Дефектная игрушка

Есть неудобные люди. Вот они и есть эта пара крайне херовых неудобных людей. Друг для друга. Даже общий кислород устраивается слишком неудобно в груди, потому что общий. Они молчат, и тишина между ними выстраданная, вымученная. Каждый хочет вытрахать упрёками и оскорблениями мозг другому, но в итоге это всё остаётся вариться в них. Не дать выхода яду, значит, самому сдохнуть от него. Жёсткие, твёрдые шаги тонут в лужах и издалека напоминают гриппозное хлюпанье. Эрик подаётся немного вперёд, а Лиза упрямо тащится за ним; он — мегаполис, она — периферия. Заходящее солнце куском прожаренного маргарина поднимается с водосточных днищ, карабкается по ободранным рекламным баннерам, застревает над крышами домов. От маргаринового солнца остаётся небольшой масляный след на небе, а они продолжают вариться в своих гордынях. Эрик — чёрт, не Бог, ему можно. И за это ему ничего не будет. В поезде голые стены не холоднее их сердец, но всё же облокачиваться на них неприятно. Они и не льнут к ним спинами, держат равновесный баланс; их вестибулярные аппараты работают исправно, без программных сбоев. Ветер проходит лентами сквозь открытые двери вагона, не останавливаясь. Между ними страшно останавливаться — согнут в подкову, не поморщатся. Хреновы супермены с заявкой на — «я спасу себя от него/неё». Яма затоплена бесстрашными. Их так много под вечер, что рябит глаза от чёрных униформ и любопытных глаз. Хочется немытыми пальцами вдавить глазные яблоки в затылок, чтобы они прошли на вылет пулями некрепкого сплава. Смотрят абсолютно все. В полуопущенные ресницы, в ключицы, в спину. На руки. Эти бляди думают, что их руки будут переплетены. Даже запястья заныли от таких дерзновений. Хочется громко послать их нахуй. Но нужно держать баланс, как в поезде. Лиза умеет вести себя достойно на людях. Она даже мастерит улыбку. Получается в меру искренне, в меру фальшиво. Как есть. Хавайте, что дают. Нет, тогда проваливайте, и закатайте в бетон свои глаза. У кабинета Максимилиана они расходятся. И Лиза расслабляется, когда теряет его тень за поворотом. С неё слетает вся шелуха надменности и зубоскальства. Ей больше не перед кем театральничать, зрители ушли. Один главный зритель.

***

— И что ты намереваешься делать с девчонкой? — спрашивает один из Лидеров и по совместительству друг Эрика Тим, беспокойно перемещая из одной ладони в другую серебряную цепочку. — Отправлю её работать в «Вертеп», пусть помогает Себастьяну, — с больным равнодушием отвечает Макс. — Но… — ужас закрадывается в зрачки и расплывается по белкам глаз. — Знаю. А кто сказал, что нужно возвращать Мур на тех же условиях? Это будет неправильно, если она встанет обратно в ряды бесстрашных, будто ничего и не было. Общество может возмутиться и взбунтоваться. И я говорю не только о нашей фракции, но и об изгоях. Сколько там полегло от руки нашей «организации»? Вся тирада облечена в такое хладнокровие, что тошнота подкатывает ко всем органам чувств. Всё покрыто блевотной тиной. Гадко и не терпится отмыться. Тима преследует это ощущение с момента неофициальной встречи с Максом. — Это всё из-за Эрика? Хочешь проверить, насколько железные у него яйца? — Просто хочу вернуть его в былую кондицию. — Разве нет другого способа? — Поговорим о способах? — долгая пауза; между ними ничего не происходит. — Она — его способ. Раньше была сестра, а теперь она. Фракция нуждается в безупречном солдате. — Сколько раз нужно сломать солдата, чтобы сломать его окончательно? — Сколько потребуется, Тим. Надеюсь, ты, как друг, скажешь ему место и время. У меня всё.

***

В «Вертепе» всё без изменений. Лиза отмечает это незамыленным взглядом. Бар не теряет своих красок, просто выглядит не так агрессивно и «разгульно», как в ту ночь. В помещении пахнет алкогольными коктейлями, солёным арахисом и сырыми тряпками. Мур по-хозяйски усаживается на барный стульчик и кружится так быстро, что волосы разлетаются стаей птиц. То ощущение пьяности отсутствует, и она слезает с карусели, не приносящей радость. — Эй, привет, — в дверях показывается бармен с упаковкой пива, — ты чего здесь? — Эм, — Лиза приподнимает бровь, — я отныне работник «Вертепа», — она улыбается парню, лицо которого теряет былой розоватый задор. На его побледневшем лице резко выделяются бесформенные синяки. — Что-то не так? — Всё так, — он откашливается и протягивает ей руку. — Себастьян. — Лиза. — Я знаю. Работа не пыльная, — прикусывает язык, — стоит опасаться только пьяных посетителей. Для защиты у тебя есть руки, что имеют функцию складываться в кулак, — пытается разрядить хуёвую обстановку шутками. — По-другому здесь и не сработает, — амнистированная бесстрашная не замечает нервозного состояния Себастьяна, скорее прикидывает, сколько у неё имеется сил в организме, чтобы отбиваться от нетрезвых «буйволов». В крайнем случае, можно воспользоваться подручными средствами, например, догорающим бычком сигареты. — Иди, переоденься. Потом я кое-куда тебя свожу, — у него дрожат руки, но это мелочь. Лиза просто подумает, что он наркоман, и всё уляжется. Они же даже курили вместе. Всё уляжется.

***

Одна комната на двоих — это не беда. Лучше помойных вонючих дыр для крыс-изгоев и общих спален бесстрашных. Где там и там втихомолку дрочат на тебя под картонками и пододеяльниками. В совместной «разногендерной» комнате можно стать друзьями по работе, братом и сестрой по духу, или любовниками. Последнее на руку Эрику. Однозначно. Он же не хотел, чтобы о них ходили, ползали, летали не те мысли. Ай да, твою мать, похер. Лиза запирает комнату на ключ и возвращается в бар. На ней тесные лосины и спортивная майка с поддерживающим грудь лифом. «Вертеп» пуст и молчалив. Ожидаемой картины толпы «буйволов на водопое» нет. За барной стойкой её ждет Себастьян, сложив руки лодочкой; костяшки пальцев сбиты в кровь. Этим здесь никого не удивишь; скорее вопросы могут возникнуть к тому, у кого ни одного фингала, ссадины и перелома. — Готова? — Да. «Почаще себе напоминай, Лиза, что эта фракция лучше колонии изгоев». С осознанием этого легче. Тёмные коридоры с мигающими лампочками сжимаются, становится невыносимо делать шаги по направлению к неизвестности, которая начинает запугивать какими-то нелепыми сюжетами будущего. Лизе не по себе. Но она не поддаётся на уловки своего воображения, и не спрашивает ни о чём Себастьяна. Он сам на взводе; он почти касается её судьбоносных линий на ладони. Дверь с проржавелыми прутьями отворяется барменом. Они погружаются в жуткий склизкий мрак полуподвального помещения. Ещё одна дверь, за которой шума столько, что хватит докричаться до Бога, и попросить его о помиловании. Свет пропарывает тело канатной нитью. — Прости меня, Лиза, за то, что будет, — бармен подталкивает девушку к круглой «цирковой» арене и ступает на неё сам. Полукруг бесстрашных, разомкнувшийся с их приходом, замыкает в кольцо ринг. Всё до простоты, до пальцев об асфальт, банально. Она — девочка для битья, девочка для ставок, девочка для садистских забав. И скулы неожиданно немеют в широкой улыбке — защитная реакция организма. — Давай, Себ, ударь меня, сбей с ног, — её задыхающегося голоса совсем не слышно в гаркающей толпе обозлённых зрителей. — Они же не отпустят нас, если ты не убьёшь меня… «Побыстрее бы сойти на конечной». Первый удар приходится под рёбра, кулак Себастьяна врезается в костяные жерди тупой рукояткой топора. Лиза сгибается пополам бумажным листом под присвисты зверей с горящими огнём выемками вместо глаз. Во рту скапливается уксусный раствор. Последующие удары яростнее и приходятся на лобные доли. Лиза даже не чувствует, как раскалывается череп от боли. Просто он среди этой беснующийся толпы. Сам Люцифер из преисподней. И его взгляд никакой. Не весёлый, не сочувствующий. Отсутствующий, скучный. Этот самый неудобный человек сидит на самом удобном стуле. Дай ему Бог.