Дефектная игрушка

Перед ним бракованная фабричная кукла с лицом сестры и Лизы; разные черты разделяет долгий шрам, проходящий ровно посередине лица. Кукла механическая, в её беспозвоночную спину воткнут ключ, и она идёт к нему через длинный коридор на негнущихся пластмассовых ногах и с вытянутыми вперёд руками, говоря смешанным голосом его «любимых» девиц — «помоги мне, мне холодно здесь». Дурацкий авангардизм в действии. Это просто сны, которые раньше ему не снились; раньше был чёрный холст без входа в пористую материю, а сейчас — женщины убившие его. Эрик не верит в знаки, что дают подсказки во снах на уровне подсознания; Эрик верит в реальность, и реальность подсказывает ему, что-либо Лиза уже сдохла, либо ушла на такое дно, что сам чёрт не может её найти. Прошло две с половиной недели, на протяжение которых он убирал людей, как ему казалось, причастных к укрыванию бесстрашной — её вещи находили у них. Лиза оставила след почти в каждой фракции; в тех же фракциях они оставили когда-то часть себя. В его игре на выживание — он проиграл. Но так же упорно отказывал себе в мысли, что привязан любовью к Лизе. Итого — три человека в его обновлённом киллерском списке. Эрик делал всё аккуратно, не оставляя следов, так его просила верхушка Бесстрашия. Ни к чему разжигать войну, пока ни к чему. Всему своё время. У Лидера не было ощущения того, что его используют, как чистильщика. Он был ослеплён желанием найти Лизу и дотронуться до неё словом, хотя бы словом. Потом бы он её трахнул так, чтобы она больше не смогла уйти от него. Больше никогда. Не замечал и отдаление Тима, сбрасывал их полное отстранение друг от друга на свои внутренние проблемы. Вся его жизнь после ухода Лизы провалилась в другое измерение. Всё было почти также — кровь, шефство над новыми бесстрашными, добровольное одиночество, — но он будто бы смотрел на всё через калейдоскопную призму. Ничего не имело чёткую, ограниченную форму; ничего не помещалось в выстроенные им рамки. И сейчас кукла, в которую загнаны два родных человека, тянет к нему руки и просит о помощи. Эрик впервые задумывается о знаках. Возможно, Лизе нужна его помощь. Сестру уже не спасти, а Лизу…

***

Лиза не замечает, как стены плотно обступают её с четырёх сторон, не давая выйти за их пределы. Она ориентирована на внутреннюю разгерметизацию, внешний мир её мало заботит. Тим — мебель. Она даже не может дать ему подходящее определение. Стол? Стул? Точно не кровать, несмотря на то, что они трахаются. Кровать — это Эрик. Бесспорно. Иногда кровь той шлюхи отливает от её рук, галлюцинации рассеиваются, чувство вины задвигается поглубже. В этот момент, в тонком просвете двуполярного состояния, можно стать нормальной, обрести себя вновь, но она предпочитает оставаться в анабиозе. Пора бы принять факт того, что это не последнее её убийство в рядах фракции Бесстрашия. Здесь по-другому не прокатывает. Лизе нужно уходить; нужно искать другое пристанище. Она наигралась в секс с Тимом, большего им друг другу не дать. Ей больше нет места там, где она способна вогнать нож в горло невинному. — Тим, — по двери проходится дробь стука, — открывай. Эрик. Лиза зажимает рот ладонью, чтобы не крикнуть что-нибудь в ответ. Она оказывается в том просвете с его приходом; она становится прежней. Лидер стучит ещё. Лиза прокусывает фаланги средних пальцев. Он так невыносимо близко; слова в горле так невыносимо щиплют под языком, они почти на поверхности. А потом в ней раскручивается воронка, из которой вылетают все воспоминания — ревность, убийство, потеря ребёнка, — и она возвращается в свой устоявшийся сплин. Эрик уходит, напоследок саданув по двери. Лиза выуживает из кармана металлическую шпильку для взлома. Ей тоже пора.

***

— Я искал тебя, Тим, — Эрик встречает товарища в одном из поворотов, вжимает свою крепкую ладонь ему в плечо. Между ними всё как-то по-другому. Они оба осведомлены об этом, только продолжают молчать, делая вид, что ничего не происходит. — Обычно в этот час ты у себя. — Всё течёт, всё меняется, — Тим — ёбанный философ — невесело ухмыляется. — Я бы хотел выпить, — его голос размягчает невычищенную серу в левом ухе бесстрашного, — у тебя. — В «Вертепе» наливают то же самое, — упирается парень. — Там наливают воспоминания, а они нахер не нужны сейчас. — Слышишь, как звучит жалко. Тебе необходимо избавиться от ассоциаций с местами, где была Лиза. — Сначала выпьем у тебя, потом начну свою терапию. Тим нехотя соглашается. Он знает, чем грозит ему это согласие, но он рискует, потому что в комнате много мест, куда можно спрятаться. Лиза — не дура. Ей не нужны внеочередные проблемы с Эриком. Неоправданно высокий счёт выставляет Лидер за проступки своей «наложницы». Эрик и Тим ни о чём не говорят. Ещё наговорятся под действием алкоголя. А пока молчание основательно утрамбовывается в горле. — Дверь была заперта, — пространственно отмечает Эрик, подходя к комнате Тима. — Блядь. Лиза! — лицо Тима приобретает нездоровый оттенок. У Лидера превосходный слух и подвижный ум. Нет нужды выпрашивать повторения. Всё сходится; всё находит своё законное место в этой грёбанной истории. Эрику хватает секунды, чтобы прострелить правую ногу Тиму из огнестрельного и надавить пальцами на место, где застряла пуля. — Говори всё, что знаешь. Тим тяжело дышит и не принимает правила игры. Но это не игра, хотя на кону его жизнь. Лидер не умеет управлять гневом, парень хорошо это знает. Он держится, преодолевая боль. Эрик пропитывает руки кровью и вливает Тиму в горло, чтобы тот давился ею, издавая булькающие звуки. Это принесёт ему удовлетворение за всю ту хуйню, что он испытал, пока ближайший друг молчал, как последняя тварь. — Она всё равно ушла, — через силу отвечает Тим, сглатывая кровь в пищевод. — Нет смысла её искать, если эта дверь не удержала её. Забудь и живи дальше. Теперь в её услугах больше никто не нуждается. Ты и так всё сделал. — Да будет так, — вторая пуля приходится на левую ногу.

***

Лиза ощущает растворяющийся холод между лопатками и больше ничего. Её глаза закрыты. Это не смерть. Не она. В голове шум скрипящего поезда, где холод отдаёт металлом. Она внутри него, этот голый металл проходится лезвием по вскрытым позвонкам; она живая добирается до поезда. Где-то вдали чернеют плантации фракции «Дружелюбия». Пора домой.

***

Продырявленные билборды остаются скрипеть на окраинах разбитого города, отслаивая тонкие проржавевшие куски металлических листов с ошмётками глянцевой рекламы. Утренний город с подсолнухового поля напоминает чёрное напыление аэрозольной краски на горизонте, будто его закоптил огонь — утопичный Чикаго с его плохо прощупывающимся не ритмичным пульсом слаб на фоне неувядающей природы. Лиза следует к ветхому сарайчику, где можно разжиться травкой. Для полного умерщвления души ей нужны скрученные сигареты, забитые гарантийно забористой дрянью. За время её отсутствия во фракции «Дружелюбия» сарай осел и покосился вправо. Некрепкая деревянная дверь с широкими просветами между досок пропускает солнце внутрь постройки; через прорези Лиза знакомится с содержимым схрона — пустые стеклянные банки, строительные инструменты, брезентовое покрывало, жестяные ёмкости из-под специй, надувной матрац, детали от машины, технические планы, плесневелые корки хлеба — ерунда, по сути, хлам. — Здесь раньше порядок был, всё лежало на своих местах, — позади бесстрашной раздаётся неторопливый голос. — Теперь разбросано, некогда прибраться, — парень разворачивает её к себе за локоть. Молодым человеком оказывается тот «доброжелательный» альтруист, который в одну из трудных минут её жизни пожертвовал сигарет. У него волосы отдают в длину по плечи, а лоб рассекает сплетённый в классическую косичку хайратник. — Меня припахали к общественным работам, и всё пришло в запустение. — Печально, — невпопад отвечает Лиза (лишь бы что-то сказать, чтобы не казаться отсталой дурой). — Не то слово, — соглашается дружелюбный, прислоняясь спиной к сараю — не наваливается всем весом, контролирует давление тела на подгнившие доски. — Такой шмон устроили, что думал, сарай с подвалом вырвут. — Что-то искали? — она скупо улыбается, намекая на незаконность его деятельности. — Тебя, Лиза. Мур дёргается, словно её имя запретнее той травы в постройке. Она предавалась унынию в комнате Тима, не зная, что происходит за стенами её оцепленного одиночества. — Приходил крупный мужик с татуировками, как у тебя, — он отдёргивает ворот рубашки от шеи девушки, идентифицируя Эрика по её татуировке. — Хмурый, злой, неадекватный. Теперь имя Лиза Мур знает вся фракция, а не только твои мать и отец. Или все фракции знают, мы не особо интересуемся делами других товариществ — позиция невмешательства. — Вы не вмешиваетесь, зато они вмешиваются. — Насолила им чем-то? — Просто ушла. — Не вовремя, видимо. Ладно, проходи, — парень отпирает дверь сарая, пропуская девушку внутрь, и дёргает верёвку, служащую выключателем электричества. Старая лампочка трещит над головами, разгораясь; жидкий свет лениво разносится по тесному пространству. Лиза проходится пальцами по запыленным поверхностям бесполезных вещиц. В доброжелательных никогда не было гена изгоев — собирательства, — они никогда не тянули ненужное барахло в дом. А если нагрянет война, то выжить в обороне будет больше шансов у изгоев, они смогут ударить врага костылём, рулём грузовика, банкой кофе; доброжелательные же будут кормить червей, разлагаясь на овощных полях в засушливую жару. — Здесь ничего интересного, — он отвлекает бесстрашную от обдумывания теории удобной смерти. — Самый трэш в подвале, — они спускаются по ступенькам в обустроенный бункер, стены которого зашиты в металлические панели. Свет насыщает квадратную комнату, заставленную рассадой. И Лиза на клеточном уровне вспоминает былую эйфорию от употребления травки. В горло просится нагретый дым. Доброжелательный угадывает её пожелания и даёт прикурить сигарету. Она, сложенная в позу расцветшего лотоса (мнимая благодать), в желудке кита, скребущего животом по заасфальтированному дну океана до крови. Кровь разбавляет солёную воду красным. Лиза — бумажный человечек, незаполненный чернильными надписями, без разлинованных клеток; Лиза распрямляется и идёт по шершавому языку кита на выход. Она теперь человечек из красной бумаги — выходит через разорванное брюхо, развернувшись на кончике языка; она вся в крови. Лиза — бумажная, она не может быть в крови. Но кто-то выдирает её из пучины гарпуном, дырявя в районе предсердия. И это всё-таки её кровь. Бесстрашная в металлической конуре немигающе смотрит на раздваивающиеся листья марихуаны. Сцепленные пальцы по наитию затыкают ширящееся ножевое ранение, глаза засыпаются дамбой уютной темноты. А потом смерть. Она — бесстрашная, но безделушки доброжелательного не помогли ей дать отпор. Она просто не прислушалась к себе. Она просто смерть.