Хорошо, — прорычал Себастиан, схватил баночку ультрамариновой синей краски и швырнул ее на холст, позволив той небрежно упасть с непристойным звуком, наблюдая, как громоздкая масса расползлась по холсту. — Тебе пять? — спросил Курт, наблюдая за тем, как Себастиан наносил последние штрихи на свою новую картину. — Не думаю, что в галерее захотят купить эту картину. — Да пофиг, — ответил Себастиан, не удосужившись взглянуть на мужа, стоящего рядом. — Главное, что меня отпускает. — От того, что ты изобразил, как мы делаем шашлыки из соседской собаки? — поинтересовался Курт, наклонив голову в сторону, чтобы рассмотреть яркие иллюстрации: самодовольный Себастиан, одетый в поварской колпак и фартук с надписью «Поцелуй повара», триумфально поднял щипцы, а в их металлической хватке — обугленная нога эрдельтерьера Роя и Сильвии Хардингов. — Знаешь, я думал, ты будешь больше сочувствовать. Эта шавка укусила меня, — проворчал Себастиан, указывая на забинтованную руку. — Ты укусил его в ответ! — Курт хихикнул. — По-моему, вы квиты. — А я так не думаю, — тихо промычал Себастиан. Курт подошел ближе к картине, тихонько оценивая все детали, которые вписал Себастиан, — зернистость дерева красного стола для пикника, встопорщенную шерсть на туше мертвой собаки, даже образ самого Курта — штаны-капри и рубашку от Марка Джейкобса, к воротнику которой была прикреплена его любимая брошь в виде бегемота. Себастиан следил за тем, как его муж изучал полотно, поджав губу и сосредоточенно нахмурив брови. Курт резко повернул голову, покраснев от того, что его застали за любованием работой мужа над столь жуткой картиной. Благодаря любви, пониманию и привычке, а также тому факту, что после стольких лет совместной жизни они часто думали одинаково, оба мужчины в одно и то же время приблизились для поцелуя, который, казалось, висел в воздухе и ждал, когда они его осуществят. Курт бросил взгляд на картину и усмехнулся, заметив, как близко от его лица оказалась кричащая от ужаса Сильвия Хардинг, разрывающая на себе одежду в знак горя. — Так, мне нужно отойти от этой штуковины, — сказал Курт. Он пригнул голову и успел заметить перевязанную руку Себастиана: на повязке расцвело красное пятно. — О, милый, — проворковал Курт, беря ладонь Себастиана в свою и начиная развязывать марлю, — нам нужно перевязать тебя, чтобы не занести инфекцию. — Курт неодобрительно хмыкнул. — Лучше бы ты просто позволил мне отвезти тебя в больницу. — Зачем? — спросил Себастиан, опуская палитру и обхватывая Курта за талию, тем самым притягивая его к себе: — Когда у меня есть ты, который отлично изображает медсестру. Себастиан многозначительно подвигал бровями, а Курт скорчил гримасу наигранного ужаса. — Ну же, Курт, — прошептал Себастиан. — Кажется, нужно раздеть меня, чтобы ты мог измерить мои показатели. Курт откинул голову назад и рассмеялся. Затем он поцеловал Себастиана в губы и захихикал, когда тот отпустил его, чтобы одной рукой начать расстегивать пуговицы на рубашке. — Знаешь, — усмехнулся Курт, прижимаясь к губам Себастиана, — это на самом деле отличная картина. Себастиан отступил назад, чтобы рассмотреть свою работу, но снова то, что начиналось как одно, сменилось другим. Он написал несколько картин в одном полотне — изображение Себастиана, стоящего и смотрящего на картину с Куртом рядом, глядящим на картину Себастиана, смотрящего на ту же картину с Куртом рядом, стоящего и любующегося той же картиной, и так до бесконечности. На картине Себастиан был одет в ту же одежду, что и сейчас, волосы торчали во все стороны, палитра болталась в руке, а краски были размазаны в кляксы. Себастиан внимательно рассматривал живописное полотно, и сердце его внезапно забилось. Если на всех этих картинах Курт стоял чуть позади него и справа, то могло ли это означать... Себастиан подскочил, почувствовав руку на плече. Он повернулся как раз в тот момент, когда к нему приблизилось лицо; прохладные, мягкие губы нежно прижались к его губам. Сердце Себастиана замерло, когда лицо отстранилось, и Себастиан увидел голубые глаза, по которым скучал с каждым днем все больше. Курт был совершенен, его неземная красота осталась нетронутой, как и запомнилось Себастиану. Курт улыбнулся, но в его чертах промелькнул намек на печаль. — Это и правда отличная картина, — сказал он, указав на произведение искусства кивком подбородка. Себастиан снова взглянул на изображение: они вдвоем, уходящие в будущее на целую вечность — и улыбнулся. Он повернулся к Курту, желая поделиться с ним тем, что могло стать откровением... но Курта уже не было. Следующие три дня Себастиан провел у мольберта. Он почти не ел и не спал. Все, что он делал, — это рисовал. Он начал с самого начала, когда они с Куртом впервые встретились, недовольными школьниками, ссорящимися из-за одного мальчика. Себастиан запечатлел то, как Курт встретил его взгляд, и самодовольную ухмылку, которая, словно лесной пожар, охватила его самого, когда он подумал, что взъерошить Курту перышки, украв его симпатичного парня, будет весьма забавно. Он нарисовал молодого Курта, выступающего на Региональных соревнованиях, и эти бедра, которые не переставали поражать воображение Себастиана. Он изобразил их телефонный разговор после того, как Блейн изменил Курту: Курт был на одном конце страны, а Себастиан — на другом. Он нанес каждый последующий телефонный звонок на большое полотно размером со стену, меняя их черты по мере того, как менялся и рос каждый из них, а на их безымянных пальцах, сначала тусклых, но со временем становившихся все темнее, по мере того как они влюблялись, появилась красная нить, соединявшая их друг с другом. В течение следующих нескольких дней Себастиан израсходовал все свои акриловые краски и был вынужден обратиться за помощью к другому местному художнику, чтобы получить еще. Пока он ждал посылки, он создавал эскизы. Он использовал блокнот за блокнотом, в конце концов прибегнув к бумаге из принтера, а затем и к переработанным газетам. Он рисовал и зарисовывал всю их совместную жизнь, а когда закончил, когда последняя картина была отложена в сторону, чтобы высохнуть, Себастиан ждал, что что-то произойдет. Хоть что-нибудь. Он услышит голос. Или хихиканье. Может, почувствует поцелуй. Себастиан забрался в постель: мышцы болели и ныли, глаза слипались от усталости. Он заснул в ожидании, а наутро проснулся в лучах солнца, пригревшего его лицо, с испачканной кожей и одеждой, а мужа нигде не было видно. Он чувствовал себя дураком. Он все это придумал. Он слишком долго предавался этим фантазиям, пропустил срок сдачи и отодвинул свои планы. Ну, теперь это закончится. Себастиан знал, что ему нужно делать. У него была бутылка лекарства от бессонницы, пузырек седативного и две фляги водки. Если повезет, все пройдет быстро, легко и безболезненно. Он ввалился в гостиную, буквально от пола до потолка заваленную фотографиями Курта, картинами с его изображением, набросками углем на всех возможных поверхностях, перебравшимися на стены, когда бумага закончилась, а запасные краски и холсты еще не привезли. В комнате было так много изображений Курта, что Себастиан едва не пропустил его, бродящего среди картин, с пальцами, зависшими над рисунками, прослеживающими очертания его собственного лица. Себастиан остановился в нескольких сантиметрах от него, направляясь на кухню, но замер, наткнувшись на напряженный взгляд его мерцающих голубых глаз. Курт по-прежнему выглядел совершенно неземным, но в то же время и реальным. — Они прекрасны, — восхищенно произнес Курт, оглядываясь вокруг. — Все до единой просто великолепны. Себастиан почувствовал, что задыхается. Это должен был быть сон, потому что реальность была слишком невероятной, чтобы в нее поверить. Но глаза Курта выглядели грустными, и Себастиан не понимал, почему. — Ты правда здесь? — спросил Себастиан. — Или просто собираешься преследовать меня вечно? — А ты этого хочешь? — Курт приподнял бровь, терпеливо ожидая ответа. Себастиан кивнул еще до того, как ответ успел сорваться с его губ. — Я хочу, чтобы ты был здесь, — проговорил Себастиан. — Ты нужен мне, Курт. Я без тебя не могу. Вернись ко мне. Курт повернулся, посмотрел на картины, взглянул на рисунки и улыбнулся. — Ты написал мое прошлое, Себастиан, — сказал Курт и дрожащими пальцами провел по изображению Курта и Себастиана вместе, в объятиях, с закрытыми глазами, целующихся, погруженных в свой собственный маленький мир, мимо которых бежали родители с детьми и продавцы в парке, стремясь укрыться от внезапного проливного дождя. Даже Себастиан был вынужден признать, что все это выглядело так реально, что он почти видел, как двигались люди, как дети пытались освободиться, как губы Курта прижимались к его губам. Это был один из его величайших шедевров. Эпический поцелуй. Их первый. — Напиши мое будущее, — объяснил Курт, чей образ уже начал тускнеть, — и я останусь с тобой. Себастиан покачал головой; усталость и отчаяние перешли в гнев. Он рисовал три дня подряд только ради Курта, а теперь тот снова пропадал, потому что его усилий было недостаточно. — Нет, — упрямо произнес Себастиан. — Ты знаешь, через что ты уже заставил меня пройти? Себастиан кричал, хотя на самом деле не хотел этого. Он был потерян и одинок, и ему казалось, что он сходит с ума. Он стоял в эпицентре самого жуткого мемориала в честь умершего мужа и спорил с призраком. Но все это было неважно, потому что Себастиан устал ждать, устал от испытаний и насмешек. Они с Куртом планировали будущее, и он был готов к нему вернуться. — Ты сейчас здесь, и мне нужен только ты. Меня не волнует, если я больше никогда не буду рисовать. Я не хочу рисовать. Мне нужен только ты. Курт покачал головой и отступил назад; с каждым шагом его тело становилось все более тусклым. Себастиан запаниковал. Он бросился к Курту с целеустремленностью и решимостью в налитых кровью зеленых глазах, стиснув челюсти, готовый вернуть себе жизнь и мужа. Однако едва Себастиан достиг Курта, как тот растворился на глазах. Себастиан стоял один в утреннем свете и слушал, как за окном оживает мир — поют птицы, стрекочут насекомые, — не понимая, что на мгновение, пока Курт был рядом, все вокруг затихло, словно время остановилось. Но теперь оно снова потекло вперед, совершенно не заботясь о разочаровании и боли Себастиана. — Хорошо, — выдавил Себастиан, и его лицо помрачнело. — Если принцесса настроена вести себя так, то будем играть по твоим правилам. Себастиан поставил чистый холст на мольберт и взял другую палитру. На этой палитре были разные яркие масляные краски — он не слишком любил этот тип красок, но не хотел тратить время на поиски нужных цветов среди акриловых красок, когда эти были под рукой. К тому же Себастиан считал, что с масляными красками работать очень сложно. Это казалось вполне уместным. Себастиан даже не задержался, чтобы посмотреть на холст и попытаться разглядеть скрытую в нем картину. Он знал, чего хотел. Он хотел Курта, лежащего в его постели, блаженно обнаженного и стонущего от желания, с кожей, покрасневшей от страсти, извивающегося от нетерпения, мечтающего о том, как Себастиан присоединится к нему и избавит его от мучений. Себастиан набросился на холст, и не только с кистью. Он размазывал краску пальцами, выделяя мускулистые линии рук Курта. Он разрезал масло мастихином, придавая глубину и объем одеялу на кровати. Он касался и разрезал, переставлял и изменял, смешивая цвета, пока то, что когда-то задумывалось как простой портрет его мужа, лежащего в постели, не стало кульминацией всех его страстей, просачивающихся через поры, текущих из кончиков пальцев, горящих в глазах. В отличие от других своих картин, которые иногда занимали несколько часов, над этой он работал весь день. Он даже не заметил, когда солнце начало садиться за горизонтом и в комнате стало темно. Он знал тело Курта так хорошо, что мог рисовать его с закрытыми глазами. И образ вышел идеальным — алебастровая кожа Курта сияла на фоне красных атласных простыней, пухлые губы были приоткрыты, глаза под тяжелыми веками искали что-то, а рука была вытянута и указывала на Себастиана, стоящего рядом со своим шедевром. Себастиан уставился на картину, и чем дольше он смотрел, тем больше был уверен, что изображение Курта действительно было живым. Он опустил палитру и провел грязной рукой по волосам, размазывая краску по шоколадным прядям. Себастиан был измотан... запыхался... почти полностью выдохся, но одно слово от Курта, его прекрасного Курта, заставило бы его бежать к их постели. Если бы Курт действительно был там. Если бы Курт был еще жив. Себастиан коснулся рамы холста в тот момент, когда по комнате пронесся ветерок, принеся с собой невероятный звук. — Себастиан, — позвал его голос. — Себастиан, когда ты уже вернешься в постель? Себастиан не дышал. Просто не мог. Один-единственный звук, одно-единственное движение — и голос на ветру мог испугаться и пропасть. Но ему нужно было знать правду. — К-Курт? — пролепетал Себастиан, уверенный, что ответом ему послужит только тишина в доме. — Себастиан, — откликнулся голос, такой легкий, такой прекрасный, такой манящий, душераздирающий и чудесный, — пожалуйста, перестань рисовать и приходи в постель. У тебя будет целый день, чтобы рисовать. А у нас есть только ночь, которую мы можем провести вместе. Себастиан отступил от картины, благоговейно глядя на нее, ожидая, что она сделает что-то неземное... или, может быть, просто исчезнет. Но этого не произошло. Картина осталась на месте, как и Курт. — Себастиан Смайт! Сейчас я сосчитаю до пяти, и если я... Себастиан добрался до него за три секунды, и в ту ночь, занимаясь любовью с мужчиной, которого, как он думал, больше никогда не увидит, он понял нечто настолько невероятное, что не видел смысла пытаться это объяснить. Он мог провести остаток жизни со своим мужем, если только будет так это изображать. ** — О, Себастиан! — прошептал Курт, крепко сжимая руку мужа. — Они великолепны! Каждая из них — твоя лучшая работа. Себастиан изо всех сил старался сделать Курта как можно менее заметным, чтобы тот мог сопровождать его в галерею и своими глазами увидеть новые полотна, развешенные и освещенные, выставленные на обозрение новой публики вдохновленных энтузиастов. Курт был одет с ног до головы в черное, в великолепный костюм, вдохновленный Вивьен Вествуд и созданный Себастианом, его голову покрывал стильный шелковый платок в азиатском стиле, а большие очки в духе Жаклин Кеннеди скрывали его лицо. Они держались близко друг к другу, выглядя как обычная пара для любого, кто их замечал. Быстро распространились слухи, что Себастиан Смайт нашел новую музу. — Ты так говоришь только потому, что ты на каждой из них, — ухмыльнулся Себастиан. Курт покачал головой из стороны в сторону, погрузившись в раздумья. — Что правда, то правда. Я добавляю определенную... как бы это сказать... утонченность в твои картины. Не скрою. Себастиан громко рассмеялся. Он водил Курта от картины к картине, останавливаясь на достаточное время, чтобы рассмотреть каждую деталь отдельных произведений. — Сколько их здесь? — спросил Курт, и в его голосе слышалось искреннее удивление. — Сейчас… около ста пятидесяти. Курт вскинул голову, чтобы посмотреть на самодовольное лицо мужа, и от изумления застыл с открытым ртом. — Ста пятидесяти? — Курт нежно улыбнулся. — Это почти пять месяцев, которые мы сможем провести вместе. — Скорее два с половиной года, — поправил его Себастиан, наслаждаясь выражением потрясения, которое вызвало его откровение. — Целых два с половиной... — повторил Курт, — но... но как? Себастиан провел Курта через двойные двери в большую комнату, стены которой были окрашены в белый цвет, чтобы лучше выделить произведения искусства. В огромной комнате легко помещалось восемнадцать фресок размером со стену, каждая из которых состояла из множества различных панно, изображающих Себастиана и Курта, отдыхающих в Париже, сидящих в гондоле на воде, исследующих Гранд-Каньон или просто «живущих» — моя посуду, выгуливающих собаку, делающих покупки в супермаркете... и на довольно многих из них они занимались любовью. Курт молчал — долго стоял и смотрел на следующие несколько лет своей жизни, как их запланировал Себастиан, и на мгновение Себастиан начал сомневаться, что это действительно то, чего хотел Курт. — Курт? — Себастиан почувствовал, как в груди у него возникло тревожное чувство тяжести. Он не хотел терять Курта. Не снова. — Курт? Ради Бога, Курт! Скажи… — Они прекрасны, — прошептал Курт, после чего повернулся и бросился в объятия Себастиана. — Мне нравится... всё. Наша совместная жизнь. Она чудесна. — Тебе правда нравится? — спросил Себастиан, немного ошеломленный Куртом в своих объятиях в галерее, окруженной изображениями их будущего. — Да, — ответил Курт. Себастиан не переставал его обнимать, но Курт быстро пришел в себя и отстранился, уводя Себастиана вглубь комнаты, чтобы вместе осмотреть и эти картины. — Но теперь нам нужно начать планировать на более длительный срок, — настоял Курт. — Где же картины, на которых я шью и создаю модели? Я твердо намерен работать... — Что? — Себастиан выглядел сбитым с толку. — Как ты... — Об этом поговорим позже, — сказал Курт, отмахнувшись от возражения Себастиана. — А если ты заведешь собаку, я хочу кота. И я рассчитываю, что ты поможешь мне состариться с достоинством… никакого преждевременного облысения и пуза. Ну, ты же видел моего отца. Себастиан закатил глаза, но слушал внимательно, запоминая все указания Курта. — Разумеется, красавчик, — пообещал Себастиан, поцеловав Курта в макушку через шарф и мечтая, чтобы его нос щекотали прекрасные волосы Курта цвета ореха, источающие сладкий аромат жасмина и ванили. — Но чем бы ты хотел заняться сейчас? Выставка откроется только завтра. У нас впереди целый день. Курт оглядел картины на стенах, и на его губах заиграла дьявольская улыбка. Он подошёл к стене, где висела картина в приглушённых нейтральных тонах, на которой были изображены они вдвоём в постели: Себастиан склонился над телом Курта и смотрел на него с глазами, затуманенными страстью, а отдельные вкрапления чёрного и красного цвета давали понять, какой именно момент страсти запечатлён на картине. — Вот этим, — голос Курта приобрел низкий и шелковистый оттенок, наполнившись едва уловимым обольщением, от которого Себастиан загорелся желанием взять своего мужа прямо здесь и сейчас. — Хочу повторить эту картину. — Ты просто хочешь потрахаться, — подразнил Себастиан, взяв Курта за руку. Глаза Курта заблестели, когда он потянул Себастиана к двери. — В этом нет ничего плохого, — заметил Курт, прикусив нижнюю губу, и тем самым подарил Себастиану вдохновение для его следующей картины.