Дефектная игрушка

Подсолнухи притаптываются ботинками Эрика, пересекающего жёлтое поле. Складываются пополам, входят толстыми стеблями в рыхлую, не орошённую землю. Позади, спичкой истлевает солнце, и скоро небо сравняется тоном с сопревшим городом, прыгнувшим ввысь зданиями. Трухлявый сарай почти рассыпается в перемолотые щепки — дверь выбивается ногой бесстрашного, снося со стены полки, уцелевшие от предыдущего обыска, наваливаясь на пластиковые мерные цилиндры. Эрик сдирает со стены жучок, нащупывая его пальцами за урожайным календарём, и в три шага оказывается рядом с подвалом, забранным в острый, раздражающий слезящиеся от усталости глаза свет. Столы, загромождённые буйной зелёной рассадой, закрывают от Лидера присутствие в бункере двоих доброжелательных. Только кровь, тянущаяся из угла комнаты, затапливает углубления подошв, останавливается под первой ступенькой лестницы и выдаёт Лизу с потрохами, второй участник Эрика не интересует. Лидер присаживается напротив девушки, поднимает уроненную на грудь голову за подбородок грубыми промазоленными пальцами, осматривает её на наличие тяжёлых травм. Расцарапанный в кровь живот без глубоких повреждений, не касающихся внутренностей, могут остаться вытянутые шрамы ниже пупка, но это пустяки, ей можно помочь, что не скажешь о парне с ножницами для разделки крупного скота в предсердии. Эта девочка так похожа на него — дефектная, неадекватная и с хорошим набором состояний аффекта. Он сбросил незнакомую девку в пропасть за длинный язык, по той же причине лишил жизни Бриану, Тиму прострелил обе ноги за, наоборот, короткий язык; она перерезала горло шлюхе за раскатывание половых губ на члене «мужа», едва не проделала Эрику дыру в груди, забила «дружелюбного» беднягу ножницами в состоянии жёсткой укурки. Молодцы, ребята, Вы хорошо потрудились, так держать. Вот только, если Эрик спокоен и повседневен после всего того дерьма, то в Лизе яснее проступают характерные черты сестры бесстрашного, которая сдалась, опустела и отступила в смерть. И когда она придёт в себя, вспомнит заплывший кровью невинной жертвы пол, сможет ли Лидер держать возле себя сдавшуюся копию сестры? Он не знает, просто берёт её на руки и выносит из сарая, складывающегося отчего-то карточным домиком за спиной.

***

— Это неизбежно, — Лиза считает капли воды из не туго закрытого крана, что ударяются о двойной слой блестящего акрила в ванной. — Убивать рядом с тобой — это естественная потребность. Пирамида потребностей по Маслоу. Мы проходили ускоренный курс менеджмента в школе. Нам говорили: «управлять лопатой легко, а вот людьми…». Фракция надеялась урвать свой кусок в управлении товариществами, поэтому поднатаскивала нас по гуманитарным предметам. Так вот, твоя энергетика подавляет чужое слабое биополе и паразитирует в нём. — Знаешь, что страшно? — глаза Эрика упираются в истощённые бёдра бесполезной; натянутая голодом кожа на животе позволяет проступить сухим венам. — Ты убивала по своим наводкам в голове, меня, в принципе, не было рядом. Непонятно одно, откуда в тебе дивергентность. Должна была взять от каждой фракции по качеству, а по итогу — ты — серийный маньяк с задатками бесстрашной. Так орудовать колюще-режущими… — Сожаление прошло, — она поворачивает голову к Эрику. На левой скуле Лидера залегает тень, правая полностью отдана плавленой меди света. Он неестественно напрягается под взлётной полосой безразличного взгляда Мур. — Я потеряла ребёнка, — неистовый похуизм в голосе, просто до идиотического невероятия. Эрик знает об этом малоприятном инциденте; у Тима особенно охуенно получаются прологи, до эпилога он не добрался — Эрик вырубил его рукояткой пистолета. Его не шокировал факт самопроизвольного аборта, он оставлял несколько процентов данному исходу. Тот ещё бы придурок родился. С такими-то родителями. — У меня не будет больше детей, это ли не наказание за грехи? — Лиза трезвеет, становясь слегка пессимистичной. Весь оптимизм утекает в слив ванны. Врач, впрочем, тоже не лучился оптимизмом, озвучивая необратимые последствия выкидыша. — В старости о нас позаботится фракция, а не дети, если не сдохнем раньше, — мужчина выкручивает надбровные конусные серёжки, дезинфицирует их перекисью водорода и вкручивает обратно (из чёрта в человека и обратно за шестьдесят секунд). — Бесстрашным не нужны дети, они даже не сбиваются в пары. Живут себе в общих спальнях до конца своего срока. — И нам не стоит сбиваться в пару, — бесстрашная спокойна, рассудительна. — Я переберусь в общую комнату для патрулирующих или снайперов, буду служить системе, как и все. — Мы повязаны, Лиза, ты забыла? — он злится на неё, всецело распоряжающуюся своим «блестящим» военным будущим, хотя винтовку держала неувереннее Стига, плавающего внизу турнирной таблицы, на учебных стрельбищах. Бесполезная. Она не страдала амнезией. Она помнила маршруты от «Бесстрашия» до «Искренности», от изнасилования до беременности, от «тебе осталось пару часов» до «ты в чужой рубашке», «ты в чужой пизде», «что мы теперь скажем Максу?», «эй, ты так просто уйдёшь?», «после всего…», от кабинета тестовой симуляции до настоящего момента. Лиза только сейчас осознаёт, что притворялась, и пустота в ней была какая-то искусственная, надуманная девочкой из «Дружелюбия». Оцепенение от первого самостоятельного убийства – вот, что это. Она насильно удерживала себя в обстановке полного отторжения мира, было страшно показать свою флегматичность, тем самым встав на одну ступеньку с Эриком. Они одинаковые. Стрёмно это. — Вставай, я тебе кое-что покажу.

***

— Мы повязаны на сексе, так? Пока мы не закончим, ты меня не отпустишь? — Лиза задаёт вопросы неумеренно громко, несколько бесстрашных, попавшихся на пути, кисло кривят губы. Между ними истории на целую книгу. Никто не удивляется их воссоединению. Начинает казаться, что их больше не воспринимают отдельно друг от друга. Они становятся самой читаемой книгой в библиотеке тёмных душ: никогда не залёживаются на полке и основательно истрёпываются на языках. — Давай, ты заткнёшься? — Эрик хамит в привычной манере. Бесстрашная подлавливает себя на том, что скучала по его заматерелой прямолинейности. Они выходят из Ямы и следуют по индустриальной части города. День скатывается в вечернюю синь, небо походит на вспухший поролон — грозовые тучи обваливаются на ТЭЦ-ы. Свежий поток штормового ветра всасывается в тела людей, блуждающих погасшими светлячками по замусоренному Чикаго, будто через соломенные трубочки из дешёвого пластика. Однотипные серые постройки фракции «Отречения» убоги. Внутри коробка оснащена строго необходимым. Лампочка, висящая на гибкой проволоке, снабжает светом только потолок, остальная комната в зоне беспроглядной темноты. Им и это не понадобится. Эрик срезает ножом лампочку (свет в «Отречении» дают по расписанию, по-другому её не погасить). — Просто чувствуй, отпусти себя, — он откладывает лампочку на стол, делает шаг навстречу Лизе и врезается в неё своей поднятой во вздохе грудью. Она не препятствует его неудобной нежности, отдаётся его рукам, плавно сходящим с плеч к кистям. Ощущает под кожей вибрирующую свернувшуюся от возбуждения кровь. Нужно лишь подключить внутренние резервы, чтобы заискриться в руках Эрика; вырвать стоп-кран, чтобы замереть в этой круговерти неизведанных самоощущений. Раньше она стояла перед ним на коленях, теперь, фактически, он. Ей подвластно приручить зверя, приручить себя, ведь отныне он её зеркало. В полной мгле они ориентируются на влажные губы с померкнувшим блеском. Лиза контурирует пальцами губы Лидера и поддаётся вперёд, просясь в поцелуй. Он целует её неумеренно, со всей своей животной страстью. Предложенная условная нежность компенсируется разорванной губой. Это не больно. Это дико. Ей по закалённому нраву. Эрик усаживает её на стол, слышно, как лампочка съезжает с края поверхности и разбивается в ногах. Вся суть их «отношений» в лампочке, не подающей электричества, — стекло разлетелось, а латунный цоколь остался невредим. Эрик порывисто раздвигает её ноги. Слышно щёлкнувший сустав в резкой нетерпеливой стыковке. Он безудержный, когда нагретая плоть просится в её влагалище. Запал на чувственность отходит на задний план, он берёт ее, отказывая себе в сдержанности. И что-то разрывается в нём с толчками в податливой Лизе. — Ты вернулась. Больше не оставляй меня. Мне по горло хватило смерти сестры. Рывок назад, головка члена на уровне раскрытых половых губ. Эрик ищет её глаза, растворённые в движущемся рое мрака (сам чёрт ищет её в свойственном ему мраке). Находит. Оттягивает маску притворства, вросшую в лицо, оголяя все нервы. — Я устал без тебя. В темноте можно сказать что угодно. Это, возможно, не примется за истину. Темнота рассеется золой с приходом утра, которое доступно даже фракции «Отречения».