И озарилась полночь

      Найла нет уже неделю. Где он? Как он?.. Я не могу не думать о том, что произошло. Николь и Мариса кажутся мне совсем равнодушными к данной ситуации. У всех свои проблемы и Найл похоже волнует только меня. Соверши он что-то крайне безобразное, университет был бы поднят на уши в первые же минуты, но все было тихо. Вот только Найла не было.       — Да что в самом деле с тобой происходит? — не выдерживает Николь, наблюдая за тем, как я в пятидесятый раз наматываю на вилку длинную макаронину, а затем разматываю ее обратно. — Прошла неделя. О том, что Кэтрин совершила с собой, забыли даже СМИ.       — Они не видели то, что видели мы, — отрешенно отвечаю я, вспоминая о погибшей, что мы нашли в ванной с перерезанными венами. — Ты могла бы сделать это? Что должно произойти, чтобы человек понял, что другого выхода нет?       Николь едва сдерживается, чтобы не закатить глаза.       — Может она была чокнутой? Какая разница, Лара?       — В этом-то и проблема, — вздыхаю я, понимая, что друзья моих тревог не разделяют. — Она могла быть чокнутой. А могла и не быть. Газетчики судачат о каждой мелочи, вплоть до того, какие туфли на осень купил наш мэр, а главное остается в тени. Что если Кэтрин не делала этого? Что если…       — Кончай играть в детектива! — Николь выглядит не просто рассерженной.       Она больше, чем просто злится на меня, когда молча собирает вещи и оставляет меня одну. Несколько любопытных зевак, сидящих за соседними столами, оборачиваются на нее, вылетающую из столовой, и на меня, с презрением разглядывающую жалкую макаронину на своей вилке. Не обращаю на них внимания, и, наконец, засовываю в рот этот жалкий кусок пищи так, словно ничего не произошло. Я и сама знаю, что моя психика знатно пошатнулась. Я просто не могу это исправить.       С горем пополам дожевав свои макароны, я собираю вещи и направляюсь к выходу, где чудом не сталкиваюсь с молодым человеком. Черная толстовка делает его еще одним неприметным составляющим толпы, а капюшон, натянутый на глаза и вовсе стирает личность парня. Но я его узнаю.       — Найл? — шепотом произношу я, осторожно стягивая его капюшон, и прежде чем встреть взгляд светлых глаз, ужасаюсь насыщенным сливовым оттенком, скопившимся в уголках рассеченной губы, над бровью и под левым глазом. — О, боже… Что произошло?       — Ты бы лучше спросила, что я знаю, — ухмыляется парень, но тут же охает от боли. Ему даже сложно говорить.       Поэтому я не спрашиваю, хватая его за рукав и выводя из столовой. Я не знаю, куда собираюсь его отвести. Вариант, включающий в себя медпункт, приходит мне на ум не сразу. Но как только это случается, Найл отрицательно качает головой, отказываясь двигаться со мной дальше. — Если это кто-то увидит, мне конец.       — Да что случилось?! — не выдерживаю я совсем так же, как Николь пару минут назад. — Ты не появлялся в университете неделю, а теперь выглядишь так, будто тебя пытали. Что я должна думать?       — Что, скорее всего, ты права, — я свожу брови, прислушиваясь к Найлу, которому, кажется, плевать на себя. — Совсем не похоже, что Кэтрин Кавана убила себя сама.       Мои глаза расширяются, а сердце начинает учащенно биться, когда я смотрю на Найла так, словно он только что запустил обратный отчет до запуска ядерной бомбы.       — Откуда ты знаешь?       — Мне едва ни пришлось пожертвовать почками за эти знания, — говорит он совсем без шуток. — Будет лучше, если мы поговорим где-нибудь в другом месте. Не здесь.       Я нервно закусываю губу, пытаясь придумать, что делать дальше, но взглянув на молодого человека еще раз, отметаю все варианты, кроме одного. Кивнув в знак согласия, я аккуратно беру Найла за руку и перекидываю ее через свое плечо, заметив, что он немного похрамывает. Медленно, но верно мы сбегаем из университета, наплевав на пары и преподавателей.

***

      В квартире темно; мы потратили на дорогу много времени. Я включаю свет, надеюсь на то, что здесь прибрано, ведь меня не было дома почти неделю, что я пряталась у Николь. К счастью, все выглядит более или менее приемлемо, поэтому я поворачиваюсь к Найлу, помогая ему переступить порог. На самом деле, я думаю, что он справился бы и без меня, но почему-то считаю себя ему обязанной. Когда мы оба оказываемся в квартире, запираю дверь и, наконец, позволяю себе откинуть капюшон Найла полностью, знакомясь со всеми его ссадинами. Сам Найл моего взгляда не замечает, осматривая мое жилье, прежде чем выдать недоверчивое:       — У тебя ведь нет кошек? У меня аллергия на шерсть.       К счастью, у меня нет ни кошек, ни какой-либо другой живности, поэтому парень уже более расслабленно проходит в гостиную, где будет ожидать меня последующие пять минут, пока я ищу бинт, перекись, все необходимое, чтобы обработать его раны.       — Будет больно, поэтому тебе лучше бы занять себя чем-нибудь. Например, рассказом о том, как ты провел последнюю неделю, — я побуждаю парня начать изливать душу, пока я буду его мучать, на что он утвердительно кивает. — Но для начала скажи, где получил все это.       — У меня длинный язык, как ты знаешь, — усмехается он, казалось бы, совсем не реагируя на боль, когда я приступаю к его поврежденной брови. — И парням из полиции это совсем не понравилось. Я разыграл целое представление, находясь у декана. Наверняка, он подумал, что я под кайфом, потому меня быстро доставили в участок, где я придуривался еще несколько дней.       На последнем слове Найл все же вздрагивает, и я решаю дать ему пару минут, чтобы передохнуть.       — Я не из совсем благополучной семьи, Лара, — признается он, ни чуть не стыдясь своих слов. — Моя мать умерла, когда мне было шестнадцать. Отец постоянно торчал на работе, поэтому я занимался тем, чем не следовало бы. Выплескивал свою подростковую агрессию, совершал мелкие кражи, неделями не выходил из наркотического опьянения. Я достаточно умный, но тогда ума мне явно не доставало, но не суть. Я многому научился за тот период. — Мне удается скрыть свои эмоции большими усилиями, ведь я принимала его за кого-то совсем другого. Тем не менее, я слушаю и боюсь не Найла, а того, что он может сказать в следующую минуту. — У меня были некоторые необходимые вещи, когда я попал в камеру. А еще через некоторое время появился и ключ от архива, который мне удалось стащить. Поэтому спустя пару суток, когда внимание ко мне поубавилось, ненадолго вышел погулять в районе двух часов ночи. Охранники клевали носом, поэтому я был уверен, что не попадусь. Я нашел дело Кэтрин, но времени, но его изучение было не слишком много. Мне известно лишь то, что она до жути боялась крови. В своих показаниях близкие Кэтрин все как один повторяются, утверждая, что девушка не могла даже нормально сдать анализы. Не то, что вскрыть вены. Не думаю, что она хотела избавиться от фобии таким способом.       — Думаешь, это правда? — сглатываю я, не переносящая вид крови практически так же, как и погибшая.       — Не знаю, — признается Найл, покачав головой. — Но патологоанатом заключил, что ее мозг умер раньше, чем это должно было случится при кислородном голодании. Словно она уже была на половину мертва, прежде чем выпустить себе кровь.       Меня все же передергивает. Я слабо усваиваю полученную информацию, но то, что полиция не признается в неоднозначности этого дела, мне предельно ясно. Все не так просто, как им хотелось бы. Так почему расследование завершено? За недостаточностью улик?       — А что насчет этого? — я указываю на кровоподтеки на лице Найла.       — Я не такой скользкий тип, как мне казалось, — смеется он, в то время, как я возвращаюсь к промыванию ран. — В том смысле, что все же попался. Мне ясно дали понять, кто там главный.       Я недовольно качаю головой, стараясь не причинять молодому человеку слишком много боли. Он умолкает, рассказав все, что знал, и мне нечего добавить. Я просто перевариваю каждую крупицу информации, пока у меня не случилось информационное несварение. Единственное, что мне мешает — мягкий взгляд Найла, расслабленно изучающий мои черты, пока я занята его лицом. От этого взгляда по моему телу пробегает легкая дрожь, как если бы на меня смотрел парень, в которого я была влюблена. Мое дыхание немного сбивается, и я боюсь, что следующим этапом будут мои красные щеки, но этого не случается. Я беру себя в руки. В какой-то момент мне даже начинает казаться, что я стараюсь выглядеть более привлекательно, нахмурив брови и чаще хлопая ресницами. Сама мысль о таком поведении действует на меня как пощечина, и я повержено вздыхаю, встречаясь с взглядом Найла.       — Я сделала тебе больно? — спрашиваю я, вопросительно приподняв брови от того, что он не сводит с меня своих голубых глаз.       — Немного, — он очаровывает меня улыбкой, и я уже жалею, что вышла на этот визуальный контакт.       Все же краснею, но упрямо продолжаю свое дело, переходя на саднящую губу молодого человека. Все становится еще хуже. Я стараюсь думать о том, что мгновение назад мы говорили об убийстве и о темном прошлом Найла, но буквально слышу, как его губы шепчут «забудь».       — Я видел тебя такой лишь однажды, — произносит он, не стирая этой опасной для меня улыбки со своего лица. — На первом курсе. Когда ты впервые опоздала на пару. Это была культура речи и профессор Коул сделал тебе выговор, но ты выглядела так, словно готова обсыпаться мукой в следующий момент.       — Не шевели губами, пожалуйста, — максимально спокойно прошу я, желая сменить тему. — Есть ли еще какие-то раны, которых я не вижу? Молчи, просто покажи, если есть.       Этим я надеюсь пресечь в конец смущающего меня парня, но он совершает то, что буквально втаптывает меня в собственную толщу глупости. Черная толстовка летит в сторону, и я вижу большое желтовато-фиолетовое пятно, протягивающееся от его ребер до тазовой кости. Оно сильно отличается от молочной кожи на не пострадавших участках. И я дотрагиваюсь до нее, впитывая тепло мужского тела.       — Неплохо, — тяжело вздыхаю я, проводя пальцами по выпирающим ребрам. — Я не думаю, что справлюсь с этим. Будет здорово, если ребра вообще не сломаны.       — В больницу я не пойду, не надейся, — тут же отрезает Найл, убирая мою руку.       — Но что, если твои ребра действительно сломаны?! — восклицаю я. — Ты…ты можешь усложнить все еще больше. Ты можешь повредить легкое или…       — Лара, — предупреждает Найл, но я не успокаиваюсь, продолжая читать ему нотации.       На самом деле, мне удается произнести лишь пару слов, прежде чем его теплые губы заткнут меня. Кто-то щелкает выключателем в моей голове в этот момент, и я закрываю глаза, позволяя его языку проникнуть в мой рот. Он просто ломает мою защиту вдребезги, целуя так аккуратно и нежно, владея ситуацией и мной абсолютно. Движения его губ, рук и тела так удивительно прекрасны, что им можно посвятить отдельные часы описаний. Это отдельный вид гипноза, которым он владеет безупречно. Или же это я так восприимчива к внушению. Что мне нужно сделать, что этот момент не заканчивался? Я бы думала об этом, если бы имела возможность мыслить, а пока я желала лишь одного: продать ему свою душу за те чувства, что он дарил мне прямо сейчас. Но прежде чем я успею это сделать, мой разум проясняется. Все случается мгновенно, совсем так же, как и началось. И я отстраняюсь, смотря на молодого человека широко распахнутыми глазами.       — Я думаю... думаю, у меня есть мазь, которая поможет избавиться от этого, — быстро тараторю я, указав на синяк Найла, прежде чем скрыться в ванной.