Kurtbastian One-Shots

Пять дней Себастиан боролся с лихорадкой, почти не двигаясь, не в силах ничего есть, и ему это нравилось. Это давало ему повод думать о чем-то, кроме неизбежного. Отчасти он надеялся, что ему не станет лучше и что болезнь все сделает за него. Иногда Себастиан спал так глубоко, что ему казалось, что он умер, но вместо безмятежной вечности, проведенной с Куртом, его ждала пустота. Это пугало его больше всего... ...ведь если после смерти ему было не к чему возвращаться, то его Курт исчез не только в физическом смысле. Это означало, что его больше не существует, и после всего лишь семи коротких лет совместной жизни он больше никогда не увидит любимого мужа. На шестой день с него было достаточно. Ноги дрожали, а внутренности все еще грозили вывернуть его наизнанку при каждом шаге, но ему было все равно. Пора было начинать. Себастиан решил не заглядывать в телефон. Он не собирался проверять сообщения. Ему было совершенно все равно, позвонят ли из мэрии с новыми идеями для его картины. Они заплатили аванс и получат то, что получат, и не будут возникать. И что, если они пригрозят подать на него в суд? Ну, пусть попробуют. Картина должна была изображать эффектный пейзаж, открывающийся с вершины холма к востоку от округа, где они жили. Он планировал приехать туда на машине, наметить местность, сделать несколько предварительных набросков, оценить перспективу. К черту, — подумал Себастиан. — Сделаю по памяти. Они с Куртом объездили весь город на маленьком красном кабриолете Себастиана. Он знал это место назубок. Знал, куда ведут все дороги. Помнил все повороты и изгибы, которые проходили под дубами. Он знал, где ручей пересекает старую дорогу для скота, а также тропы, ведущие вверх по склонам холмов. Они с Куртом занимались любовью на большинстве этих дорог: на заднем сиденье машины, припаркованной в укрытии от посторонних глаз, даже лежа на траве под солнцем в одном или двух более дерзких случаях. Однажды во время дождя. Себастиан вздохнул. Он достал холст и бесцеремонно опустил его на мольберт. Это будет не самая лучшая его работа. Далеко не лучшая. Но зачем выкладываться на сто процентов? Если вы видели один вонючий пейзаж, то видели их все. Пока он годился для гостиничного бизнеса, все будет в порядке. Себастиан едва взглянул на холст, прежде чем начать капать на него краской, в некоторых случаях беспорядочно, даже не замечая, что с одной стороны трава слишком сильно уходила в небо, или что холм был больше похож на горбатую змею, чем на величественную гору. В голове у него звучал смех Курта, который так мило фыркал, когда хохот накатывал на него, и он не мог остановиться. Себастиан ухмыльнулся, представив, как Курт стоит рядом с ним и дразнит его; как он заткнул бы его, протянув испачканную акриловыми пятнами руку и пригрозив заляпать его любимого Александра МакКуина. — Себастиан Смайт! — завопил бы Курт. — Ты не посмеешь. — Это мы сейчас узнаем, — пошутил бы Себастиан, и очень скоро картина была бы позабыта, а Себастиан погнался за Куртом по всему дому, перепрыгивая через мебель и уворачиваясь от мешающих холстов. Курт выбежал бы на улицу, решив, что открытая местность даст ему преимущество, но по пути начал стаскивать с себя драгоценную рубашку, зная, что его поймают. Курт всегда был более спортивным, чем Себастиан иногда ему приписывал. Себастиан часто задавался вопросом, не специально ли Курт позволял ему догнать себя. В конце концов погоня привела бы обратно в дом, рубашка была бы аккуратно брошена на стул, и Себастиан победил бы — он всегда одерживал победу. Он бы обхватил Курта за талию и притянул к себе, тяжело дыша и раскрасневшись. Тело Курта еще не успело бы остыть после такой разминки и было просто идеально во всех отношениях. К тому времени, как они закончили бы заниматься любовью, краска была повсюду: на волосах Курта, где Себастиан проводил по ним пальцами; на деревянных досках, где Себастиан скреб ногтями по полу, пытаясь ухватиться за них; на бледной коже Курта, на его груди, где Себастиан прорисовал контуры мышц, на запястьях, где Себастиан прижимал его к земле, на бедрах, где Себастиан крепко обнимал его, — целая радуга отпечатков пальцев. Себастиан перестал грезить, почувствовав, как на глаза навернулись слезы. Он вытерся рукавом рабочей рубашки, отгоняя воспоминания о том, как после обеда он лежал в разноцветном хаосе на полу, а Курт перекатывался на тело Себастиана, чтобы создать собственный шедевр. Себастиан взглянул на картину, приготовившись насмехаться над устроенным им безобразием, представляя себе, как этот никчемный кусок дерьма будет висеть в мэрии, но остановился... и не мог оторвать глаз. Палитра выскользнула у него из рук и грохнулась на землю, забрызгав ботинки и испачкав дерево. Исчезли кровоточащая краска и горбатая змея. Исчезли неразбериха и бессмысленные брызги. В какой-то момент в процессе раздумий он поправил картину. Из уродства она превратилась в воспоминание, причем очень яркое: склон холма весной, полевые цветы, усеявшие траву, солнце, лишь намек на качество света и отбрасываемые им тени. Если бы он стремился к совершенству, сознательно пытаясь создать картину, передающую ощущение красоты и обещание новой жизни, он никогда не смог бы приблизиться к этому. Но не признание собственной исключительной техники привлекло его внимание, а участок дороги вдалеке, и на нем красный «Мустанг» цвета сладкого яблока, катящийся по склону холма с опущенным верхом и двумя пассажирами внутри. Себастиан предположил, что за рулем был он, но на водительском сиденье, несомненно, сидел Курт. Он обернулся, чтобы помахать рукой через плечо, и на его лице сияла довольная улыбка. Он выглядел таким счастливым, таким беззаботным. Он выглядел таким живым. Себастиан протянул руку и провел кончиками пальцев по краске на лице Курта, которое смотрело на него. Бип-бип. Себастиан подскочил при звуке автомобильного гудка на подъездной дорожке, но как только удивление улеглось, оно сменилось раздражением. Мысль о том, что кто-то, кто не смог связаться с ним по телефону, проделал весь этот путь до его дома, привела его в ярость. Себастиан оставил картину на мольберте и протопал через весь дом. Бип-бип. — Да, да, я понял, ублюдок! — закричал Себастиан. — Ты настолько важная персона, что даже не можешь выйти из своей гребаной машины и позвонить в чертов звонок! — Ну же, Себастиан, — позвал знакомый лирический голос, — поторопись! Мы опоздаем! Себастиан замер на месте. Он попытался сглотнуть желчь, которая поднялась по горлу при звуке этого голоса, но не смог. Долгие секунды, казавшиеся вечностью, он не мог заставить себя двигаться. Бип-бип. — Себастиан! Это и привело его в чувство. — Курт? — Себастиан кинулся к двери. Он не мог поверить в то, что произнес это, как будто Курт действительно мог быть там. Ему хотелось влепить себе пощечину за то, что он даже подумал о такой возможности. Но вот он уже мчался к двери, не разделяя надежд на то, что увидит, когда откроет ее. Бип-би... Звук прервался, когда дверь распахнулась, и на секунду — нет, что меньше секунды? — Себастиан услышал намек на смех и увидел проблеск голубых глаз, сидящих на пассажирском сиденье его неприкрытого «Мустанга». «Мустанга», который он прикрывал круглые сутки. Себастиан стоял в дверях, пытаясь осознать, на что именно он смотрел. На машину. Это была просто машина. Ничего сверхъестественного или особенного. Себастиан медленно вышел на улицу и присмотрелся к ней, пытаясь найти ответ на вопрос, почему машина, которую он почти не водит, сама по себе сигналила, и как чехол, который плотно прилегал к ней большую часть года, вдруг слетел. Себастиан обшарил глазами подъездную дорожку, дом и поле за ним в поисках признаков того, что кто-то, какой-нибудь глупый соседский ребенок, устроил розыгрыш. Он снова накрыл «Мустанг», надеясь, что концентрация на чем-то, кроме мыслей о Курте, стоящем на подъездной дорожке и сигналящем клаксоном, позволит ему не дрожать. Себастиан бросил последний взгляд по сторонам, прежде чем вернуться в дом и дважды запереть за собой дверь, чувствуя себя при этом нелепо. Он вернулся к картине, к мирному склону холма и счастливой паре в машине, уезжающей в закат. Его охватило внезапное отвращение. Это было слишком. Он взял маленькую бутылочку с растворителем для красок и облил картину, наблюдая, как краски потекли, как счастливая пара в своем маленьком красном автомобиле размазалась по холсту и исчезла. Он следил за тем, как прекрасный живописный склон превращался в беспорядочное месиво. Затем он отвернулся от своих воспоминаний и отправился спать. ** — Себастиан! Ты помоешь мне спину или как? — Детка, подожди! Я... э-э... кое-чем занят... — Что ты... О, Боже! Только не говори, что ты снова дрочишь! — Ха! — Знаешь, любовь моя, однажды он у тебя протрется от чрезмерного использования! — Ни за что! — Тогда что ты... Себастиан! Ты что, рисуешь меня? Я ведь в душе! — Я заметил, красавчик. Поэтому и рисую тебя. — Но я же голый, Себастиан! И я... подожди-ка... неужели он такой большой? — Ага. — Серьезно? — Угу. — А ты... — Курт... Я только что провел целый час с твоим членом во рту. Думаю, я знаю, насколько он большой. — О... ну... тогда продолжай... Себастиан проснулся от звука собственного смеха во сне. Он чувствовал себя таким легким, таким счастливым. Он смеялся так сильно, что из глаз потекли слезы, и он потряс головой, приходя в себя. Чем лучше Себастиан осознавал окружающую обстановку, тем больше замечал две вещи: странное зернистое ощущение на кончиках пальцев и приглушенный звук падающей воды. Себастиан вздохнул. Снова пошел дождь. Себастиан заставил себя открыть глаза, с любопытством разглядывая вещество, покрывавшее его кожу. Рядом с ним на кровати лежали блокнот и угольный карандаш. Каким-то образом он рисовал во сне. Он ухмыльнулся. Это было необычно, но такое случалось и раньше. Он посмотрел на рисунок, грубо нарисованный, но, как ни странно, оказавшийся одним из его лучших. Он еще раз моргнул, пытаясь определить сюжет, и, несмотря на то, что тот пронзил его грудь холодной стрелой, почему-то не удивился. Он нарисовал Курта, принимающего душ: запущенные в волосы пальцы, пар, поднимающийся по телу, и легкая полуулыбка на губах при мысли о том, что за ним наблюдают. Себастиан обожал эту улыбку. Он всегда терялся в ней. Он и сейчас забылся в ней, настолько, что едва вспомнил о дожде... но не о дожде, начал понимать он, когда воспоминания начали растворяться, а разум Себастиана просыпаться. Это был не дождь... а душ. А над потоком шума падающей воды он услышал другой ясный и сладостный звук. Кто-то напевал под нос. Себастиан вскочил с кровати. На этот раз все должно было быть по-настоящему. Сомнений быть не могло. Ванная находилась всего в нескольких метрах от кровати, на которой он лежал. Он отчетливо слышал журчание воды и пение. Себастиан вбежал в ванную: воздух был густым от пара, зеркала покрылись слоем конденсата. Сердце его забилось, когда пение стало громче, а затем послышалось хихиканье. — Себастиан! Я... Себастиан откинул шторку, и все прекратилось. Никакого шума воды. Пар улетучился. Зеркала прояснились и высохли. Он застыл на месте, уставившись с открытым ртом на пустой душ из плитки кремового цвета. Себастиан разрывался между эмоциями, в его груди росло желание завыть от злости, а в душе зарождался полнейший нервный срыв. С громким рычанием он сорвал занавеску в душе, перейдя на крик, решив, что лучше еще немного побыть в здравом уме. Он метался по ванной комнате, срывая зеркала со стен, швыряя бутылки направо и налево, а в какой-то момент даже ударил кулаком по плитке, расколов фарфор и порезав руку. Резкая боль привлекла его внимание, и он остановился. Себастиан уставился на кровоточащую руку, его грудь горела, пока он пытался замедлить дыхание. Он стоял среди обломков ванной и тяжело вздыхал. Столько злости. Столько бессмысленных разгромов. Все это не могло вернуть Курта. Себастиан прошел на кухню, мимо валявшейся на полу палитры, с которой все еще капал акрил, и добрался до раковины. Включив холодную воду, он опустил в нее руку и склонил голову над серебряным тазом, наблюдая, как стекали остатки крови. Он почувствовал, как глаза стали закрываться, когда жгучая вода каким-то образом успокоила его, и на мгновение представил, как Курт обнимает его, суетится вокруг него, целует виски, массирует шею и говорит, что все будет в порядке. Не открывая глаз, Себастиан нащупал ручку крана, и, когда вода отключилась, в тишине послышался вздох, не принадлежащий ему. Он не хотел открывать глаза. Он хотел вернуть Курта, но ему надоело видеть призраков. Ему хотелось, чтобы все это закончилось. — Нарисуй это, — услышал он тихий голос. Когда Себастиан открыл глаза, голубой блик, который, как он знал, там был, уже растворился.